Сквозь девять кругов Ада я вижу Рай

      Под ногами тихонько поскрипывал первый снег, внезапно окутавший окрестности Хогвартса прошлой ночью, да трещали сухие ветки, отпугивая зверей и птиц. Воздух сегодня казался по-особенному чистым. Смотря на столь красивое убранство леса, Гермиона раздумывала, как ловко снегу удалось укрыть под собой всю грязь и черноту этой странной осени. Ещё пару дней назад она ложилась спать, вглядываясь в сумрак за окном и зная, что мир за пределами школы всё так же сер, уныл и некрасив. Но проснувшись утром, гриффиндорка увидела перед собой густое белое полотно, словно чистый лист бумаги, на котором можно было нарисовать все что угодно. Нарисовать совершенно новую картину — ту, в которой помимо бесконечной боли и страданий у нее могло быть что-нибудь еще.       Ведь до этой самой осени в ее жизни и правда было много всего. Друзья, которые были готовы в любую минуту прийти на помощь. Преподаватели, так искренне переживавшие за нее и ее успехи. Планы на будущее — все ещё неопределенное, но непременно светлое и яркое. Родители, нежность которых она хорошо помнила и хранила ее в себе, словно самую большую ценность. Хорошие книги, горячее какао, уютный плед и музыка, непрерывно игравшая в ее душе…       Ведь это все было у нее когда-то.       Но с приходом в ее сказку разрушительных чувств к Малфою оно почему-то было заброшено в дальний угол или отложено на потом. То, что Гермиона считала ценным, замерло, покрылось инеем и фактически сошло на нет, будто растворившись. Будто важнее Дракона и быть ничего не могло.       Ей понадобились долгие три недели, чтобы научиться вновь улыбаться. Чтобы опять начать различать запахи и вкусы, вслушиваться в разговоры однокурсников, вникать в простые студенческие проблемы, находить себя и не теряться снова среди всей этой предпраздничной суеты. Гриффиндорка пока что избегала компаний, почти не появлялась в гостиной факультета, а все больше времени проводила с Панси, которая своей нескончаемой болтовней и расспросами о маглах могла заткнуть любую брешь в ее новом своеобразном графике. Точней, в отсутствии такового.       Ей понабилось девять дней, чтобы вновь начать посещать занятия. До того вероятность очередной встречи с Драко виделась ей чуть ли не концом всего сущего, а после — лишь ее личным, персональным концом. За это Паркинсон ее почему-то похвалила и, отвесив на десятый день сомнительный комплимент вроде «Твоя рожа уже не такая опухшая, Грейнджер, пора и в люди», вручила ей стопку учебников, пылившихся до этого в углу.       Ей нужно было целых три дня, чтобы прекратить рыдать…       Время от времени боль отпускала ее из своих цепких лап. И в такие редкие моменты Гермиона успевала выпить воды, съесть горстку орехов или тыквенную булочку, принесенную ей Панси и брошенную на стол со словами «Помрешь еще тут… глупая… черт тебя дери». Ей не было особо вкусно. Ее задача была проста — выжить в этом очередном адовом кругу. Не первом, и, к сожалению, не последнем на ее пути… А потом ее сердце снова погружалось во тьму, из которой едва ли существовал выход. И если бы не сладковатый запах тыквенной выпечки, гриффиндорка вовсе не знала бы, как искать дорогу назад.       Всего пара часов понадобилась Гермионе, чтобы осознать, что у Рона Уизли есть чувства к Панси Паркинсон. И чуть дольше — одна ночь — ушла на то, чтобы внутренне разрешить ему стать счастливым и любить кого-нибудь еще.       Она думала, что давно переступила эту ступень. Однако увидев их в тот день вместе, едва не распрощалась со скудными остатками рассудка. В ее картине мира могло случиться все что угодно — Снейп восстал бы из мертвых, Слизнорт бы женился на Макгонагалл, Кребб на Гойле, Невилл — на лягушке, но чтобы носитель фамилии Уизли вот так вот держал в своих объятиях слизеринку…       Нет.       Не было и быть не могло.       Паркинсон тогда не на шутку перепугалась. Видимо, на лице Гермионы, как в простой бульварной книжонке, были написаны все ее настоящие чувства и эмоции. А в руке ее так некстати покоилось мощное оружие, способное при желании стереть с лица земли всех и вся… Н-да, ситуация была не из простых. Однако именно тогда, видя, как Рон закрывает собой дрожащую от волнения Паркинсон, гриффиндорка нашла в себе силы по-настоящему простить ее. Ведь судя по тому, как уверенно он прикасался к ней и как покровительственно прятал, голова слизеринки в этот непростой период тоже была забита черт знает чем. Так что счет был один-один, разрази его тролль.       Она не хотела знать подробностей. Не сразу, о нет. Молча выслушала скудные объяснения Рона, который так и не смог отнести их с Панси отношения ни к одной известной категории, и спокойно покинула комнату, дав рукой знак, чтобы ее никто не преследовал. Остаток дня Гермиона перебирала информацию о зелье регенерации, способах его варки, вариантах перевода заклинания, ингредиентах и возможных ошибках, которые лучше было предупредить, чем допустить. А вот ночью… Ночью она впервые за столько времени почувствовала, как внутри бескрайнего хаоса, в который превратилась ее жизнь, один крохотный пазл внезапно зацепился за другой.       Перед глазами был Рон, державший в руках девушку, которой было необходимо его тепло… Которая нуждалась в его плече, его защите, его внимании, в его бесконечном потоке нежности, ибо это было чуть ли не единственным, что могло бы помочь ранам в ее душе зарубцеваться. Две чертовски полярные личности нашли друг в друге утешение — разве это было не замечательно? Разве в этом был хоть какой-нибудь грех? Они оба приняли решение жить дальше — и Гермиона не могла их ни в чем упрекнуть, потому что попросту не имела на это права. Грубая и шероховатая снаружи, Панси была до безумия нежной внутри, и если так посудить, то подходила она Рону чуть более чем идеально.       Совсем как…       Она.       Ему.       О да… Все дороги, как известно, вели в Рим, а все мысли гриффиндорки рано или поздно возвращались к человеку, который украл ее покой и нагло утащил его с собой глубоко под землю — в царство сырости, холода и тусклых зеленоватых фонарей.       Малфой все это время делал вид, что Гермиона умерла. Ни одного случайного столкновения, ни одного взгляда украдкой, ни одного незапланированного касания или контакта — слизеринец вел себя так, будто ее не существовало. Хотя каждую долбанную секунду юная ведьма проживала, будто последнюю, и ждала от него как минимум сплетен, а как максимум — Авады между лопаток. Очередная форма его изощренных пыток, которая не давала расслабиться ни на миг — терпи, Гермиона, терпи.       Ей изо всех сил хотелось возненавидеть Малфоя за все — так было бы гораздо проще жить. Однако в голову лезли отнюдь не обидные слова, не издевательский смех и даже не его подлый поступок… В памяти, как на зло, воскресали две властные руки, крепко прижимающие ее к себе, терпкие губы, ласково касающиеся краюшка ее собственных уст, легкий аромат асфодели и тихий сбивчивый шепот, от которого все ее тело покрывалось густыми мурашками... И только лишь за это малодушие она была готова удариться головой о стену, раз уж не могла взять себя в руки хотя бы попытаться сделать вид, что тоже живет дальше.       Ведь разум постоянно твердил ей, что шансов нет.       Разум напоминал о фактах, которые глупо было отрицать. Гермиона все сделала правильно — зелье для нейтрализации Амортенции получилось идеально, пусть и не с первого раза. Постоянная физическая дурнота свидетельствовала об одном — любовь к грязнокровной ведьме была абсолютно против природы Малфоя. Он выпил более чем достаточно снадобья, чтобы полностью убить в себе любые нежелательные чувства и эмоции. И даже сама память о произошедшем между ними вызывала у него истинное отвращение.       ...Если бы не одно крохотное, бередящее душу «но».       