Сквозь девять кругов Ада я вижу Рай

      Утро наступило для Гермионы внезапно, словно в ее сознании переключили какой-то невидимый тумблер. Она широко распахнула глаза и уставилась в полумрак, боясь шевельнуться. Боясь нарушить идиллию, в которую за ночь вросла всем телом и душой — Драко обнимал ее за талию и мирно спал, прислонившись губами к ее кудрявой макушке. Тело его было на удивление теплым, дыхание — ровным и глубоким, а близость настолько пьянящей, что в какой-то момент Гермионе захотелось снова закрыть глаза и нырнуть в дремоту, надеясь, что весь ужас предыдущего дня возьмет и сам собой развеется. Однако правда все еще оставалась правдой: отсчет выделенного ей времени уже давно начался, и каждая минута промедления — это была украденная минута у самой себя. Поэтому полежав рядом с Малфоем ещё немного, Гермиона медленно, стараясь не разбудить его, выскользнула из тепла мягкой постели.       Наспех одевшись, она аккуратно приблизилась к спящему Драко. Жадно блуждая глазами по всей мужской фигуре, до пояса скрытой в шелковых простынях, Грейнджер вела с собой настоящую внутреннюю войну, в которой она так или иначе выходила проигравшей. Сил в итоге хватило лишь на то, чтобы остановиться где-то в полуметре от кровати и замереть в нерешительности, не позволяя рукам сделать ни единого лишнего движения.       Тяжело…       Одному Мерлину было известно, как сильно ей хотелось к нему прикоснуться. Провести ладонью по его белоснежным волосам, по шее, подбородку, ощутить под пальцами чуть суховатые губы и запомнить его таким — настоящим, беззащитным …спокойным. Однако стоило ей податься совсем немного вперед — и решительность ее едва не дала трещину размером с Великий каньон.       Опасно.       Еще одно неловкое движение — и она покорится своим желаниям. Пойдет наперекор разуму, посмеет подвести того, кому — Мерлин, спаси! — дала искреннее обещание помочь. И пусть Грейнджер всегда была антиподом безрассудству, последние ее поступки нельзя было назвать поступками уравновешенного человека. В этот раз ценой одной крохотной ошибки могла стать его, Драко, жизнь. Поэтому собрав остатки своей воли в кулак, Гермиона тяжело выдохнула и тихо выскользнула в безлюдный слизеринский коридор.       Солнце едва успело окрасить горизонт. Вне подземелья царил полумрак, разбавленный скудным светом, лившимся из высоких узких окон. Вокруг не было ни души, и только одна лишь гриффиндорка нарушала своими быстрыми шагами атмосферу покоя, в который все еще был погружен сонный и окутанный осенней прохладой Хогвартс.       С момента, когда за спиной закрылась тяжелая дубовая дверь ее комнаты, не прошло даже получаса, а весь мир Гермионы уже успел сузиться до размеров крошечной горошины. Теперь, когда Драко оказался на безопасном расстоянии, поверить в то, что произошедшее оказалось случайностью, было гораздо проще. Теперь она действительно не могла представить, как ее посетила нездоровая мысль, что Малфой к ней неравнодушен. Почему в итоге она угодила в ловушку, из всех людей на земле выбрав того, кого никогда на самом деле не существовало? И почему все-таки предпочла принцу дракона, хотя прекрасно знала, что это смертельно опасно…       Гермиона застыла посреди комнаты, не зная, за что хвататься в первую очередь. Впереди все еще ждала задача, которая грозилась раздавить ее своей тяжестью, словно жалкую блоху. И что самое ужасное — на поиск решения оставалось всего ничего, несчастные тридцать шесть часов.       «Жалкая слабачка…» — мысль била набатом в ее голове, подавала сигналы бедствия, громко трезвонила о своем присутствии в уголках разума, пока окончательно не заполнила собой измученное сознание. Гермиона глядела в окно и не видела окна. Глядела на кровать и не видела кровати. Она бегала глазами из угла в угол, не замечая ничего, кроме безликих серых пятен, которыми была наполнена ее крохотная спальня, и рискуя в любой момент свалиться на пол от бессилия…       В чувство ее привел лишь громкий стук и резкий толчок, от которого дверь в комнату едва не слетела с петель. В широком проеме, лохматая и запыхавшаяся, стояла Панси Паркинсон и взирала гриффиндорку совершенно безумными глазами.       — Грейнджер! — громко крикнула она и влетела внутрь, словно не замечая, что хозяйка комнаты так и осталась стоять к ней спиной. — Уже не спишь? Отлично! Ты должна на это взглянуть. Клянусь, ты ни в жизнь не догадаешься, что я нарыла в библиотеке!       — Мне сейчас не до этого, Паркинсон.       Слова Гермионы прозвучали тихо и ядовито, словно шорох гремучей змеи. От холода, сквозившего в них, стекла в помещении едва не покрылись инеем. Растерянная Панси быстро встряхнула головой, полагая, что все это ей просто показалось.       — Да нет, послушай, Грейнджер, — она ткнула пальцем в книжонку, которую все это время прижимала к своей груди. — Мне кажется, тут есть ответ на нашу с тобой задачку со звёздочкой. Я херову тучу времени потратила, но всё-таки его отыскала! — Паркинсон спешно развернула книгу. Ту явно не раз читали в одном и том же месте, поэтому она послушно раскрылась на нужной странице. — Это оригинал текста заклятия, которое ты использовала для создания зелья регенерации. И написан он изначально не на латыни, а на лилиуме — языке лесных жителей, который по преданиям использовали для кодировки самых редких и сложных медицинских заклинаний. Эльфы и лепреконы никогда не любили делиться своими знаниями с людьми — только с избранными. Поэтому лилиум среди колдомедиков знали лишь единицы. И не факт, что знали хорошо.       Руки Панси задрожали от предвкушения. И хотя Гермиона все еще стояла к ней спиной, слизеринку аж распирало от желания удивить ее, поэтому она суматошно обогнула собеседницу и встала перед ней, все ещё тыкая пальцем в старую, как сами письмена, книгу.       — Естественно, заклинание переводилось десятки раз, и на один из таких переводов ты и наткнулась два месяца назад. Он в принципе неплох, за исключением малюсенькой детали — одно спорное слово исказило суть ритуала. Сделало его… как бы это сказать… кастрированным, что ли. — Паркинсон фанатично улыбнулась. — Это слово «ahhjaar». Даже произнести трудно, Мерлин его побери. На латынь оно было переведено со значением «живой, одухотворенный», однако в других переводах встречаются разные версии — «чистый», «непорочный», «подлинный» и даже «достойный милости». И тут я подумала — что если вместо крови «живого» существа ты должна была взять кровь «чистого» существа? Что если для ритуала тебе нужна кровь чистокровного волшебника, а не твоя? Это объяснило бы, почему в последние годы зелье готовили так редко. Аристократы обычно не выстраиваются в очередь, чтобы поделиться с кем-то своей драгоценной кровью, — Панси хихикнула и едва не подпрыгнула от возбуждения, вытаращив на Гермиону свои огромные глаза-омуты и ожидая, что та взорвется возгласами восхищения или, как минимум, здорово удивится тому, что услышала. — Ну так что, как тебе находка? Я молодец, скажи?!       