Сквозь девять кругов Ада я вижу Рай

      Туман, спустившийся этим утром на магический Лондон, по мере приближения к Мэнору становился все более густым и влажным — его запросто можно было вдохнуть или попробовать на вкус. Раньше Драко очень любил такую погоду. В тумане поместье казалось ещё более старым и загадочным, и Малфоя с его натурой ищейки от раза к разу подмывало засунуть свой нос в какой-нибудь забытый, поросший паутиной закоулок — желательно тот, который был под личным запретом отца или матери.       Так Драко когда-то обнаружил, что у них в библиотеке, оказывается, хранятся маггловские книги, и даже пролистал некоторые из них. Таким же образом он случайно наткнулся на их собственную выручай-комнату в восточном крыле поместья и с удовольствием пропал в ней на два дня, хотя для родителей прошло всего часа три или четыре. И точно так же он среди кучи вещей в кабинете отца отыскал старую терновую волшебную палочку с сердечной жилой дракона внутри, с удивлением осознав, что такая мощная палочка принадлежала когда-то его матери.       Нарцисса никогда не рассказывала о том, какой волшебницей она была, но Драко всегда знал, что довольно-таки сильной. Семейство Блэков наделило ее фамильным хладнокровием, прагматизмом, острым умом и уникальной способностью просчитывать все свои шаги наперед. А ещё — холодной, величественной красотой, из-за которой она всегда казалась Драко далёкой, почти недосягаемой звездой. Малфой-младший во многом неосознанно копировал ее стиль поведения, так что несложно было догадаться, от кого ему достались хитрость, изворотливость и четкий, практически военный самоконтроль. Хотя, стоило признать, что с последним у него порой случались косяки.       Сейчас, сидя напротив матери в гостиной Мэнора и лениво потягивая полуденный чай, Драко вновь видел перед собой ту самую дочь Блэков. Да, в волосах ее знатно добавилось седин. Да, кожа ее потускнела, стала пыльной, а под глазами залегли глубокие синяки, но ее идеальная осанка, ее тщательно уложенные волосы, ее безупречно сидящее платье и тот самый колотый лёд в глазах, который она сумела передать ему по наследству, говорили (кричали!) об одном — Нарцисса Малфой справилась со своей зависимостью. Она наконец-то победила. Она смогла.       Оставалось только понять, как именно эй это удалось.       — Рада видеть, что последнее происшествие не причинило тебе вреда, — она аккуратно поставила чашку на изящное фарфоровое блюдце, развеяв тишину коротким «динь». — Было крайне странно узнать, что ты не справился с обыкновенными молниями. Ты ведь всегда был исключительно хорош в стихийной магии.       — Кто сказал, что я не справился?       — Никто. Просто ожог на половину тела — весьма красноречивый аргумент.       Драко недовольно поморщился.       — Вполне возможно, что так было задумано.       — Ну, тогда тот, кто это все задумывал — человек недалёкого ума, — она чуть было не высверлила в его лице дыру, — и заслуживает приличной взбучки. Может, ты расскажешь мне, что заставило тебя так по-глупому рискнуть собой той ночью?       — Не горю желанием, — сухо отрезал молодой Малфой. Он не хотел прямо сейчас возвращаться к мыслям, от которых благополучно сбежал аж в Мэнор. — У меня довольно много дел, поэтому я бы хотел сразу перейти к сути, если ты не против. И да, — он сузил глаза до размера крошечных щелей, — вряд ли этот риск можно назвать самым большим в моей жизни. Так что не стоило так переживать.       Нарцисса даже не шелохнулась. Она молча стерпела его укол и даже улыбнулась краем губ, словно была вполне довольна его ответом. Холодность сына, казалось, не стала для нее неожиданностью.       — Вижу, ты обижен на меня, Драко. Что ж, на то есть веские причины, — в один взмах палочки она долила себе чай и стала пристально наблюдать за тем, как пар от кипятка, пританцовывая, рисует причудливые фигуры над ее любимым праздничным сервизом. — Я знаю, что то, что я сделала, не красит меня ни как хозяйку Мэнора, ни уж тем более как мать. Сделав тебя свидетелем своей слабости, я разрушила привычный для нас уклад вещей.       — Свидетелем? — раздраженно бросил Малфой. — Скорей, я был заложником. Абсолютно беспомощным и бесправным — почти как домовой эльф.       — Да, но ведь кто старое помянет — тому глаз долой. Не так ли? — и она вновь улыбнулась одной из своих тщательно отрепетированных улыбок, которые всегда безотказно действовали на представителей магической аристократии, словно сонная пыльца. Они потрясающе усыпляли бдительность.       В этом и была вся Нарцисса.       Спокойный голос, ровный тон, грация и осанка, достойные королевы. Лишь только глаза — такое же грозовое небо, как и у него — скрывали какую-то странную эмоцию. Какую-то совершенно новую, ту, которую слизеринец никогда ранее не замечал в ее облике. Нечто чужое, зыбкое, но при этом… манящее.       