В тот день все было слишком уж настоящим. Пугающе настоящим, и это породило в ее и без того воспаленном мозгу сотни нежелательных, абсолютно дурацких вопросов. Зачем он это сделал? Почему опять поцеловал ее? Как переборол в себе чувство брезгливости и как мог быть настолько прежним, что сердце сжималось от тоски и глупой надежды? И - Мерлин, спаси и сохрани - почему он всё ещё чувствовал боль, если она собственными руками раз и навсегда избавила его от главного источника этой боли?..       Из-за ежечасной войны с самой собой гриффиндорка так и не смогла окончательно отдышаться, опомниться, набраться сил. И, наверное, если бы не Паркинсон, в этот раз она бы точно пошла ко дну, раздавленная валуном сомнений, который раньше почему-то называла интуицией.       Ах да, стоило сказать, что наглая Паркинсон была абсолютно везде. В эти три недели ее видели в крыле Гриффиндора чаще, чем на занятиях. Чаще, чем за столом со слизеринцами. И даже чаще, чем у ее собственной комнаты.       Панси не терпела отказов, и на каждое очередное Гермионино «Сегодня я поработаю одна» тут же находилось громкое и уверенное «Завались» или «Ану с дороги, я вхожу». Либо же она просто просовывала туфлю в дверной проем и не давала Гермионе закрыть дверь, успокаиваясь только тогда, когда та, сдавшись, широко открывала перед ней проход и жестом приглашала войти. В комнате же Панси умела быть абсолютной невидимкой. Просто брала очередную книгу по водной магии или магловеденью и сосредоточенно штудировала страницу за страницей, изредка отхлебывая крепкий чай и поглядывая на гриффиндорку из-под густой челки, в которой теперь ярким серебром переливались три седые волоска.       К слову, Паркинсон испробовала на Гермионе все свои самые излюбленные приемы, среди которых шантаж, угрозы и манипуляции были самыми безопасными и безобидными. И все-таки добилась своего, не дав самой потерянной ведьме столетия ни разу остаться вечером одной. А ближе к концу срока она и вовсе нокаутировала мозги всем старшекурсникам, когда во время обеда одним крохотным движением указательного пальца передвинула за гриффиндорским столом Рона Уизли и, усевшись рядим с Гермионой, стала жарко с ней о чем-то спорить (на самом деле о том, что пора бы уже попробовать сварить вторую порцию зелья регенерации, а то «Сколько ж можно жопу просиживать, так и состаримся к чертовой матери, Грейнджер»). Моментально заручившись поддержкой Гарри, сидевшего напротив, хитро сделанная Панси выбила из Гермионы согласие и, отхлебнув из ее бокала добрую половину порции тыквенного сока, удалилась, довольно улыбаясь. А гриффиндорка осталась в зале, ловя на себе десятки шокированных взглядов и не понимая, радоваться ей в итоге или огорчаться.       Лишь довольное лицо лучшего друга, смотрящего на нее с одобрением и восхищением из-за стекол стареньких очков, немного заземлили ее мысли. Стало быть, это и была реинтеграция в действии. Стало быть, Гермиона справилась со своей задачей на отлично, хоть и осталась без доброй половины нервных клеток, а в этот раз — еще и без сока к обеду. А также без тишины, всех своих личных запасов жареных кедровых орешков и без права на одиночество, которое больше почему-то не считала лекарством от всех бед.       Улыбка на ее лице появилась случайно, непреднамеренно. Стоило только оглядеться и понять, какой на самом деле резонанс вызвал поступок Панси, Гермиона впервые за долгое время впустила в себя радость, да так и позволила ей остаться внутри, выбрав на этот раз для себя самый простой путь…       К ее удивлению, настроение оставалось приподнятым даже сегодня, более чем сутки спустя, несмотря на то, что в лесу, ведущему к Черному озеру, было довольно холодно и даже немного жутковато. Дни стали совсем короткими, поэтому у них не было слишком много времени на осуществление своего плана. А план был прост — нужно было попортить еще пару сотен русалочьих слез и с позором вернуться назад в Хогвартс, чтобы дальше штудировать учебники и выстраивать стратегию поведения на будущей защите.       Тем временем воодушевленная Панси раз за разом повторяла себе под нос этапы приготовления зелья, которые уже знала на зубок, и шумно перекатывала в руках мешочек с белыми блестящими камушками, готовясь расстаться, по меньшей мере, с третью их общих запасов. Энтузиазма, судя по всему, ей было не занимать.       — Смотри, — выкрикнула она, указывая пальцем в лесную чащу, — кажется, здесь мы в прошлый раз облажались. Месту изменять не будем, я полагаю? Все ингредиенты в шаговой доступности.       — Да, вот только озеро скоро скует лед, — поддела ее Гермиона.       — А ты не каркай, Грейнджер, — Паркинсон ткнула ей в плечо своим длинным наманикюренным пальцем, — давай, шамань мне котелок. Только живей, пока мы тут с тобой вдвоем инеем не покрылись.       — Смотрю, тебе нравится руководить. Может, сама хочешь попробовать поколдовать?       — Я? — удивленно переспросила слизеринка и тут же недовольно фыркнула. — Я тебе сейчас даже приличного Акцио не нарисую. Не хочу позориться еще сильнее, так что давай ты как-нибудь сама. К тому же, я собираюсь дать тебе своей драгоценной крови, — она наиграно вздернула нос, — а это уже нихрена себе какая помощь.       — О, ну конечно же. Как я могла забыть о твоём самозабвенном подвиге, — посмеиваясь ответила Гермиона и протянула Паркинсон котелок, который трансфигурировала из металлической шпильки для волос. - Знаешь, иди-ка, наверное, за водой, а то мы и впрямь скорее околеем, чем успеем сварить хоть что-нибудь приличное.       Когда Паркинсон отдалилась на достаточное расстояние, гриффиндорка вдруг перестала улыбаться. Она встала за стволом дерева и впервые всерьез задумалась о реальном вкладе непутёвой Панси в их общий дипломный проект. Шутки шутками, но та, несмотря на всю свою неорганизованность, вспыльчивость и тотальную непредсказуемость, на самом деле сделала очень даже много чего.       Во-первых, она с самого начала не дала Гермионе разбить их пару и зарубить саму идею совместной работы на корню. Во-вторых, именно она вдохновила тогда Гермиону сделать первую попытку сварить зелье. Да, они благополучно профукали все свои запасы слез селки, но и приобрели от этого эксперимента тоже немало — как минимум, определили вектор своего дальнейшего развития. Без этого гриффиндорка так и сидела бы над скудными запасами ресурсов, сомневаясь в себе и не решаясь их истратить. Идею проверить другие возможные переводы заклинания также, кстати, предложила Панси, в то время как сама Гермиона уже оторвалась от реальности и даже думать забросила об учебе… Ну и сегодняшний поход тоже организовала она, отвесив своей раскисшей партнерше пару десятков ментальных пендалей и пригрозив ей продать верный рецепт зелья за три кната первому же встречному-поперечному.       Стоило признать, что Панси и правда очень хорошо постаралась. Поэтому когда Гермиона приняла у той котелок и стала готовить остальные ингредиенты к смешиванию, у нее сами собой вырвались слова, которые ей стоило сказать намного, намного раньше:       — Ты ведь не просто помощница, знаешь?       — Чего? — девушка вопросительно уставилась перед собой.       — Ты в последнее время работала усердней меня. Прочла целую кучу книг, исписала тьму страниц с заметками, постоянно что-то анализировала, сравнивала, подавала идеи… Ты вложила душу в это задание. Поэтому ты не помощница, ясно? Ты - часть команды. И в этот раз ты действительно молодец, - она опустила взгляд и сделала вид, что сосредоточенно рассматривает травы и коренья, которые аккуратно разложила перед собой, - поэтому даже если у нас с тобой ничего не получится, я предоставлю деканату отчёт, где дам тебе лучшие рекомендации. Так что если ты уже определилась с местом работы, то вполне можешь покинуть Хогвартс в январе или феврале.       