Но гриффиндорка продолжала стоять прямо, не сводя со своей партнёрши тяжёлого осуждающего взгляда, под которым любому захотелось бы провалиться под землю. И под этим взглядом Панси вдруг инстинктивно сжалась в комок — настолько она почувствовала себя странно и неуютно.       — Эй… — уже менее уверенно проговорила она, — ты чего так смотришь на меня, а? Ты вообще слышала, что я сказала? — Паркинсон щёлкнула пальцами перед лицом собеседницы, чувствуя неладное, но все ещё надеясь, что Гермиона просто притворяется. Что сейчас она взорвется своим громким раздражающим смехом и обязательно похвалит ее. Похвалит, ведь она столько времени и сил потратила, чтобы найти причину их постоянных неудач. Она старалась, черт возьми! Это не могло остаться незамеченным! — Тебе нужен волшебник, который входил бы в касту двадцати семи. И вот отличная новость номер два — он у тебя есть! Можешь взять мою кровь для ритуала, колдовать ведь я все равно не могу. А так хоть как-нибудь буду полезна.       — Почему не можешь, Панси?       — Эм?..       — Колдовать, — гриффиндорка сделала полшага вперед, не сводя с Паркинсон пристального взгляда. — Если с твоих слов все так просто — почему ты не можешь сама провести ритуал? Получить зелье регенерации и легко забрать все лавры себе. Зачем тебе так нужна моя помощь?       — Ну мы же… вроде как… — слизеринка тревожно отступила и упёрлась спиной в письменный стол. Она продолжала вглядываться в лицо Грейнджер и больше не видела в нем ни добродушия, ни искренности, ни заботы, к которым за столь короткое время успела привыкнуть. На нее взирали два холодных карих глаза, наполненных презрением и жаждой справедливости — и душа Панси медленно перекочевала из грудной клетки куда-то в желудок. Тело ее тут же обдало волной страха и адреналина.       Да нет…       Быть этого не может. Она не могла обо всем догадаться. Да и откуда, черт его дери?!       — Раньше я думала, что ты не колдуешь, потому что боишься, — голос Гермионы стал совсем тих, но от этого его острота и пронзительность лишь возрасли. — Я думала, что война оставила на тебе бо́льший отпечаток, чем ты была готова признать. Считала, что таким образом ты наказываешь себя за выбор отца и матери. Я смотрела, как ты сама себе завязываешь шнурки, чистишь пятна на мантии, как старательно увиливаешь от ответов на занятиях… Все это было немного странно, но я думала, что понимаю истинную причину, и терпеливо ждала, когда ты сама решишься мне обо всем рассказать. — Гермиона улыбнулась одними лишь уголками губ. — Но все оказалось гораздо прозаичнее, правда ведь, Паркинсон? Истина лежала на поверхности, и только я, глупая, ее не замечала, наивно сочувствуя тебе и придумывая сложные аргументы в твою пользу. Например, что мы не несем ответственности за поступки наших предков — только за свои… Однако как же я ошибалась. Это не ты решила оградить себя от магии. Это магия покинула тебя в обмен на один очень ценный подарок.       Слизеринка нервно сглотнула и так сильно сжала ладонями края письменного стола, что пальцы ее побелели. Она не верила своим ушам — как Гермиона догадалась обо всем? Почему так быстро? Почему именно тогда, когда Панси ещё сама ничегошеньки не успела разузнать и была абсолютно не готова держать перед ней ответ?       И главное — что ей теперь со всем этим делать?!       — Не верится, что ты так дёшево оценила свои чары, Паркинсон. Порция приворотного зелья — маловато для наследницы одной из двадцати семи самых могущественных семей волшебного мира. Ты явно продешевила.       Испуг на лице Панси сменился разочарованием — и в этот момент сердце Гермионы окончательно упало. Ведь то, что ей накануне сказала Дафна, действительно оказалось правдой. И если до этой минуты гриффиндорка хоть каплю сомневалась в ее словах, то стоило взглянуть в отрешенное бледное лицо напротив, как последняя искорка надежды угасла, оставив по себе лишь мрак, холод и чувство полной беспомощности.       Все эти их посиделки допоздна в ее комнате… Все часы, проведенные на берегу Черного озера, и все разговоры, которые, казалось, сделали их на пару дюймов ближе друг к другу, оказались ничем иным, как желанием взбалмошной Панси понаблюдать за результатами своей маленькой шалости. Причем понаблюдать с максимально близкого расстояния, чтобы вдоволь повеселиться над тем, как растут ее чувства к человеку, которому она была не дороже придорожной пыли.       — Гермиона, я…       — Держи рот на замке. В отличие от тебя я свои силы не продавала на базаре за бесценок. Моя рука может ненароком дрогнуть, — Грейнджер молниеносно выхватила палочку и приставила ее к шее собеседницы. — Ты далеко не ангел, Паркинсон. Да и я хороша — оказалась в достаточной степени идиоткой, чтобы позабыть, с кем связалась. Рон был тысячу раз прав насчет тебя. Паразиты, как ты, не способны на искренность. Все, что они умеют — это использовать других в своих целях. Такова их мерзкая суть.       — Зелье не предназначалось Драко! — Панси часто заморгала, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский ком. — Я купила его для…       — Нотта, я знаю, — перебила ее гриффиндорка, все еще держа незваную гостью под прицелом, — разве это что-то меняет? Ты чудом не испоганила судьбу Тео, но зато здорово подставила меня и Малфоя — какое из двух зол тебе здесь кажется меньшим? Как по мне, оба чудовищны. И хоть твои друзья так не считают, ты заслуживаешь самого сурового наказания за то, что натворила. Будь моя воля — это наказание было бы приведено в исполнение прямо здесь и сейчас.       Палочка коснулась неистово пульсирующей яремной вены. Гневно-отчаянные карие глаза схлестнулись в поединке с перепуганными зелеными и… Паркинсон неожиданно сдалась. Густая челка медленно опустилась и до половины скрыла мертвецки бледное лицо. Привычная для нее защитная реакция всё-таки взяла верх.       — Ну же, оправдывайся! — неожиданно прокричала Грейнджер, которая рассчитывала услышать хоть что-то, что сделает преступление Панси не таким ужасным. — Скажи, что не хотела мне зла! Скажи, что это случайность, что все произошло не по твоей воле, и что ты каждую гребаную секунду желала рассказать мне правду! Давай, говори, защищай себя! Защищай же, ты, бестолковая, глупая, ни на что не годная…       — И ты поверишь мне? — Девушка резко схватилась за кончик направленной в ее сторону палочки. — Я же по глазам вижу, что ты давно осудила меня и признала виновной по всем пунктам — так зачем тебя разубеждать? В конце концов, кто-то должен быть виноват во всем этом дерьме, и я абсолютно не против, если собак спустят на меня. Всем только легче станет, когда меня упекут в тюрьму. Все равно ведь нахер никому не нужна…       — Дура! Я же доверяла тебе! — Гермиона едва сдерживала себя чтобы не схватить безмозглую Паркинсон за плечи и хорошенько не встряхнуть. — А ты в это время веселилась, наблюдая, как Драко сходит с ума! Ты все знала с самого начала и все равно позволила мне думать, что он… что мы с ним… Мерлин! Ты просто смолчала, Панси! Смотрела, как нам обоим становится с каждым днем все хуже — и при этом не сделала ни-че-го, чтобы не допустить непоправимого!       — Думай как хочешь, — раздраженно бросила слизеринка и нелепо утерла нос рукавом. Она хаотично искала какие-нибудь слова, которыми смогла бы перекрыть поток летящих в нее дурацких аргументов, однако чем больше искала, тем больше убеждалась, что они не такие уж и дурацкие. Ей до безумия хотелось доказать долбанной всезнайке, что она искренне не желала ей ничего плохого, что до последнего не замечала перемен в ее отношении к Драко… Но в итоге ни одно оправдание не показалась ей хоть сколько-нибудь достойным. Мысли на этот счёт выглядели жалко, а в голове все всплывали и всплывали случайно оброненные слова, от которых у нее подкашивались ноги, немели руки и шея, поочередно захлебывались в кислоте все внутренние органы.       «Паразиты не способны на искренность.       Рон был. Тысячу. Раз. Прав»       Гриффиндорка отступила назад и опустила ладонь, стараясь не обращать внимание на то, как гудит ее разбушевавшееся сердце. Мозг продолжал бить в колокола и твердить, что нельзя терять драгоценное время, что для этого еще найдется момент, что не сейчас, не сейчас — не сейчас, черт возьми! — ей думать о подобном… Но язык сам произнес то, что произнес.       — В этом болоте лжи и лицемерия хоть раз имей смелость сказать мне правду, Панси. Была ли хоть секунда, когда я не являлась для тебя подопытной крысой? Хотя бы миг, когда ты воспринимала меня не как патрона, героиню войны или конкурента из факультета Гриффиндор… Скажи, хоть раз за все это время ты смотрела на меня, как на своего друга, а не как на врага?       В комнате воцарилась глубокая, абсолютная тишина, в которой каждый случайный шорох бил по ушам, причинял дискомфорт, заставлял сердце стучать все чаще и чаще. Секунды ползли, словно скользкие улитки, пульсируя на висках и запястьях едва различимой тупой болью. Гермиона напряжённо ждала ответа, внимательно вглядываясь в фигуру перед собой. Однако, вопреки ее надеждам, Паркинсон уперто продолжала хранить молчание. Она по привычке спряталась от всего мира за густой копной волос, а затем, посчитав разговор оконченным, резко направилась к выходу, оставив все вопросы Грейнджер мрачными тучами висеть над ее же головой.       Гермиона обессиленно опустилась на пол, уставившись перед собой невидящим взглядом и не веря, что ещё один человек, которого она рискнула подпустить к себе, цинично ею пренебрег. И как бы она ни старалась убедить себя, что от носителя зелёного галстука нельзя было ожидать ничего другого, дурацкое сердце — разрази его гром! — напрочь отказывалось воспринимать произошедшее.       Ну а Панси, нажав на дверную ручку, одними лишь губами прошептала то, что так и не решилась сказать гриффиндорке в лицо.       «Всегда.       Каждую секунду, которую мы провели вместе, я считала настоящей, Грейнджер»       А затем дверь тихо затворилась.       И Гермиона снова осталась одна.

*****************

      Этаж. Переход. Лестница. Вереница знакомых дверей в кабинеты. Однообразные серые стены, увешанные все ещё сонными портретами — и снова очередной этаж… Паркинсон летела по коридорам с такой скоростью, будто за ней гналась сама Смерть.       Она не знала, от чего ей хотелось убежать больше всего — от риска снова предстать перед кем-нибудь зареванной, от укоризненного и наполненного болью взгляда Гермионы или от своей собственной вины перед ней. Впрочем от последнего ей бы вряд ли удалось уйти — свою вину она носила глубоко в себе вот уже несколько недель. И прямо сейчас это озеро вышло с берегов, затопив солеными водами все ее нутро до краев — не выплыть, не спастись, не удержаться…       Один коридор сменялся другим, лестницы переправляли ее с места на место, открывая новые горизонты для побега, а ноги не уставали нести ее куда-то совершенно бесцельно — потому что просто нужно было нести. Панси знала, что если остановится и начнет думать о произошедшем — сойдет к чертовой матери с ума. Голова ее треснет, расколется надвое, не вынеся внутреннего давления. Поэтому даже несмотря на влажную пелену перед глазами она продолжала мчаться что было сил — туда, где был воздух, где можно было дышать, а не давиться невыплаканными слезами. Где было тихо и одиноко. И абсолютно никого, кому она могла бы навредить.       К виадуку над черным озером.       Выбежав на улицу и жадно вдохнув морозный воздух, слизеринка осознала, что на ней нет ничего, кроме рубашки и юбки. Она так спешила сегодня к Гермионе, так хотела поделиться этой глупой радостью, что даже мантию забыла надеть. Холод пробрал ее до мозга костей, резанул острым ножом по коже, но возвращаться в душные стены, наполненные теми, кому она могла ненароком причинить вред одним только своим существованием, совершенно не хотелось. Гораздо легче было тут, между небом и землей, где в такую рань не встретишь ни души.       Вот и славно.       Вот и славно…       Ей вовсе не помешало бы побыть наедине с собой.       Панси робко зашагала к середине моста, время от времени ежась от пронизывающего ветра. Мысль о том, что через полчаса нужно будет возвращаться обратно, идти на занятия и делать вид, что ничего не произошло, вызвала у нее тошноту и глубокое отвращение. Как она сможет приблизиться к людям, зная, что опасна для них? Как теперь сможет разговаривать, касаться их, сидеть рядом, если в любой момент рискует снова превратиться в паразита, которому суждено причинять боль?             Ведь паразиты вредят тем, к кому привязываются, без кого не мыслят своей жизни, от кого всецело зависят. Паразиты уничтожают их без зазрения совести, сжирают целиком, переваривают и выплевывают остатки — и в итоге все равно остаются одни. Таким, как она, вообще не стоило бы создавать никаких связей, ведь рано или поздно им все равно суждено было обернуться в прах. И на этом пепелище не оставалось ничего, кроме боли. Боли и горького осознания того, что ты сломана, неисправна. Ты не в состоянии сделать счастливым ни-ко-го, в особенности тех, кто с тобой рядом. Так зачем тогда пытаться?       Зачем подвергать опасности всех, кто сейчас мирно спит в своих постелях?       Шаг…       Зачем возвращаться туда, где ее никто больше не ждет?       Резкий прыжок вверх…       Ради чего ей теперь открывать глаза каждый гребаный день, если все, что она несёт в этот мир — это страдание, ненависть и разруха?             Медленный поворот…       — Не смей!       Голос прозвучал где-то позади, прямо за ее спиной. Какой-то слишком знакомый, встревоженный и очень-очень печальный. Она ему тоже причинила боль или, может, как-то обидела? Почему в нем столько отчаянья и страха?       — Даже не думай, Паркинсон! Стой где стоишь!       