Если присмотреться, в ней не было ни единого изъяна. Она и правда казалась прежней — такой же уверенной в себе женщиной, такой же изящной аристократкой, такой же строгой и справедливой матерью, как и год назад. И буквально каждый из числа их старых друзей и знакомых, увидев ее, сказал бы, что Нарцисса ни капли не изменилась. Что она удивительно стойко вынесла все удары судьбы, став от этого в разы сильней и уверенней. Ну а платиновая седина в волосах ее лишь только украшала.       Однако Драко было не провести.       Он прекрасно понимал разницу между словами «быть» и «казаться». Притворство столетиями было одним из базовых навыков в его семье, поэтому услышав ее предложение, слизеринец недовольно поджал губы, откинулся на спинку кресла и намеренно устремил свой взгляд в окно, в густую молочную пену тумана. Туда, где не было ее обжигающего взгляда, ее холодной фарфоровой улыбки, ее до идеала отшлифованной спокойной снисходительности на лице… которым до одури хотелось вновь довериться.       Довериться, а затем вновь рассыпаться на осколки, не получив абсолютно ничего взамен.       — Предлагаешь все забыть? — сквозь зубы процедил слизеринец. — Забыть что, мама? Твою игру со сном и реальностью, когда ты не узнавала себя даже в отражении зеркала?       — Не стоит, Драко.       — Может, забудем две твои неудачные попытки отправиться на тот свет? И заодно гребаное чудо, позволившее мне каждый раз вытаскивать тебя из преисподней.       — Драко!       — Может, и все те гадости, которые ты наговорила мне, когда была пьяна, тоже забудем? То, как ты гнала меня от себя, стоило мне переступить порог твоей комнаты! — он перевел взгляд на фигуру перед собой и остановился на руках, намертво вцепившихся в подлокотники обитого бархатом кресла. — Полагаю, забыть — это чертовски удобный итог всех наших злоключений. Как минимум, для тебя.       — Я была не в себе. Не хотела, чтобы ты видел меня такой.       — Такой?..       — Слабой, — Нарцисса вздернула подбородок, по крупицам собирая остатки своего достоинства. — Слабой, ничтожной, беспомощной и жалкой. Вот какой я была. Огромное спасибо, что напомнил, сын.       Малфой раздражённо сощурился и с издёвкой в голосе произнес:       — О, мне жаль. Мне правда искренне жаль, что ты лишилась самого дорогого, что у тебя было, мама. Но позволь напомнить, что ты лишилась далеко не всего. А в некоторых моментах твоя жизнь стала гораздо проще, чем была.       — Не смей так говорить! Я прожила с ним двадцать лет, Драко!       — А я девятнадцать дней провалялся в Мунго, черт его дери! — он резко вскочил с кресла и со всего размаху сбил ладонью со стола чашку с остывшим чаем. Хрупкий фарфор от удара разлетелся на мелкие куски, а густой ковер под ногами покрылся уродливыми рыжими пятнами. Пятерня его левой руки неосознанно потянулась к белым локонам. — Девятнадцать гребаных дней! Девятнадцать! Это значит, что у тебя было минимум девятнадцать шансов поговорить со мной о том, что произошло. Девятнадцать возможностей оказаться рядом — но ты не воспользовалась ни одной! Ты… ты просто бросила меня там… Бросила умирать одного!       — Я знала, что ты в безопасности, — возразила она, и гулкое эхо прокатилось по гостиной, заполняя ее собой до краев. — В те дни я велела Френе и Ограру не отходить от тебя ни на шаг. Велела докладывать мне о малейших изменениях!       — То есть, я едва не сыграл в ящик, а ты говоришь, что в этот момент со мной могли оказаться одни только домовики? — зловеще прошипел Малфой. — Насколько же сильно тебе было плевать на меня? Почему тебе было плевать?!       — Потому что это была моя вина!       Ее резкий дрожащий голос рассек пространство вокруг Драко, словно хлыст. Наступила тишина — столь глубокая, что стало слышно только тиканье мерно отбывающих свою службу механических часов. Секунда за секундой, вдох за выдохом… удар за ударом. Истончившиеся руки обняли друг друга за предплечья, у лба на лицо спустился непослушный седой локон. Губы ее мелко затряслись.       — Это… моя вина.       Драко практически услышал, как что-то рядом с ним треснуло и разбилось, словно изящная хрустальная ваза оземь. Он даже оглянулся, чтобы проверить — не показалось ли ему. Не причудилось ли.       Он вдруг понял, что никогда не видел мать плачущей.       Гневающейся — да, кричащей — да. Но нигде и ни при каких обстоятельствах она не показывала слез — ей этого не позволяли ни статус, ни происхождение, ни воспитание. А сегодня перед ним ее щеки заблестели. Постепенно, капля за каплей из ее души стали вырываться отчаянье, боль, гнев, разочарование, усталость…       …Страх.       Они красили ее пепельное лицо в серебристый цвет и неминуемо старили ее сразу на десяток лет. Они делали ее столь тонкой и хрупкой, что Драко опасался даже пошевелиться, чтобы ненароком не разбить вдребезги остатки ее благородного самообладания.       