Сказав так, Гермиона рассчитывала увидеть перед собой если не ликование, то хотя бы радость или заинтересованность. Шутка ли - иметь возможность сбежать из школы на целых полгода раньше срока. Наверняка Пакинсон могла только мечтать о таком. Ей ведь больше не пришлось бы видеться с теми, кто доводил и выбешивал ее столько лет подряд.       Однако слизеринка почему-то совсем не обрадовалась. Наоборот, она отпрянула и сделала пару шагов назад, безжалостно сверля собеседницу взглядом. У Гермионы от такой реакции аж мурашки под кожей забегали... Она вдруг осознала, что в слишком уж осторожную черноволосую бошку только что прошмыгнул огромный уродливый таракан.       - Решила снять обузу со своей шеи?       Гермиона замерла, на время остановив свои приготовления.       - Я тебе так сильно осточертела, что ты меня раньше срока выгоняешь? И давненько ты уже эту мысль вынашиваешь, а? Долго думала, прежде чем она тебе в голову приблудилась?       Рассерженная Панси засучила рукава и воинственно встала прямо перед гриффиндоркой, готовая либо атаковать, либо отразить любую атаку.       Н-да, в каком мастерстве ей действительно не было равных - так это в мастерстве ругаться и надумывать себе всякую ерунду.       - Полагаю, нянька тебе больше ни к чему. Дальше ты вполне сможешь справиться сама, - ответила ей Гермиона и, не дожидаясь какой-либо реакции, снова взялась сортировать ингредиенты зелья.       - Ооо, так вот я кто. Дитя, которому нужна была нянька! - она громко засопела, не в состоянии сдержать свое недовольство. - Что, Грейнджер, наигралась со мной? Поэкспериментировала? Удовлетворила свое любопытство? И теперь преспокойно собираешься дать мне пинка под зад, будто я не человек, а какое-то... какое-то...       - Конечно же нет, Панси.       - А на что это похоже, по-твоему?!       - На право выбора. Возможно, на первое в твоей жизни настоящее право решать свою судьбу, - спокойно ответила Гермиона. И об это спокойствие внезапно споткнулась и слизеринская злость, и слизеринский страх, и даже вся необъятная слизеринская обида. - Я знаю, что Хогвартс принес тебе гораздо больше боли, чем ты сама готова признать. Знаю, каково здесь студентам, чьи семьи участвовали в войне на неугодной стороне. И я не хочу, чтобы ты продолжала мучиться, сталкиваясь каждый день со своим прошлым. Поэтому если ты чувствуешь, что готова уйти...       - Ооо, супер, конечно, Грейнджер. Но ты отлично знаешь, что у меня есть проблемка. Кому, скажи на милость, нужна ведьма, не способная колдовать?!       - Речь вовсе не о твоих чарах, Панси, - перебила ее Гермиона и посмотрела собеседнице прямо в глаза. Она пыталась подобрать слова, но они почему-то убегали от нее, как трусливые зайцы. - Речь не о магии, а о том, что ты - смогла. Ты отлично справилась с этой пораженческой чумой, и мне больше не тревожно ни за тебя, ни за твое будущее. Поэтому с сегодняшнего дня ты больше не нуждаешься в надсмотрщике. Здесь моя роль уже сыграна.       Гриффиндорка увидела, как поджались и без того туго сжатые губы девушки. Как та нахмурилась, делая из ее слов самые мрачные и самые прискорбные выводы. И тут же тепло улыбнулась, готовясь предложить то, что ей самой казалось фантастическим, но очень-очень правильным решением.       - И пусть патрон тебе больше не нужен, однако... хотела спросить... Возможно, ты все еще нуждаешься в друге? В том, с которым не нужно быть по принуждению или из-за проекта. Знаешь, в моей комнате припрятано немного кедровых орешков, отличные наушники для прослушивания музыки и бесконечный запас магловской литературы, который ты могла бы на досуге полистать. Так что если ты пожелаешь остаться ещё ненадолго, то... мы могли бы... общаться? Просто так. Без обязательств и без особой цели. Ну, если ты сама этого захочешь, конечно.       Секунда, две, три.... десять.       Или сто?..       В ушах слизеринки засвистел звонкий быстрокрылый ветер. Верховицы деревьев тихо поскрипывали, возмущаясь тому, что кто-то посмел потревожить их сон. Лес был приветливым и спокойным, в отличие от Паркинсон, которая, казалось, рассыпалась на гранулы и теперь изо всех сил пыталась себя собрать в единое целое.       Она не сводила с Гермионы глаз. Даже сопеть на время перестала. Лишь неловко замялась, сбитая с толку этой искренней улыбкой и подобным неожиданным заявлением. На ее лице считывалось недоверие вместе с надеждой, любопытством и смущением, которые свалились ей на голову все одновременно, заставляя то краснеть, то зеленеть, то хмурится в попытке ухватиться за обрывки искажённой реальности.       Эта дурацкая, дурацкая Грейнджер...       Она что... похвалила ее?       Признала равной?       Да, кажется, именно так.       Ну нихрена себе...       Она даже сочла ее достойной покинуть Хогвартс одной из первых, что раньше могли себе позволить только лучшие из лучших студентов школы. Вот это точно было чем-то новым и удивительным. До безумия, до умопомрачения, до самого края и донышка - волшебным... Даже круче чем камни-лягушки, прыгающие по поверхности воды.       Звук ее собственного голоса удивил Панси не меньше, чем гриффиндорку, к которой он был обращён.       - Хорошо. Думаю, я могу... Нет, я даже уверена, что... Короче, наверное я приму решение доставать тебя и дальше, Грейнджер. Мне пока ещё не надоело, так что хочу все оставить, как есть. Это было бы идеально. Тем более, что я пока что понятия не имею, куда податься после окончания школы. Да и рыжий этот вряд-ли так просто меня отпу... - Она враз умолкла, поняв, что сболтнула лишнего, и, упрямо скрестив руки на груди, с деланной невозмутимостью добавила: - Ну что смотришь на меня так? Ты спросила - я ответила. Есть какие-то возражения? Или у меня на лбу выросли рога?       И Паркинсон спрятала свой взгляд куда-то в грунт под пнем, на котором стоял котелок. Она аж взмокла, пока выдавила из себя то, что, казалось, было такой простой, но одновременно такой сложной для формулировки мыслью. И ещё сложней было теперь держать марку, изображая безразличие на лице и делая вид, что ей все равно, ведь своим эмоциональным поведением минуту назад она сдала себя с последними потрохами.       Сама Грейнджер же удовлетворённо кивнула и с непринуждённым «Вопросов нет» наклонилась над котелком. А слизеринка все стояла и глазела на нее, пока в ее разум не стало потихоньку вползать понимание двух вещей. Во-первых, ее голову ни в какую не покидает загадочное слово «наушники», чем бы они, мать их, ни являлись. И во-вторых, она вот уже пять минут втайне улыбается черт пойми чего - и это, по-видимому, неизлечимо.       И пока она пыталась справиться с непонятно откуда взявшейся удушливой волной восторга, захлестнувшей ее после слов гриффиндорской зубрилы (Мерлин, да как так-то?.. Как так получилось вообще?), та уже закружилась с котелком в манящем, мистическом танце, от которого сложно было оторвать взгляд.       Гермиона обращалась с компонентами зелья, как с сокровищем. Ей и так была свойственна аптечная точность во всем, за что бы она ни бралась, но здесь она превзошла даже саму себя. Каждая составляющая попадала в воду строго в определенный момент и в том количестве, которое можно было назвать идеальным. Слова и действия были синхронизированы, движения отточены до мелочей. И когда понадобилось делать надрез на руке Паркинсон, Гермиона справилась так аккуратно и четко, что сама Панси этого практически не почувствовала.       Смотря на маленькие вспышки, которые появлялись над котелком после каждого раза, когда Грейнджер бросала в него компоненты зелья, Панси завороженно притихла. Для нее это было чем-то поистине невероятным — опытные руки героини войны будто уже знали, что нужно делать. Этим рукам можно было доверять. Этим рукам несвойственно было ошибаться. Черт возьми, в них даже жизнь можно было свою вложить — и не бояться за нее потом.       