Слизеринка уже практически не различала слов из-за яростного ветра, который свистел в ее ушах. Она чувствовала, что пальцы, охватившие перила виадука, на которых она уселась, начинают коченеть. Девушка прислонилась к опорной башне головой и печально посмотрела в глубокую черную воду.       — Панси, прошу, дай мне руку!       Этот голос… он кажется таким искренним и участливым. Неужели она снова стала причиной чьих-то страданий? По глупости, по незнанию или опять из-за своей отвратительной истинной сущности? Память совсем стала ни на что не годной.       Может, подать ему руку? Только зачем, если можно протянуть ее в небо и стать хоть немного ближе к солнцу? А значит — к настоящему свету и теплу, которых в ее жизни всегда было ничтожно мало.       — Годрик всемогущий, не наклоняйся вперед! Я медленно подойду к тебе — только не двигайся, Панси!       Чего разорался так? Чего раскомандовался? Ему наверняка не понять, что это ради его же блага! Там, внизу, ей наверняка будет хорошо. Там она будет одна — значит, никогда и никому больше не сможет причинить боль. Ну а одиночество… ей к нему не привыкать, в конце концов. Так что пусть даже не думает приближаться.       Неистовый ветер превратил всегда тщательно уложенные черные волосы в воронье гнездо — и слизеринка грустно улыбнулась этой мысли, представляя, как нелепо сейчас выглядит в глазах незнакомца. Она вдруг подумала, что неплохо было бы узнать, кто застал ее в таком непотребном виде. Сказать ему, что не стоит так о ней беспокоиться. Никому больше не стоит ни о чем беспокоиться — с этого дня Хогвартс сможет, наконец, выдохнуть с облегчением. Просто нужно набраться смелости и сделать один крохотный шаг…       «Потому что ты заслуживаешь самого сурового наказания за то, что натворила, Паркинсон. Ты бестолковая, глупая, ни на что не годная…»       Мразь.       Стерва, каких мало.       Самая последняя сволочь.       Никчемное существо — без сути, без цели существования, без прошлого и будущего, не знающее ни дружбы, ни любви, ни верности.       Ты паразит, Панси. Жалкий, ни на что не годный паразит.       Тело медленно подалось вперед, руки оторвались от перил, а голова стремительно закружилась, словно от бокала вина или огневиски. Лицо пронзили тысячи морозных игл, и стало легко-легко, будто она была птицей, которая вот-вот расправит свои огромные крылья. И пусть миг полета будет для нее совсем кратким — по крайней мере, он все-таки будет!       Хотя бы один единственный раз…       Раздался чей-то громкий вскрик, а затем две крепкие руки схватили ее сзади и одним резким движением втащили назад. Туда, откуда так яростно хотелось сбежать. В этот ужас, в этот ад, переполненный теми, кто был в опасности, пока она жива! Панси застонала от разочарования, завыла от безграничного горя и всем весом повалилась на что-то мягкое и теплое. На что-то живое, что, к тому же, прижимало ее к себе мертвой хваткой. Сдвинуться с места не было никаких шансов — слишком сильным был ее противник. Девушка медленно приподняла голову и перед ее затуманенным взором в лучах наступившего рассвета сверкнули золотые локоны, которые всегда были так аккуратно заправлены за ухо, а теперь растрепались и прилипли к бледной щеке.       Грудь под ней часто вздымалась и опускалась, подрагивая на каждом выдохе. Рон резко поднялся, быстро сбросил с себя теплую осеннюю мантию и завернул в нее слизеринку, словно в кокон. Затем он оперся спиной о перила виадука, одним движением усадил Паркинсон к себе на руки и крепко прижал ее к груди, зарывшись лицом в растрепанные волосы.       - Успел. Мерлин всемогущий. Ты цела…       Этот шепот внезапно привел Панси в чувство. Она завертелась, задергалась, будто одержимая, пытаясь высвободиться из крепкого захвата, однако это не принесло никаких результатов. Рон изо всех сил сдерживал ее, а слизеринка отчаянно сопротивлялась — где только силы взялись после пережитого — не прекращая вырываться и стонать, словно пребывая в каком-то зацикленном кошмаре.       — Ну же, успокойся! Я не причиню тебе зла!       — Ты не понимаешь! — прокричала та в ответ. — Это все я! Это я причиняю людям боль, это я чудовище! Если не отпустишь — я и твою жизнь уничтожу, как сделала это с ними! Это я — зло!       — Никакое ты не зло! — Рон взялся ладонями за практически обескровленные щеки и заставил девушку взглянуть себе в глаза. — Я не знаю, за что ты себя так коришь, но ты точно не зло, Панси. Знаешь, кого я вижу перед собой? Человека, который ошибся и искренне в этом раскаивается! Настолько сильно, что боль от незнания, как все исправить, перевешивает в нем желание жить. Зло! Так! Не поступает! И что бы ты ни натворила — это не делает тебя достойной подобного конца!       — Дешевка…       — Что?       — Неудачница, лентяйка, пустое место!       — Мерлин, да что ты такое несёшь?!       — Я паразит, не достойный помощи! — Паркинсон громко всхлипнула, по щекам ее заструились слезы. — Пустоголовая идиотка, которой пользуется всякое мудачье, а потом бросает где-нибудь под забором! Я шлюха, с которой противно не то что говорить — одним воздухом дышать… Я бестолочь, тупица, подержанная машина со свалки! Или скажешь, что все это не твои слова, Уизли?! Ну же, отвечай — не твои?!       Слизеринка отчаянно застонала, в очередной раз попытавшись вырваться из крепких объятий — тщетно. Рон был решителен и непреклонен, не давая ей сделать ни одного лишнего движения — лишь убрал непослушные черные пряди волос со лба, чтобы те не мешали ему смотреть на раскрасневшееся от напряжения лицо. Такое знакомое и такое новое одновременно… лицо Панси Паркинсон.       Девушки, с которой он вел себя в последний год, как самый настоящий мудак.       Калечил ее каждый раз, когда открывал свой поганый рот. Знал, что как-то уж слишком жесток и придирчив к ней, что порой она не заслуживала столь агрессивных нападок, которым он ее подвергал. Но при этом ни на грамм не уменьшал своего давления, а наоборот — усиливал его, наращивал взаимную неприязнь, вымещая на ней свое дурное настроение. Конечно, ведь думать, что Паркинсон сделана из железа и стали было гораздо проще, чем попытаться ее понять. Поэтому Рон ежедневно с огромным удовольствием резал ее без ножа, вызывая ее на кровавый бой каждый раз, когда их взгляды пересекались.       И все эти месяцы она, такая маленькая и хрупкая, потрясающе стойко держала его удар.       — Прости меня, — гриффиндорец аккуратно стер большим пальцем одинокую слезу с покрытой багровыми пятнами щеки. — Прости, я даже представить себе не мог, что мои слова так сильно тебя задевают. В моей жизни в последнее время произошло столько всякой херни, что я не знал, куда деть свою злость. И тебе, судя по всему, здорово от меня досталось. — Панси замерла, широко раскрыв глаза и откровенно не веря собственным ушам. — Я поставил тебя в один ряд с другими засранцами из Слизерина, но не потому, что ты так же испорчена, как они. А потому что остроумна, язвительна, хитра и, черт возьми, красива — разве можно было пройти мимо тебя, при этом не задев? Поверь, наши с тобой перепалки — лучшее что случалось со мной в последние месяцы в этих стенах. Они ненадолго возвращали меня в прошлое, позволяя думать, что ничего не изменилось. Что мы до сих пор такие же, как и прежде — просто стали старше. Но я ошибался, изменилось все. И ты, Панси, тоже стала другой.       