Поэтому когда внезапно родившаяся мысль острой иглой пронзила ее сознание, Паркинсон не медлила ни секунды. Она резко схватила Гермиону за предплечье, пока та читала последние слова заклинания, и выкрикнула, с ее точки зрения, поистине гениальную вещь:       — Мерлиновы кальсоны, Грейнджер, погоди! Мне даже не верится, что я первая, кто говорит тебе об этом... Черт, да остановись ты на минуту и выслушай! Может, прозвучит как безумие, но... ты никогда не задумывалась над тем, чтобы стать колдомедиком?!       Она дышала так часто и улыбалась так широко, что гриффиндорка даже слов в первые секунды не нашла, чтобы среагировать на столь неожиданный выпад. И первая мысль — отругать ее как следует, высказать свое недовольство, даже слегка стукнуть ее или встряхнуть! Ибо Панси не пожалела ни ее труда, ни сотню драгоценных слез, ни крохотный зеленый росток, который успел лишь показаться из котелка, да только сразу же увял, потому что Гермиона от шока и смятения моментально перестала читать нужный заговор.       И тут за первой волной разочарования неожиданно пришло понимание смысла сказанного...       Гермиона недовольно нахмурилась. Поджав губы и проводив на дно сердитым взглядом почерневший, как уголек, стебель неудавшегося цветка, она выплеснула варево под ближайший куст и снова вручила посудину непутевой Паркинсон.       «Вечно ты что-то как ляпнешь — на голову не налезает…»       — Иди. Вымой и набери новую порцию воды. Я тебя, наверное, сегодня малость перехвалила.       — Нет, ну а чего? — недоуменно переспросила Панси. — Думаю, рецепты всех известных науке зелий уложатся в твоей голове недели за три, не более. Даже Снейп никогда не пытался завалить тебя, ибо ты единственная на Гриффиндоре, кто мог не только ответить на его каверзные вопросы, но еще и чему-то научить в придачу. А как ты Драко тогда на ноги поставила?! Это же уму непостижимо, ты ведь его тогда с того света…       — Довольно, Паркинсон! — Гермиона жестом указала в сторону Черного озера. — Ты своей дурацкой выходкой и отсутствием терпения испортила целую сотню камней!       — Да их у нас и так хоть задницей жри!       — А какой ценой они нам достались? Забыла?! — гриффиндорка злилась и прекрасно понимала, что причиной тому является не одно лишь легкомысленное поведение Панси. — Он ведь едва не погиб тогда, а ты… ты так просто берешь и…       — В том то и дело, Грейнджер. Е-д-в-а.— Паркинсон посерьезнела и отшвырнула злосчастный котелок, уперев руки в бока. — Едва не погиб, но остался цел, невредим и вполне доволен результатом. А ты все продолжаешь и продолжаешь себя грызть непонятно из-за чего. Знаешь, недавно я поняла одну вещь — если с тобой случилось дерьмо, то иногда это просто дерьмо, а не какой-то там важный жизненный урок. И если это дерьмо разрулилось, да еще и без последствий, то, Мерлин тебя побери, радуйся, а не страдай!       - Ну да, тебе легко говорить...       - Да не легко, Салазар! Не легко! Но если я тебе сейчас этого не скажу, то, по-видимому, никто не скажет, так что слушай и не перебивай меня, поняла? Так вот, Драко, который подарил тебе мешок слез, больше всего хотел, чтобы у тебя все получилось. Он хотел, чтобы у тебя было нескончаемое количество попыток! Он искренне желал облегчить тебе жизнь, но поверь, он запихал бы этот мешок прямиком тебе в задницу, если бы узнал, что ты будешь чахнуть над ним от гребаного чувства вины!       - Ты не была там, Панси. Ты не видела, что я с ним сделала! - парировала она и почувствовала, как слезы поднимаются откуда-то из недр ее грудной клетки и острыми иглами подступают к глазам. - Мерлин, я убила его собственными руками!       - Грейнджер, ты вовсе не...       - Он молил оставить все как есть, а я в очередной раз поступила, как примерная девочка... Поздравь меня, Паркинсон, я снова сдала чертов экзамен на отлично! И теперь вынуждена каждый день видеть его лицо, слышать его голос, чувствовать запах его духов, которые принадлежат совсем другому человеку, и потихоньку сходить с ума!.. Мерлин, я у-ж-е безнадежно больна... Даже сейчас я не могу найти в себе силы перестать видеть в нем то, чего в нем больше нет!       - Так может и не надо?       - Что?..       - Переставать, - слизеринка подошла ближе и взяла Гермиону за руку, ощущая, насколько сильно дрожат ее пальцы и понимая, что та замерзла, но даже не осознает этого факта. Тон ее стал как никогда серьезным. - Конечно, примерные девочки не должны путаться с пожирателями смерти, таков неписанный закон и бла-бла-бла, что там у тебя в головешке твоей отложено. Но может хватит уже делить Драко на условные части? На хорошего и плохого, правильного и неправильного, чужого и своего, на того и этого... Пойми ты наконец, не существует никакого прошлого и настоящего Малфоя - это один и тот же человек. Именно поэтому ты должна...       - Нет, не проси меня об этом.       - ...простить себя. Простить и осознать, наконец, что мир больше не держится на одной только тебе. Поверь, он не слетит в катушек, если ты позволишь себе хоть раз поступить не как гриффиндорская душнила. Потому что война закончилась, Грейнджер. Потому что на свете больше не осталось ни героев, ни пожирателей. И потому что ты, мать твою, нисколько не больна. Ты не сходишь с ума и не нуждаешься в каком-либо лечении... Ты просто любишь его, вот и все. Да, ты влюблена в сраного мудилу, подонка, гада, лжеца и выродка! Он был таким всегда и остаётся собой и сейчас. Настоящая заноза в заднице... Но он. Черт возьми. Жив. И если после произошедшего он все еще не стер нас с тобой в порошок... - Панси ненадолго замолчала, чтобы перевести дух, а затем чуть спокойней продолжила: - поверь, у него есть какие-то очень веские на то причины.       Гриффиндорка нахмурилась и аккуратно высвободила свою ладонь из руки Паркинсон.       - Или же впереди нас ждет что-то поистине ужасающее.       — Значит, у тебя есть еще один повод послать нахер всех и вся, прекратить жить прошлым и начать делать то, что хочется, а не то, что от тебя ждут окружающие! Давно уже пора. Уверена, что Драко, жертву которого ты так лелеешь, точно хотел бы видеть тебя такой. Свободной от самой себя. Свободной от всех нас. И счастливой.       Гермиона слушала и слушала, а дождь в ее душе как-то незаметно становился все слабее и слабее, пока вовсе не превратился в теплую и редкую изморось.       Прекратить жить прошлым.       Оставить вину за плечами.       Делать то, что хочется, а не то, что от тебя ждут...       Слова Панси были подобны заклинанию. Казались сложными для понимания ровно до того момента, пока не были произнесены вслух. Все сказанное звучало так безумно и так немыслимо правильно... Так просто и так одновременно сложно, что пальцы терпли от напряжения. Так рискованно и в то же время так желанно, что в душе шевельнулся крохотный, едва заметный лучик. Что-то похожее на светлую грусть. А может быть даже на надежду.       - Мерлин... Некоторым глупым людишкам слабо что-то доходит, пока не ткнешь их носом в очевидное. Да, Панси?       - Это точно, - с облегчением выдохнула та и расслабленно улыбнулась краешком губ, - но париться не стоит. С некоторыми недалёким ведьмами происходить точно та же срань.       К своему удивлению, Гермиона улыбнулась ей в ответ.       — Кстати, о колдомедиках, — пробормотала она, еще раз всучивая Паркинсон в руки котелок. — Отбор там слишком жесткий, даже мне не осилить их курс. Да и сроки подачи заявок в тренировочные лагеря давно уже вышли.       — Ты, Грейнджер, самое большое исключение из правил, которые есть в магическом мире, — поддержала смену темы Паркинсон и ловко перекинула котелок через плечо, — но тем не менее ты здесь. Какие еще тебе нужны аргументы и доказательства?       С этими словами слизеринка поспешила за водой к озеру, оставив Гермиону вздыхать, хмуриться и чертыхаться, а заодно с тем готовить новую порцию ингредиентов для злосчастного зелья регенерации.       Возможно, Панси была в чем-то права, а возможно, она просто обчиталась магловских книг по психологии, которых Гермиона навезла с собой после летних каникул. Возможно, все сказанное ранее было бредом сумасшедшего, а может и имело под собой какой-то смысл — гриффиндорка уже и сама не знала, в каких словах и сколько содержалось правды. Возможно, это свежий лесной воздух и приятный скрип первого снега под ногами так действовали на нее — понять было невозможно. Однако в тот самый момент в ней словно бы что-то перещелкнуло. Что-то окончательно сломалось и разрушилось, дав тем самым шанс и место для рождения новых мыслей и ощущений... Гермиона еще никогда не чувствовала себя настолько чистой и пустой. Настолько легкой и одновременно наполненной желанием действовать.       Возможно, именно поэтому их третья попытка оказалась не совсем такой, какими были первые две.       Прочитав заклинание над варевом, гриффиндорка была готова к очередному провалу. Она жестом дала указание Паркинсон отойти на безопасное расстояние, чтобы ее вновь не обрызгало с ног до головы, как в прошлый раз. Сама же она осталась рядом с котелком, наблюдая за тем, как из него робко прорастает нечто живое и трепещущее. Нечто дышащее, пульсирующее и абсолютно прекрасное, способное в правильных руках совершить не менее чем истинное чудо.       Она робко притронулась к стеблю и тот, словно почувствовав человеческое тепло, обвил ее пальцы тонкими усиками, защекотал кожу. Вокруг самой вершины яркими звездами заблестели огоньки, которые стали вращаться, искриться, танцевать… Движение становилось все быстрее, свет — все ярче, и в конце-концов перед их взором предстал огромный серебристо-белый цветок, источающий тонкий сладковатый аромат. Гермиона ласково погладила его — лепестки наощупь оказались нежными и бархатистыми.       Совсем как…       …его молочно-белые локоны с серебряными нитями седых волос...       Гермиона сделала последний вдох и затаилась, боясь спугнуть чувство абсолютной свободы и лёгкости, охватившее ее с ног до головы. Чувство детской радости и предвкушения, о которых успела позабыть за годы противоборств и долгие месяцы кровопролитных сражений. В какой-то момент звуки перестали существовать, и она смогла, наконец, расслышать гулкий стук собственного сердца, горячо отдающий в висках и взмокших ладонях... И ей вдруг показалось, что под пальцами ее струится и переливается тот самый платиновый шелк.       Вспышка света была ослепляющей, резкой... странной.       Никто из них не ожидал такого поворота — лепестки слетали один за другим, искрились, переливались серебром, а потом все одновременно загорелись тысячей маленьких белых огоньков, лишив на пару секунд Гермиону способности различать цвета. Она так и застыла у старого пня с вытянутой рукой, пока ее не привели в чувство осторожные шаги Панси и легкое касание чужой ладони к правому плечу.       Первое, что бросилось в глаза — это была ее широкая восторженная улыбка. Паркинсон аккуратно взяла ладонь Грейнджер в свою и весело хихикнула, отчего с ближайших веток тут же сорвались дремавшие на них птицы. Понадобилось еще несколько секунд, чтобы способность видеть четко окончательно вернулась к Гермионе, и она медленно опустила глаза вниз…       В ее ладони лежало ярко-красное, спелое и очень-очень сочное на вид яблоко.

*******************

      После занятий Драко несколько часов просидел в астрономической башне, прихватив с собой кипу номеров «Пророка», которые ему из Мэнора доставил быстроногий Ограр. Во всех этих выпусках газеты так или иначе упоминались поствоенные суды над пожирателями смерти, но ни в одном номере не было сказано, что хоть кто-то кроме его отца и ещё одиннадцати ближайших соратников Темного Лорда был предан казни через поцелуй дементора. Судя по информации, которую распространяли официальные источники, все самые рьяные его поклонники отбывали наказание в тюрьмах либо ссылках без права вернуться в магическое общество Лондона. Да, все выглядело чертовски правдоподобно и вполне сошло бы за истину, если бы Драко не знал, что никого из них уже не было в живых.       У этих сотен людей наверняка остались родители, дети, супруги, которых в свое время не коснулась ни метка, ни инквизиция. И они до сих пор живут в неведении, свято веря, что их родные всё ещё имеют шанс когда-нибудь быть прощенными и выйти на свободу. Что их сердца всё ещё стучат — пусть далеко, но все так же сильно. Что у них ещё есть призрачный, крохотный шанс…       Значит, именно такую цену Министерство решило заплатить за покой остальных граждан. Решило пожертвовать жизнями меньшинства, чтобы спасти чертово большинство. О гуманности этого поступка можно было рассуждать часами и так и не прийти ни к какому-то конкретному выводу. Драко и сам не знал, что теперь делать с этой информацией, и как после такого идти служить в ряды мракоборцев, руками которых совершалось судилище над магами, которым Воландеморт беспощадно промыл мозги.       Малфой спросил себя — смог ли бы он сам закрыть глаза на все, просто поднять палочку и хладнокровно кого-нибудь убить… А затем оглянулся вокруг, осознал, где находится, и понял, что вряд-ли выполнил бы приказ, который шел в расход с его убеждениями. И вновь без сомнений оказался бы в рядах дезертиров и предателей.       Что самое отвратительное — Драко не понимал, как ему теперь быть с Панси… Как и когда сказать ей о том, что ее родителей больше нет. И стоило ли ей говорить об этом вообще, ведь все, чего он мог этим добиться — это пожизненное презрение и ненависть к его семье с ее стороны. А это было слишком нежелательно на данный момент. Слишком опасно, учитывая то, что у него не осталось никого, за кого можно было бы держаться в этом аду. Это было бы слишком, мать его, тяжело.       Измучив себя невеселыми размышлениями, разбитый и уставший, Драко направился в свою комнату, чтобы принять душ, попытаться уснуть и проспать хотя бы четыре-пять часов к ряду. В последнее время память стала к нему совсем беспощадна, подкидывая все более и более откровенные сны с участием грязнокровки, от которых Драко просыпался то в поту, то в совсем других жидкостях, явственно свидетельствующих о том, что сны эти ему больше нравились, чем вызывали отвращение.       И это не могло его не бесить.       Ночи были для Малфоя сущей пыткой, преподнося ему такие картины, от которых ещё пару месяцев назад его тошнило бы сильней, чем от гребаного слизня во рту. И потому ночи стали безумно короткими, ибо после увиденного Драко не хотелось больше ни спать, ни думать, ни даже дышать. Ненависть и отвращение к себе крепли с каждым днём, подпитываемые бессилием перед собственным подсознанием. Однако слизеринец не мог сделать ровным счётом ни-че-го, в то время как гриффиндорская шлюшка обладала абсолютной властью и продолжала пускать неведомые корни в его мозгу.       Не было и дня, чтобы Драко не вспомнил про тот поцелуй в западном крыле, от которого у него едва не отъехала крыша... Про злую шутку на грани с настоящими тортурами, которую он с ней сыграл. И про чёртову волну обжигающего стыда, захлестнувшую его с головой, стоило только девчонке скрыться с его глаз за поворотом одного из самых отдаленных коридоров Хогвартса.       Миллиард противоречивых мыслей просто съедали его изнутри, будто стая голодных скарабеев. Дробили его разум на крохотные кусочки, каждый из которых был отравлен своим собственным ядом. И от такого обилия мыслей Драко едва не выворачивали наизнанку прямо во время лекций, до которых ему сейчас вообще не было никакого дела. Куда важней было сохранить рассудок и не шибонуться головой о стену. Благо, ждать терпеть оставалось не так уже и долго - он, как и многие другие студенты, собирался слинять со школы сразу же после защиты и забыть про Хогвартс, как про наполненный кошмарами сон.       