Чувствуя, что девушка в его руках перестала сопротивляться и обмякла, Рон, наконец, разомкнул объятия и по привычке приподнял изящный подбородок.       — Как бы там ни было, я не имел права опускаться до оскорблений, потому что никогда не знал тебя достаточно хорошо, чтобы судить. Я позабыл, что передо мной девушка, а не соперник. И пусть она резка, груба, порой матерится хуже сапожника и может послать к черту сорока разными способами — она не заслужила подобных унижений… Ты перестала держать планку, Паркинсон. Перестала острить и спорить, все больше стала плакать и молчать — и я, наконец, понял, из-за чего. То, что меня веселило и придавало мне энергии, тебе делало по-настоящему больно. Каждое мое слово достигало твоей души, а значит, она у тебя всё-таки была. Как есть и до сих пор. Именно поэтому ты — не зло.       — Ты не думаешь так на самом деле. Не верю…       — Читай по губам, — перебил ее Рон, боясь, что если потеряет нить мысли, то окончательно запутается и не доведет задуманное до конца. — Я никогда не был прав в отношении тебя. Может, ты и оступилась, свернула не туда, но это только лишний раз доказывает, что ты человек, а не чудовище.       — Зачем тебе это, Уизли? — охрипшим голосом проговорила слизеринка. — Что тебе от меня нужно? Я не хочу опять этих уз, не хочу верить в твои сказки! Я не хочу снова…       — …страдать? — Рон прислонился своим лбом ко лбу девушки, на миг закрыл глаза и нежно провел тыльной стороной ладони по ее шелковистой коже. — Обещаю, что никогда не заставлю тебя страдать, Панси. Когда будешь готова все мне рассказать, я выслушаю тебя, не перебивая. И не стану осуждать, даже если ты убила, расчленила и закопала кого-то в Запретном лесу. Я буду оберегать твое сердце от того, чего ты так боишься.       — Н-не понимаю, о чем…       — …от тебя же самой. От твоего страха быть снова брошенной. И от чувства одиночества, которое привело тебя сюда сегодня. Обещаю, ты никогда больше не останешься одна.       Рон приник губами к уголку ее губ и замер, боясь двинуться дальше. Будто бы спрашивая у нее этим жестом разрешения — можно ли большего? И сходя с ума от того, что девушка сама подставила губы под поцелуй — мягкий, томный, нежный… Чувственный и сладкий, как глоток воды в невыносимый зной. Безумно долгожданный с того самого момента у палаты Малфоя, где Уизли в одну секунду понял, что держит в руках человека, которого действительно хочет защищать, а в другую — что этому человеку, возможно, нахрен не нужна его защита.       С тех пор он тысячу раз пообещал себе не приближаться к ней. Не идти на поводу у жалости, не испытывать судьбу, не ждать, когда его в очередной раз смешают с пылью. И вот теперь он целует ее снова, мысленно благодаря небесные силы за то, что оказался в нужное время в нужном месте.       Ему бы стоило сейчас бежать от нее подальше. Отдать ее в руки Помфри и забыть о произошедшем раз и навсегда, пока еще не поздно… Но девушка в его объятиях все еще дрожала, как лист на ветру, и так крепко обнимала его за шею, что двигаться не хотелось совершенно.       — Ты странная, Панси Элоиза Паркинсон. И, кажется, мне это чертовски нравится. Нравится то, какая ты есть на самом деле — громкая, эмоциональная, резкая. В чем-то слабая, а в чем-то непоколебимая, как скала. Я сильно перед тобой виноват, поэтому прошу лишь об одном — позволь заботиться о тебе. Позволь просто быть рядом — клянусь, я ничего не потребую от тебя взамен. Пожалуйста, Панси… дай мне шанс тебя вылечить.       Слизеринка затаила дыхание и сперва даже не нашлась, что ответить на слова, которых ни разу в жизни не слышала в свой адрес. Она до сих пор не верила в происходящее, судорожно выискивая какой-нибудь подвох. А затем инстинктивно съежилась, ожидая, что несносный Уизли засмеется ей в лицо и скажет, что все это — хорошо продуманный розыгрыш. Блеф, подстроенный им, чтобы посмеяться над ее наивностью. Однако тот продолжал терпеливо ждать и смотреть на нее со смесью горечи и надежды, в которых было что-то болезненно-правдивое. Что-то теплое, нежное, близкое, без чего Панси больше не представляла свой завтрашний день. Она в очередной раз всхлипнула, машинально утерла нос рукавом и неожиданно для себя едва заметно кивнула, тут же засмущавшись и зарывшись лицом в широкой груди, пахнущей чем-то цитрусово-древесным.       Лишь когда ее, словно пушинку, подхватили на руки и понесли куда-то, где не было так холодно и сыро, на девушку, наконец, снизошел необъятных размеров покой. С души внезапно свалился огромный камень, а ноги и руки стали тяжелыми, как огромные сырые поленья. Рон что-то взволнованно бормотал об обходных дорогах в его комнату, тревожился о том, что ей скажут или сделают другие слизеринцы, если случайно увидят их вместе. Только Панси внезапно стало до чертиков безразлично, кто и что подумает на этот счет. Пусть болтают что хотят. И пусть каждый из них знает, что отныне ее есть кому защищать.       Все эти мысли и мерный шаг несшего ее человека убаюкивали Паркинсон. Последнее, о чем она успела подумать более-менее осознанно — это как сильно, оказывается, бордово-золотой галстук подходит к медно-медовым волосам.       К моменту, когда Уизли уложил ее в свою постель и накрыл парой одеял, слизеринка уже крепко спала. Она всю ночь корпела над переводами заклинания, и измученное трудом и стрессом тело просто-напросто выключилось, наплевав на то, что учебный день только-только начался. Ну а Рон, промерзший до последней нитки и не желающий расставаться с Паркинсон ни на секунду, нырнул под одеяло вслед за ней. И вместо того, чтобы собираться на очередную скучную лекцию по прорицаниям, обнял Панси за талию и притянул ее к себе, ласково поглаживая скульптурную спину и едва заметно целуя темноволосую макушку.       Ему еще предстояло хорошенько разобраться в том, что толкнуло эту безбашенную девчонку на поступок, от которого он едва не поседел в свои неполные девятнадцать. А еще обязательно нужно было выстроить с ней совершенно иной стиль общения — новый, без взаимных колкостей и издевок — что виделось ему не такой уж простой задачей.       Но все это — потом.       А сейчас они просто немного вздремнут в объятиях друг друга — живые и невредимые. Только вдвоем, в безопасности, всецело растворяясь в тепле и уюте его комнаты и совершенно не задумываясь, что произойдет позже, после их пробуждения.       Что ж.       Учитывая все обстоятельства, не самое худшее начало нового дня.