Да, план был не безупречным, но это было уже хотя бы что-то. То, что приносило в его душу слабое утешение и хотя бы иллюзию контроля. То, что позволяло не звереть каждый раз, когда он осознавал, что чертова Грейнджер снова пропустила очередной учебный день. А затем не сгорать от ненависти к себе от одной только мысли, что ему это могло быть хоть сколько-нибудь важно.       Так пролетели целые полторы недели. Целых десять дней долбаных внутренних стенаний, за которые Малфой успел возненавидеть и проклясть весь людской род. Ведь он старался, старался - старался! - выкинуть весь этот бред из своей головы, но добился лишь того, что вообще практически перестал спать. И чувствовал себя из-за этого дерьмовее некуда.       Однако стоило Грейнджер впервые за десять дней появилась на лекциях... Малфой понял, что все, что было до этого - это не шок, а жалкая репетиция шока. Ибо когда дверь открылась и она вошла в лекционный зал, у него онемели руки, ноги, и нахер отказало все тело.       Потому что... Святые. Мать его. Угодники...       Он был рад ее появлению.       Эта простая и столь понятная секундная реакция заставила Драко на некоторое время почувствовать себя полностью обнаженным. Он всё ещё нихрена не понимал, однако последняя капля здравого смысла подсказывала ему, что нужно было сохранять в тот момент максимальное хладнокровие. И плевать, что ценой за это была до хруста сжатая в кармане мантии правая ладонь, которая методично терла рельефный кусочек металла, на котором в области рубинового глаза от такого напора успела образоваться блестящая проплешина.       Кстати, Грейнджер оказалась актрисой не хуже него самого. Держалась так, словно в ее жизни все шло своим чередом, чем вызвала у слизеринца очередную волну мрачного недовольства. И стала более приветливой с Уизли, что вообще никак не вписывалось в новую картину мира Драко, вызывая у него бесконтрольные приступы брезгливости. И даже сейчас, идя в направлении подземелья, он никак не мог избавиться от навязчивых мыслях об этих двоих.       ...Ровно до тех пор, пока не осознал, что у входа в катакомбы стоит некто, кто вызывает у него не меньший гнев и презрение. Стоит и, судя по недовольному выражению лица, намеревается в очередной раз устроить ему чертову головомойку. А может быть даже мордобой.       Малфой инстинктивно потянулся ладонью к шее, где покоилась семиконечная звезда, словно опасаясь, что она ненароком его обожжет.       - Поттер, - недовольно растягивая слово прошипел он, - а я-то думал, откуда понесло таким кристально чистым благородством. А это ты здесь своими полипами трясешь.       - Невероятно смешно, Малфой, - с серьезным лицом парировал Гарри и оттолкнулся от стены, преграждая слизеринцу путь. - Ну-ка взгляни, не я ли там, в углу, умираю от хохота?       - Какая жалкая попытка пуститься в сарказм, - выплюнул Драко и еще крепче сжал рукой оберег, будто надеясь, что тот хоть как-то даст о себе знать. Однако поняв, что кулон абсолютно нем, он разочарованно фыркнул и добавил еще более пренебрежительно: - Так как? Могу я мирно пройти? Или разнесем сначала в пух прах весь коридор, а затем я все равно пройду?       - Ни то и ни другое, Малфой. Нам с тобой нужно серьезно поговорить.       - С чего ты взял, что я стану тебя слушать?       - Думаю, станешь, - произнес Гарри и скрестил руки на груди, демонстрируя свою решительность. - Я вообще-то в курсе, какие аргументы действуют на тебя лучше всего. У меня есть то, что тебе нужно. Так что, уж прости, тебе придется меня выслушать, - он достал из складок мантии сложенный вчетверо клочок пергамента, - иначе допуска к защите тебе не видать.       С этими словами гриффиндорец ловко зажег в одной своей ладони огонь, а другой медленно поднес уголок документа опасно близко к танцующему пламени.       - Я понял, остановись! - раздраженно рявкнул Драко и успел взмахнуть палочкой до того, как огонь начал поедать пергамент. - Чертов Поттер, не жги мой допуск! Агуаменти! - тонкая струя воды тут же сделала свое дело, оставив на ладони Гарри, в которой секунду назад багровело пламя, небольшую мутную лужицу.       - Я не могу заставить тебя говорить мне правду, - гриффиндорец отряхнул руки и по привычке поправил очки, пытаясь сохранять какое-никакое спокойствие, - я в принципе не рассчитываю на то, что ты будешь много говорить. Мне нужна лишь толика информации, и если ты мне ее дашь, допуск будет твоим. Однако в моих силах приковать тебя к этому месту ещё на полгода. И сделать эти полгода самыми кошмарными в твоей жизни. Так что выбор за тобой.       Драко с безнадегой запустил правую пятерню в снежную шевелюру. Левая рука его всё ещё покоилась на том месте, где под черной водолазкой скрывался амулет его матери. Поняв окончательно, что безделица не работает, он скривился и мысленно наслал проклятие на дурацкие семейные легенды, в которые все еще верила душевно истощенная Нарцисса.       - Кажется, я уже знаю, что ты мне скажешь, Поттер. Речь ведь пойдет о ней, да? - Драко брезгливо усмехнулся и с удовольствием отметил, что лицо гриффиндорца стало ещё более мрачным. - Видимо, ты опять пришел геройствовать. Защищать ее поруганную честь. А ты уверен, что сможешь победить меня в поединке один на один? Я в этом сильно сомнева...       Резкий толчок не заставила себя ждать - Гарри среагировал буквально со скоростью кобры. Он с силой сорвал противника с места и крепко прижал его к стене обеими руками. Его голос стал угрожающе низким.       - Твоя рожа всё ещё цела лишь по одной причине. В том, что произошло, не виноваты ни ты, ни Гермиона. Однако помни, если ты еще раз позволишь себе сказать в ее адрес хоть одно кривое слово, я в считанные секунды превращу тебя в удобрение для мандрагоры. И земля тебе. Будет. Пухом. Я ясно выразился?       - Не нужно пустых угроз, - сощурился Драко и сжал покрепче кулаки, готовясь в любой момент нанести ответный удар. - Не забывай, это ты у нас тут примерный мальчик и любимец публики. Чертова правая рука Макгонагалл, сующая кругом свой нос. Мне на последствия насрать, а ты, я вижу, собрался поставить крест на своей карьере старосты из-за бессмысленной драки?.. Глупо. Глупо до безобразия. Даже для тебя.       - Кажется, ты меня не до конца понял, - прошипел Гарри. - Ради Гермионы я готов пожертвовать чем-угодно, Малфой. Ради нее я запросто могу пренебречь любыми правилами. Могу наставить пятен на своей репутации и нисколько потом не жалеть. Ради нее я в пасть ко льву полезу, если потребуется. Так что не ищи сейчас во мне какого-либо благоразумия.       - Ну и дурак, - усмехнулся Драко и сделал сочувствующее лицо, будто действительно говорил с умалишенным. - Никогда не понимал вашего тупого гриффиндорского безрассудства. Вечно вы лезете туда, куда вас не просят. Жалкие слабаки...       От этих слов голова Гарри еще сильнее вжалась в плечи. Кулаки его так сильно натянули ворот дорогой атласной мантии, что под этим натиском едва не растрескались швы.       - И мне это говорит тот, кто шибанул себя молнией ради кучки камней?       - О нет. Даже не думай, Поттер.       - ...Чтобы потом подарить их единственному человеку, которому на него не насрать!       - Сука, заткнись, выродка кусок! - Драко с силой подался вперёд и резко одернул от себя руки Гарри. Вся эта мышиная возня стала порядком ему надоедать. - Забыл, с кем говоришь? Я тебе не гребаный Уизел. Твоя грязнокровка мне абсолютно безразлична. Так что задавай свои сраные вопросы, гони мой допуск и поскорей вали отсюда, пока я не вышел из себя и не отправил твою душонку к праотцам!       К удивлению Драко Гарри почему-то не ответил на агрессию такой же агрессией. Наоборот, он пару раз выдохнул напряжение, поправил по привычке и без того идеальный галстук, плотнее насадил на нос свои дурацкие очки и... усмехнулся. Усмехнулся кончиком губ - как-то невесело и скорей раздражённо, натянуто. Будто он знал что-то такое, что самому Драко было неведомо. Знал и упивался этим знанием сполна.       - Тебе, видимо, удобно так жить, да?       - Так?..       - Обманывая самого себя, - Гарри смотрел на слизеринца так, будто пытался проткнуть его взглядом насквозь. - Знаешь, я всегда завидовал тебе, Малфой. Тебе никогда не приходилось подстраиваться под мир - ты всегда знал, что мир сам подстроится под тебя. Никаких привязанностей, никакого давления со стороны общества, никаких проблем. Одно сплошное безразличие ко всему. Пресыщенность. Поверь, я знаю, как выглядит на твоём лице пресыщенность. Я видел ее столько раз, что мог бы наперечет повторить движение каждой мышцы на твоей физиономии, когда тебе на что-то плевать. Однако стоит тебе остановить свой взгляд на ней...       - Я уже не под действием той дряни, - резко оборвал его Драко. - Я свободен.       - Может ты, конечно, и свободен, только вот тут у тебя ничего не изменилось, - Гарри указал на лицо Драко пальцем. - Тот же взгляд, та же мимика, те же нервные движения руками, то же чувство напряжения во всей фигуре - я знаю тебя слишком хорошо, чтобы ошибаться. Потому что ничего не меняется. Не меняется вот уже четвертый год подряд. То, как ты смотришь на нее, Малфой. И амортенция, боюсь, здесь совершенно ни при чем.       Звук ненавистного голоса ударился о стены и медленно рассыпался по полу, поглощаемый полупустым пространством коридора. До Драко медленно, будто сквозь густую завесу тумана, стал доползать смысл сказанных слов. Столь неожиданный и дерзкий, что он поначалу даже не сообразил, как правильно среагировать, кроме как просто прикончить наглеца на этом же месте.       - На что это ты намекаешь? - он сощурился и оттолкнулся от стены, срочно аккумулируя в своем сознании все самые изощрённые оскорбления, на которые был способен. - Хочешь сказать, что я... Салазар, погоди-погоди... Ты говоришь, что я и гриффиндорская страшила... что мы и вправду...       Секундное замешательство.       Выдох.       Шумный вдох...       Тяжёлая, вязкая тишина ненадолго поглотила их обоих. Брови Драко медленно поползли вверх, и уже в следующий момент он просто-напросто пырснул со смеху - ядовито и громко, подчёркивая тем самым всю абсурдность слов, которые только что едва не произнес. Смех его был пропитан фальшивым весельем и подлинным издевательством. Казалось, что сквозь него кроме желания поглумиться рывками пробивалась настоящая внутренняя истерика.       Однако не прошло и минуты - и веселое выражение его лица сменилось жгучей ненавистью, и Гарри понял, что их сегодняшняя стычка однозначно ничем хорошим не закончится. Она не закончится даже ничем нейтральным... А значит, он точно был на правильном пути.       - Ты все ещё цел лишь потому, что в прошлый раз вроде как спас мою шкуру, Поттер. Однако мое терпение не безгранично. Поэтому повторяю в последний раз - если ты, ублюдка кусок, сейчас же не выкатишь мне суть дела и не съебешься с моей дороги, то клянусь, я сращу тебя вот с этой вот стеной. И скажу всем, что так оно и было.       - Хорошо, тогда всего один небольшой вопрос... Крохотная мысль, а может и дурацкое предположение. Тем не менее, мне от тебя нужен максимально откровенный ответ. Так что, будь добр, контролируй количество яда на своем языке, - Гарри пару секунд помедлил, тщательно подбирая слова. От его формулировок сейчас зависело слишком многое. - Скажи мне, Малфой... она ведь и вправду была красива в тот вечер?       - Да что ты, мать твою за ногу, такое несешь?!       - Я про Святочный бал, - Гарри испытывающе сверлил противника глазами, подмечая каждый его вдох и каждый выдох. Любая мелочь могла иметь для него значение. - По глазам вижу, что ты все прекрасно помнишь. Ведь в тот вечер она была самой красивой. И хотя у меня забот было выше крыши, я заметил, что ты ни разу не задел, не укусил ее, ни разу не заточил о нее свой острый ядовитый язык. Ты. Просто. Смотрел. Полночи смотрел, как она танцевала с Крамом, как улыбалась, как наслаждалась, как впервые жила своей жизнью, а не нашей великой миссией... А ты, весь день копивший персонально для нее кучу гнусностей и колкостей, впервые в жизни подавился ими, Малфой. Потому что так и не смог выжать из себя ни единого чертового слова.       - Да ты просто спятил... - с омерзением на лице прошипел слизеринец. Ему почему-то было до дрожи неприятно вспоминать событие трехгодичной давности. - Ты что, сегодня таблетки свои не принял, Поттер? Похоже, у тебя отъезжает кры...       - Думаю, тот день был переломным, - не унимался Гарри. - Именно тогда началось ее стремительное сближение с Роном, и у тебя, Малфой, окончательно упала планка. Ты перестал видеть какие-либо границы в отношении Гермионы, словно остервенело мстил за что-то такое, чего она еще даже не совершила. Или же - Мерлин, как я раньше этого не понял?! - ты попросту боялся... Боялся, что она никогда в жизни этого не совершит.       - Хватит!! - Драко в бешенстве выхватил палочку и направил ее против наглого гриффиндорца, посмевшего городить ему в лицо подобную несусветную чушь. - Еще одно слово - и я убью тебя, Поттер. Убью, выпущу тебе кишки и развешу на рождественской елке на всеобщее обозрение, сраный ты сказочник! Я ненавижу ее!! Не-на-ви-жу, слышишь?!       - Ну да, верно, ненавидишь. Наверное так же сильно, как и она тебя. А еще ты тупой и слепой, что тоже не требует особых доказательств, - спокойно ответил на выпад Гарри, не притронувшись к своей палочке и даже не шелохнувшись, чтобы защититься. На лице его не дрогнул ни единый мускул. - До этого дня я почему-то верил, что ты сможешь справиться со всем этим сам. Верил, что Гермиона поможет тебе не просрать окончательно свой шанс на нормальную жизнь. Полагал, что до тебя, наконец, хоть что-то стало доходить... Но ты опять умудрился меня удивить.       - Ты хоть осознаешь, что я сейчас тебя прикончу? - зло процедил Драко, ещё крепче сжимая в руках свою палочку и направляя ее прямо на противника. - Прикончу за одни только мысли, что я и грязнокровка...       - Что?! Могла сделать тебя счастливым?! - отрезал Гарри и совершил убийственно неожиданную вещь - резко схватил голой рукой палочку за ярко светящееся острие. - Послушай меня, бездарь. Вот просто вслушайся сейчас и не перебивай. Она. Могла. Тебя. Вылечить... Она запросто могла забрать всю твою боль и твою печаль, если бы ты хоть на секунду задумался, по какой именно причине ты до сих пор так сильно ее ненавидишь! У тебя был шанс... Тот самый шанс, но ты как всегда предпочел ему самый дурацкий и самый тяжелый путь!.. О-о-о, да черт же тебя подери, Малфой, до чего ты всё-таки упертая скотина!! - и гриффиндорец зарычал от злости, голыми руками отшвыривая в сторону опасное оружие, направленное ему прямо в сердце. Он в очередной раз чувствовал себя взрослым, наставляющим непутевое дитя. И в этот раз искренне ненавидел себя в этой роли.       Драко же сощурился и было попытался подобрать для соперника достаточно обидное проклятие, однако в душу мелким паразитом выползло едва ощутимое сомнение. Он моментально потерял нить мысли. Реальность ускользнула от него, не щадя ни его разум, ни остатки какой-либо внутренней адекватности. Впервые за весь разговор он не нашелся что ответить. Лишь медленно опустил палочку остриём вниз.       - Ты абсолютно ничего не смыслишь в девушках. И в амортенции тоже довольно хреново разбираешься, как я погляжу. Полистал бы хоть немного на досуге! - Гарри демонстративно запихнул в складки мантии злосчастный клочок столь вожделенной слизеринцем бумаги, а затем сделал полшага вперед, не сводя взгляда с напряженной фигуры своего соперника: - Знаешь, раз ты отказываешься взрослеть, то у тебя больше нет права к ней приближаться. С этого момента я тебе это запрещаю. Каждый раз оказываясь вблизи - ты калечишь ее, а Гермиона слишком много для меня значит, чтобы я позволил недалекому тебе так жестоко с ней обращаться! Так что с этой минуты я ни на секунду не спущу с тебя глаз. Где бы ты ни был - в подземелье, в коридоре, в преисподней - поверь, у меня везде есть свои уши. И если ты снова обидишь ее, то клянусь всеми святыми, Малфой... я убью тебя.       Все это время Драко ...слушал.       Слушал и ценой невообразимых усилий - молчал, ощущая, как нутро бурлит, дрожит, переворачивается, и как от самых ног и до горла с каждым произнесенным словом поднимается волна удушливого гнева за то, что кто-то посмел ему что-то запретить. В его голове родились десятки мыслей, и он изо всех сил пытался вычленить из них хоть что-то схожее на согласие или хотя бы безразличие. Мозг неустанно твердил ему, что этот запрет - именно то, что было ему нужно. Что теперь-то он точно плюнет на всю эту ситуацию и пошлет грязнокровку и всю её свору собак ко всем чертям.       Однако внутри него, будь он трижды проклят, стал нарастать протест. Ибо если между ним и вездесущим Избранным и была какая-то невидимая черта дозволенного, то именно сейчас она была пересечена окончательно.       И в этот самый момент, словно выстрел, над его ухом раздался пронизывающий угрожающий шепот:       - Услышь, Драко Малфой, и хорошенечко заруби себе на носу. В день, когда ты окончательно потеряешь ее, я обязательно буду рядом. Тогда, когда за Гермионой навсегда закроются двери этой школы, а ты будешь выть от невыносимой боли где-нибудь в грязной канаве и выдирать с корнями волосы из своей тупой аристократической башки - я тебя найду. Отыщу, где бы ты ни был, и припомню каждое твое слово, наблюдая, как ты раздираешь ногтями свою грудную клетку. Я с удовольствием буду смотреть, как сквозь тебя проходит то самое осознание. Как медленно сплющиваются под его тяжестью твои внутренние органы. И как тебя разъедает живьем при одном лишь упоминании о Гермионе Джин Грейнджер.       Гермионе.       Джин.       Грейнджер...       Всего лишь пара звуков, а какой возымели эффект.       Драко ощутил неистовую пульсацию в правом виске, у которого только что, словно проклятье, Поттер бросил свою угрозу. Он дышал глубоко и громко, уже не надеясь, что это поможет обуздать ярость, которая буквально скручивала его внутренние органы в жгут. Последние три слова обездвижили, вывернули все нервы наизнанку - и у Малфоя окончательно потемнело в глазах. Он почувствовал, как его тело начинает жечь, как невидимое пламя проходить сквозь спину, грудную клетку, как по его доселе холодным жилам растекаются кроваво-огненные реки. Как мутнеет его взор, и с поля зрения пропадает и коридор, и Хогвартс, и весь чертов мир, будь он трижды проклят.       И остается только он.       Тот, кто посмел залезть своими мерзкими пальцами в его душу, расковырять там все и с мясом выдрать оттуда клочок давно забытых воспоминаний.       Сучий потрох, ради спасения которого Драко буквально недавно поставил на себе жирный крест.       Ублюдок, которому просто всегда везло чуть больше, чем ему самому. Гребаный главный герой... Гребаный Избранный! Гребаный гриффиндорский выродок!!       - Да чтоб ты, сука, сдох, сраный Поттер, блядь!!!       Гарри был предельно внимательным, но даже он не сразу сообразил, что произошло.       Голос Малфоя изменился, стал походить на глубокий рык. Тело его тряслось мелкой дрожью, кулаки побелели от натиска, по лицу рассыпалась сеть напряженных до предела вен. Внезапно позади него прямо из пола выросли две высокие черные тени, выше самого слизеринца на пару голов - и с силой вонзились в его спину, вырывая из нутра своей жертвы мучительный утробный крик. Гарри смотрел ему прямо в лицо и в ужасе наблюдал, как серые глаза меняют свой цвет на кроваво-красный, как вытягиваются в узкую линию его зрачки, как оголяются в зверином оскале стиснутые зубы, как сами по себе на его руках растут огромные острые когти.       - Мерлин, да как же это возмо... - тихо пробормотал Гарри, шокировано взирая из-за помутневших стекол старых очков на человекоподобное чудовище, представшее перед ним.       Это был Малфой и не Малфой одновременно.       Мокрая белоснежная челка спадала на испещренный сосудами лоб. Лицо стало мертвецки бледным, щеки впали, скулы заострились, словно треугольники. Ярко-красные глаза быстро забегали, пытаясь сфокусироваться. И как только они обнаружили то, что искали, в одно мгновение Гарри оказался пригвожденным к стене до чёртиков сильной костлявой рукой. Острые ногти больно впились в его плоть и кое-где надорвали кожу. По мягкой шее потекло теплое и липкое, затылок гриффиндорца заныл от резкой тупой боли. Демонический голос пронзил Гарри насквозь, вызывая дрожь от самого неприятного и самого пугающего в его жизни дежавю.       - Я предупреждал тебя, Поттер, - прорычал Драко, растягивая слова, словно жженую резину. - Предупреждал, чтобы ты не злил меня, не путался под ногами, как надоедливая вошь! А теперь пеняй на себя, сукин ты сын... Потому что пути! Назад! Больше нет!! - и Малфой стал медленно сжимать левую ладонь, полностью преграждая Гарри доступ к кислороду.       Боль от его натиска была невыносимой.       Сила слизеринца при этом - не сопоставимой ни с чем.       Гарри барахтался на руке, однако та казалась высеченной из камня - ни разжать, ни ослабить, ни навредить. Несколько раз он вскрикнул, выпуская наружу последний воздух, что был в его легких, но в коридоре, ведущем в Слизерин, в это время не было никого, кто мог бы прийти ему на помощь. Да даже если бы кто-то и был, то увидев человека, который сейчас стоял перед гриффиндорцем, он прямо на месте скончался бы от апокалиптического шока.       ...А тем временем губы Гарри уже начали синеть.       Он сопротивлялся, как только мог и сколько мог, однако его энергия быстро иссякала, и Малфой прекрасно это видел. Он хищно скалился, сдавливая ладонь все сильнее и не давая гриффиндорцу ни единого шанса на маневры. Громко хрипя и свистя остатками кислорода, Гарри взглянул на Драко мутнеющим взором, в котором даже в самом отчаянном положении не возникало желания сдаться просто так, без боя. Уже почти не чувствуя рук, он сжал подрагивающие пальцы вокруг худой кисти... А затем из последних сил рванул рукав костюма вниз, оголяя тем самым левое предплечье, от которого начал исходить терпкий запах прелой горелой человечины.       - Твоя рука... - сипло протянул он, и на долю секунды натиск чуть ослаб. Гарри воспользовался моментом и жадно глотнул каплю воздуха, заходясь громким кашлем и борясь с поступающим головокружением.       Драко ...остолбенел.       Он словно бы проснулся ото сна - резко, с надрывом - одновременно и осознавая произошедшее, и пытаясь его переваривать. Он тут же перевел взгляд на левое предплечье, которое кто-то невидимый жег прямо изнутри, плавя кожу и делая шрам, а вместе с ним и проклятье, еще более четко очерченными.       Дальше Гарри помнил уже смутно.       Его голова словно погрузилась в холодную воду - звуков он не слышал, видел тоже слабо и расплывчато. Помнил лишь как его мантию обыскали, выудив из внутреннего кармана маленький клочек пергамента. А затем кто-то болезненно схватил его за копну густых волос и с силой отшвырнул с дороги прочь, оставив валяться на полу и дышать пылью из-под слизеринских каблуков.       Громкий стук шагов Малфоя постепенно отдалялся, а Гарри абсолютно четко осознавал, что ему только что чертовски повезло. Стало быть, игра еще не сыграна. Партия не окончена.       Он попытался вдохнуть поглубже, но острая боль в горле и полная дизориентация не давали этого сделать. Тогда он просто закрыл глаза и стал ждать помощи...       Ведь о том, что он сегодня провернул, и то, о чем узнал, обязательно - обязательно!! - нужно было как можно скорей рассказать Гермионе и Рону.