*****************

      То, что вторник у него не задался, Драко понял с первых минут после пробуждения, не ощутив рядом с собой теплого тела и осознав, что это тело в очередной раз от него убежало (причем на сей раз — хер знает по какой причине). Этот факт не на шутку взбесил Малфоя, и он потащился на занятия с твердым намерением убедить святой Гриффиндор никогда больше с ним так не поступать. Не только из-за неприязни Драко к тру́сам, но и потому, что трюк с исчезновением в исполнении Грейнджер всегда скрывал за собой некую недосказанность и опасность. Ведь ранее за каждым таким побегом стоял определенный таракан в слишком уж умной кудрявой башке. И Драко ни в какую не хотелось верить, что сегодня все пошло тем же анальным путем.       Н-да, этой девчонке определенно не хватало в мозгах какого-нибудь выключателя. Ее привычка все анализировать играла с ней злую шутку, а теперь еще и доставляла неудобства лично ему, потому как Драко совсем не планировал провести это утро один. А в итоге все равно пришлось.       Уже сидя в аудитории, слизеринец лениво бросал взгляды на сокурскников и строил догадки о том, как каждый из них среагирует на их с Грейнджер неожиданный союз. Он с нетерпением ждал появления гриффиндорки, чтобы сгрести ее в комок и не выпускать до самого конца учебного дня, откровенно наплевав на все косые взгляды. Наоборот — он бы с особым удовольствием понаблюдал за тем, как вытягиваются эти противные рожи, как зеленеет их кожа, а глаза сами собой вкатываются в череп от сюрреализма происходящего. Эти мысли не могли не вызвать у него довольную улыбку от предвкушения будущего представления. Однако когда в аудиторию вошла Трелони и громко хлопнула дверью, знаменуя начало лекции, очередной неприятный сюрприз огрел Драко по голове, вмиг погрузив его из состояния эйфории в состояние полнейшего разочарования.       Гермиона попросту не явилась занятия.       Ни на первое, ни на последующие, хотя Малфой ждал ее, то и дело бросая на входную дверь хмурый встревоженный взгляд. Проживать этот день без нее оказалось до чёртиков скучно, плюс все это дополнилось раздражением, когда Драко понял, что на лекциях отсутствует и сраный Уизли. Воображение тут же нарисовало ему идиотскую картину примирения Грейнджер с рыжим хером, отчего перо в его руке едва не сломалось пополам. Потребовалось не менее двадцати минут, чтобы угомониться, засунуть все нелестные эпитеты себе в глотку, и не сорваться в гриффиндорское крыло прямо посреди лекции, чтобы разузнать, что же все-таки произошло. Каким-то шестым чувством слизеринец ощущал, что причина отсутствия обоих была отнюдь не безобидна.       Кое-как досидев до конца занятий, раздерганный Малфой, в голове которого все ещё роились десятки идиотских мыслей, выскочил из аудитории. Он чувствовал — нет, он знал — что что-то пошло не так. Грейнджер не имела привычки прогуливать лекции. Сколько раз она вообще пропускала учебу за прошедшие несколько лет? Приблизительно ноль с половиной? Если такое и случалось ранее, то оправдание у нее было мощное — либо поиск вонючих крестражей, либо сражение с Воландемортом, либо пытки в Малфой-Мэноре. Одно, блядь, хуже другого.       При мыслях о том, что Гермионе пришлось пережить в стенах его дома, Драко зажмурился и сцепил зубы. Да ну нет. Если бы с ней что-то случилось, очкарик давно бы уже знал. А он сидел на уроках как ни в чем ни бывало, хотя тоже порой косился на входную дверь, будто ожидал кого-то. Но никакой паники, никакого страха в нем не наблюдалось. Хотя, вполне возможно, Поттер и сам нихрена не понимал — просто старался не подавать виду.       Руки Драко мелко задрожали. Он даже не заметил, как на огромной скорости пробежал мимо растерянного Гарри и выскочил из коридора к пролету с разводными лестницами. Ему нужно было спешить, однако мерзкие ступеньки, словно сговорившись, ускользали о него, не давая возможности выйти на нужном этаже. Как и вездесущие кучки противных жужжащих недорослей, которых в этом году наехало в Хогвартс чуть больше, чем семьдесят душ. Малфою пришлось несколько раз пропустить вперед себя сопляков, прежде чем он попал на нужную лестницу, а затем — на нужный этаж.       Ступив, наконец, во владения Годрика Гриффиндора, Драко был готов к чему угодно — найти Гермиону без сознания где-нибудь в углу, узнать о ее похищении или внезапной болезни, застать ее в объятиях противного Уизли или, что еще хуже, понять, что причиной ее поведения является он сам. Однако то, что он увидел в итоге, шокировало его больше, чем все вышеперечисленное вместе взятое.       Узкий коридор с комнатами с обеих сторон был по-ноябрьски мрачен и на удивление пуст. Исключением были лишь два человека, которые стояли у самой стены с широким окном, что позволяло Драко хорошо разглядеть обоих, самому при этом оставаясь незамеченным. Гермиона кивала головой, сосредоточенно опустив глаза в пол. Ее лицо казалось серебристо-бледным, а волосы на фоне этой бледности — практически рыжими, но это однозначно была она, ошибки быть не могло. В какой-то момент юная ведьма отшатнулась от собеседника и громко произнесла:       — Мы так не договаривались, Блейз! Ты дал мне два дня, и я согласилась на твои условия. А теперь ты являешься менее чем через сутки и требуешь немедленного результата!       — Я вовсе не тороплю тебя, Грейнджер, — удручённо ответил ей Забини, ковыряя взглядом подоконник. — Знаю, что задача непростая, но все равно хотел спросить, есть ли какие-нибудь подвижки или зацепки. Я из-за всей этой идиотской ситуации нихрена спать не могу.       — Серьезно? Не можешь спать? Что же тогда, черт возьми, мне говорить о себе?!       Несмотря на издевку в голосе, гриффиндорка выглядела крайне уставшей и измотанной — того и гляди свалится на пол. Блейз хотел было добавить ещё что-то, но благоразумно смолчал, нахмурившись, словно туча. А затем и вовсе сделал то, из-за чего у Драко порядком потемнело в глазах — коснулся ладонью ее плеча, словно подбадривая. Однако вместо благодарности юная ведьма медленно скользнула перед собой потерянным взглядом, смотря не на Забини, а будто сквозь него. А затем резко отстранилась и отвернулась к окну, сделав вид, что заинтересована унылым осенним пейзажем.       — Думаю, что есть один вариант, — уже гораздо тише и покорней произнесла она. — Не знаю, получится ли — ритуал довольно сложный, а времени у меня в обрез. Но если нигде не оплошаю, все должно закончиться завтра вечером. По крайней мере, так я запланировала. Но не забывай — это не гарантия, а всего лишь попытка.       Неожиданно, но внезапный вздох облегчения пронзил пространство холодного коридора и рука слизеринца вновь опустилась на тонкое предплечье, отчего вся хрупкая фигурка перед ним заметено вздрогнула. Он аккуратно наклонился вперед, внимательно изучая бледное лицо и подбирая нужные слова. Однако фантазии его хватило только на скромное «Спасибо» и вместе с ним пафосное «Я твоей должник, Гермиона». Гриффиндорка же никак не среагировала на этот дружеский порыв. Лишь коротко кивнула, а затем сделала несколько решительных шагов назад и скрылась за дверью своей комнаты, демонстративно заперев ее изнутри на ключ.       Забини какое-то время смотрел ей в след, все еще не замечая Драко, который крался к нему беззвучной поступью, словно кошка. И когда он уже был готов покинуть чужое крыло, его шею намертво пригвоздили к стене чьи-то холодные и не по-человечески сильные руки. В саму его душу впилась пара стеклянных глаз, и Блейз впервые в жизни испытал первобытный страх глядя на того, кому ранее был готов доверить не много, не мало — свою собственную жизнь.       — Отвечай коротко и четко, — прошипел злющий, как сотня чертей, Малфой, — какого хуя сейчас произошло?       — Драко… успокойся… — прохрипел слизеринец, ощущая, что ладони вокруг его шеи начинают медленно сжиматься.       — Я спокоен, — серые глаза сверкнули безумием и жаждой расправы, — пока что спокоен. Но ровно через тридцать секунд я вдавлю свои пальцы в твои гланды, если не дашь ответ, какого хера ты касался Грейнджер. Моей Грейнджер.       — Отпусти! — Блейз схватился за сильные руки, тщетно пытаясь отцепить их от своего горла. — Ты задушишь меня, Драко…       — Отвечай, сукин сын, чем ты ее шантажировал, иначе.!       Блейза обуяла паника. Он совершил резкий рывок, однако в ту же секунду противник придавил его шею локтем, и ловушка окончательно захлопнулась. Раздался рваный хрипло-булькающий вдох — и доступ к кислороду был полностью перекрыт. В глазах юноши начало темнеть, в ушах стал нарастать противный звон, конечности его безвольно повисли не в состоянии оказывать сопротивление. И только когда Драко понял, что его жертва теряет сознание, он нехотя разжал руки, позволив ослабевшему телу с шумом повалиться на пол. Забини корчился от боли у ног своего друга, пытаясь сфокусировать на нем свой взгляд. Но в стеклянных глазах он не нашел ни страха, ни сочувствия, ни тем более сожаления о содеянном.       — Это не ты…       — Чего?       — Не ты это сделал, — Блейз отрывисто закашлял и потер дрожащими ладонями свою шею. — Это все гребаная отрава внутри тебя…       — О чем ты, мать твою?       — Кажется, ты окончательно поехал кукухой, Драко. Не думал, что это произойдет настолько быстро.       — Я тоже не думал, что ты рискнешь лапать то, что всецело принадлежит мне!       Малфой схватил противника за волосы и резко потащил его вверх, правратив его из лежачего в условно стоящего — такого, какого не жалко было бить. Блейз же снова зашелся кашлем и опёрся о стену, чтобы смочь устоять на ногах. Несколько секунд он принимал важнейшее для себя решение, где оба варианта развития событий были одинаково говёнными. Однако чаша весов, немного поколебавшись, все-таки склонилась к наименее дерьмовому выбору.       — Сегодня ты едва меня не придушил. А что насчёт завтра? Незаметно добавишь мне в еду яда акромантула? Или не мне, а, к примеру, Рону Уизли? С этим нужно срочно что-то делать, Малфой, пока ты не угробил себя и в придачу еще кого-нибудь! Клянусь, я думал, что у нас еще есть время, однако твои поступки давно вышли за рамки здравого смысла!       — У вас — это у кого? У тебя и Гермионы? — Драко отступил на полшага и настороженно посмотрел на сокурсника. Тот продолжал держаться за шею, которая начала понемногу синеть. — Отвечай сейчас же и молись, чтобы звучало правдоподобно.       Забини собрал всю решимость и волю, чтобы нарушить данное им накануне обещание. Ему было мерзко от самого себя, однако, Мерлин свидетель, иного выхода он попросту не видел.       — Ты не понравился мне с самого первого дня, Малфой. С того самого дня, как пришлось всю ночь сторожить твой сон. Я не понимал, почему ты так ревнуешь зубрилу к Уизли, ведь ни времени, ни предпосылок для появления этих чувств абсолютно не было. Как и не было у тебя раньше самоубийственных желаний изжариться ради исполнения мелкой девчачьей прихоти. — Забини схватил и слегка сжал воротник мантии Драко, словно призывая того со всей серьезностью отнестись к его словам. — Ты меняешься. И у этих перемен есть очень четкая причина. Уж поверь, я знаю, каков ты на самом деле. Настоящий Драко никогда в жизни не стал бы лезть в бессмысленную потасовку с каким-нибудь Уизелом из-за всякой надуманной херни. Ни в жизнь не шарахнул бы себя молнией ради горсти рыбьих слез. И уж точно не поднял бы руку на лучшего друга, ни в чем при этом не разобравшись. Таков ты настоящий! А изменила тебя не любовь к Грейнджер, вовсе нет. Изменил тебя глоток приворотного зелья, которое ты, недоразвитый, выпил, когда приперся в блядскую комнату Панси выяснять с ней блядские отношения!       Последняя фраза острой гильотиной повисла над шеей Драко, рискуя сорваться и отрубить ему нахер голову, стоило лишь только сделать одно неверное движение. Он вздрогнул от неожиданности, по взмокнувшей спине пробежала стая колючих мурашек. Мозг снова и снова воспроизводил услышанное — то до одури быстро, то вязко и медленно, как в старом черно-белом кино. И в этой какофонии звуков, раздающихся в его собственной голове, Драко что-то судорожно выискивал. То, что могло быть написано только между строк… То, что точно доказало бы, что все услышанное — всего лишь происки его разбушевавшейся фантазии.       — Ты врешь, — он усмехнулся одними лишь уголками губ, хватаясь за спасительную догадку. — Врешь, чтобы сбить меня с толку. Терпеть не могу, когда ты строишь из себя долбаного сыщика, Блейз. Почему бы тебе не принять простую истину — Гермиона Грейнджер теперь моя — и не пойти в итоге нахер со своими шпионскими штучками?       — За столько лет мы ни разу серьезно не ссорились, а сегодня ты решил отправить меня к праотцам из-за одного только взгляда на грязнокровку. Ничего тебя здесь не смущает, ты, придурка кусок?! Сам же недавно рассказывал, что Амортенция способна сотворить с рассудком мага! Сам в курсе, как это опасно! Поэтому соберись сейчас, отключи эмоции и включи, наконец, мозги… Потому что ты под приворотом, Малфой, а значит — в полной заднице. Хочется тебе того или нет — ты лишь только думаешь, что любишь Гермиону Грейнджер. И если это не исправить, то мне жаль — твоя крыша скоро протечет окончательно!        В ушах Драко внезапно зазвенели десятки голосов, а голос Забини, гулким эхом разносившийся по уголкам черепной коробки, вдруг изменился — стал низким и глубоким. Он прошивал сознание крупными стежками, впивался в голову огромной мерзкой пиявкой, пока окончательно не переродился и не превратился в голос того, о ком в последнее время было до дрожи страшно вспоминать.       «Ты лишь думаешь, что любишь ее!»       «Лишь думаешь, Драко…»       Ровно так, как и тогда, под землёй.       Малфой задыхался от беспомощности, а отец своим надменным тоном отрывал от его сердца кусок за куском, то и дело воскрешая в памяти настоящую Гермиону. Ту, которая хамит, грубит, огрызается, смеётся над ним, как гиена над слабой жертвой. Где ее нежный образ тает на глазах, как предрассветный туман, оставляя по себе только злобный оскал, одержимый взгляд и тонкие губы, то и дело шепчущие: «Я всего лишь покормила волка. Ничего более». Обманывая надежды, разбивая и без того хлипкую веру в реальность происходящего, заставляя Драко смотреть правде в глаза, не отворачиваясь и даже не зажмуриваясь, пока его внутренности окончательно не вывернет наизнанку…       Отравляя мысли чертовыми сомнениями.       Лишая сил.       Бутылка дорогущего огневиски в его памяти падает оземь и с треском разлетается на сотни темных осколков, прошивая ее, как лоскут зелёного шелка. Содержимое выливается на пол и течет, течет — течет! — словно извилистая река. Бурлит, шипит, поднимается, заполняет собой почти всю комнату Панси, пачкает стены, одну за другой утаскивает на невидимое дно все ее вещи. Ударяет в голову терпким древесным запахом.       Но через секунду в комнату входит она, и все вокруг послушно замирает.       Его сердце замирает.       А затем и вовсе останавливается.       — Драко, ты…       — Заткнись.       В груди затарабанило, загудело и что-то, кажется, случайно раскрошилось, потому что Малфой больше не чувствовал себя целым. Он по привычке запустил ладонь в волосы. Полуседые локоны практически слиплись — настолько сильно он взмок. Сил хватило лишь на то, чтобы медленно подойти к двери, за которой под семью сохранными заклятьями скрывалась его душа. Где пряталось его личное палящее солнце, которое вместо того чтобы согреть, случайно испепелило его до тла.       — О чем… — во рту пересохло, ужасно захотелось пить, — о чем вы сейчас с ней говорили, Блейз?       — Ты же догадался, зачем спрашиваешь? — нервы Забини были на пределе, и он уже не так тщательно подбирал слова. — Не заставляй меня говорить это вслух. Ты бы тоже засунул гордость куда подальше и обратился бы к ней за помощью, случись со мной подобное дерьмо! Так что нехер тут меня осуждать. Запомни — если эту срань не вылечить, она убьёт тебя, Малфой. Ну, или вас двоих, что ещё более лютый пиздец. Так что будь послушным — и дай нашей умнице сделать все, как полагается. В конце концов, эта девчонка перед тобой в долгу. И услуга, которую она мне обещала, поможет с лихвой этот долг оплатить.       Как любопытно… В долгу, значит?       Вот это уже действительно похоже на Гермиону Джин Грейнджер, которую он знал.       Драко притронулся к холодному серо-коричневому дереву и замер в нерешительности. Он осознавал, что на дверях стоит звукоизоляция, и что ему наверняка не удастся услышать, чем сейчас занята гриффиндорка. Каким-то краем мозга слизеринец понял, что ещё немного — и он не вытепит, сорвётся. Безжалостно выдернет чертову дверь с корнями в поисках необходимых ответов. Малфой всей душой ненавидел ждать, особенно ждать правосудия, поэтому ответ ему нужен был прямо сейчас — немедленно, безотлагательно! Слишком важным он был, слишком многое от него зависело… Ему до крика, до физической боли нужно было услышать, что все сказанное Забини — долбанная ложь. И услышать это непременно от нее.       Однако рука так и не повернула ручку двери.       А палочка, будь она трижды проклята, так и осталась лежать за поясом.       — Твой источник, — зловеще прошипел Драко, делая осторожный шаг назад, словно боясь, что его и правда кто-то услышит, — насколько он надёжен, Блейз?       Не видеть его лица в этот момент и не понимать, какие мысли сейчас роятся в голове, заселенной демонами, оказалось для будущего мракоборца настоящим испытанием. Однако он без колебаний ответил:       — Верю ему, как себе, брат.       Эти несколько слов резанули по коже Драко, словно мастерски наточенные ножи. Глаза его сощурились, руки сжались в напряженные кулаки, а сердце в очередной раз пропустило удар и замерло, после чего каждый шорох, каждый слабый звук казался невыносимо громким.       Была ли Грейнджер с ним искренней или все-таки продолжала понемногу подкармливать зверя, боясь его расправы над собой? Какие грандиозные планы могли сидеть в этой прелестной кудрявой головке, пока жизнь ставила над ним эксперименты?       Был ли прав отец, говоря, что она — его самый большой самообман?       И если он был прав здесь… мог ли он быть прав во всем остальном?       — Забини.       — Что?       — Если ты врешь, клянусь, я выпущу тебе все кишки и скормлю их бездомным собакам, — проговорил Малфой, когда тишина стала для него слишком удушающей. — Но если говоришь правду… то мне следует знать о произошедшем больше.       — Ты что, мазохист?! Уверен, что хочешь услышать это сейчас? Может, отложим этот разговор до момента, когда мои слова уже не смогут превратить твои внутренности в фарш?!       — Именно здесь, Забини. И именно сейчас, — Драко обернулся и смерил друга уставшим, лишенным эмоций взглядом. — В конце концов, если чувства к Грейнджер ненастоящие, то и боль тоже должна быть ненастоящей. Так что похер, Блейз, я готов рискнуть. Расскажи мне все, что тебе известно.