Слизеринец стоял перед матерью, утопая в ее глазах-океанах, и, совершенно ошарашенный, не мог понять, говорит она правду или вновь искусно притворяется. Так продолжалось пару минут, пока не раздался громкий стук в дверь и перед ними не выросла вечно куда-то спешащая Френа в ее пыльном бордовом переднике. Видя, что прервала важный разговор, эльфийка зашептала себе под нос тихие извинения и принялась быстро метаться из угла в угол, собирая осколки разбитой посуды. Когда те вылетали из ее неловких рук, Френа громко охала, выкатывала взволнованные глаза и начинала извиняться и спешить ещё пуще прежнего. Все ее неуклюжие попытки устранить беспорядок быстро окончились провалом, и Драко даже не заметил, как опустился на одно колено и парой быстрых движений палочкой собрал оставшиеся кусочки в одну кучу. Эльфийка тут же восхищенно улыбнулась ему, и, рассыпаясь в благодарностях, аккуратно собрала остатки чашки в передник. Затем она учтиво поклонилась и со всех ног поспешила к выходу, бормоча что-то о великодушном молодом хозяине.       — Ты изменился, — тихо проговорила Нарцисса, использовавшая минутное замешательство, чтобы стереть следы своего негодования со щек. — Стал взрослым, а я даже не помню момента, когда это произошло.       Она поднялась с кресла и медленно подошла к окну, встав к своему наследнику спиной. Резкая перемена в ее настроении заставила Малфоя насторожиться.       — А кто бы на моем месте не изменился, мама?       — Да, ты прав. Но знаешь, что гораздо хуже любой физической боли? Огромное, всепоглощающее чувство вины. Оно изматывает, иссушает. Оно обжигает, оставляя по себе лишь черное пепелище из утраченных надежд. И оно вполне способно убить, если не знать, как с ним совладать.       «Это чувство, что я что-то тебе должна, оно убивает меня!»       — Я не…       — Ты хоть когда-нибудь влюблялся, Драко? — перебила его мать, все ещё пристально выискивая что-то глазами в мрачном пейзаже за окном. — Знаю, вопрос неожиданный, да и я наверняка давно потеряла привилегию быть посвященной в твои тайны. Но… думаю, если ты испытывал это чувство хоть раз, то должен понимать, как это страшно — потерять того самого человека. Того, из кого состоял весь твой мир.       Вот он. Толчок.       Где-то глубоко, резко, остро — прямо под его холодной бледной кожей.       От этих слов у Малфоя внезапно вздрогнуло и перевернулось все нутро. Сердце бешено заколотилось, а ладони сами собой сжались в кулаки, потому что перед глазами, не спрашивая на то абсолютно никакого разрешения, возник образ, который он вторые сутки так старательно от себя гнал.       Нет, не Панси с ее роскошной грудью и бедрами. И не Флора с ее безотказностью и сговорчивостью. А пара безумных, отчаянных и готовых метать молнии ярко-карих глаз. Глаз, до отказа наполненных колючей жидкой солью. И решительностью, что хватило бы на троих.       — Это невообразимо больно, Драко. Так больно, что порой хочется собственноручно содрать с себя кожу и перебить одну боль другой. Для любого существа нет хуже наказания, чем остаться в одиночестве и при этом продолжать притворяться живым, будто ничего не произошло, хотя того, кто был так дорог, больше нет рядом. И это не исправить, не починить. Его просто нет, нигде — ни во времени, ни в пространстве. Он изменился и исчез задолго до того, как умер. Остался на старых семейных колдографиях, в огромных портретах на стенах вашего общего дома, в смехе вашего ребенка, которого ты давно уже не слышишь и вряд ли когда-нибудь услышишь снова… Он где-то там, далеко, а ты здесь, наедине со своей дурацкой любовью к нему. К тому, кем он когда-то был… — голос ее усилился и снова завибрировал. — С глупой никому не нужной любовью и виной за то, что произошло. Черт бы ее побрал.       Нарцисса быстро смахнула со щек остатки влаги и повернулась лицом к сыну, встретив его испытывающий, полный подозрений взгляд.       — Помнишь те массовые судебные разбирательства, которые назначили всем пожирателям после окончания войны? На деле ими прикрывали пытки и допросы с целью разузнать местонахождение всех остальных приспешников. И поскольку Воландеморт имел способность возрождаться буквально из пыли, перед Авроратом поставили задачу действовать радикально, — она остановилась, словно решая, как ей преподнести следующую информацию. А затем просто сдалась, так и не придав своему голосу хоть сколько-нибудь уверенного тона: — Благодаря постоянным доносам Авроры в течение нескольких месяцев поймали и казнили абсолютно всех, кто успел принять темную метку. Всех, кроме тебя, сын. Ты единственный, кто тогда осталася жив.       У Малфоя резко пересохло во рту.       В ушах громко зазвенело, а голова стала такой тяжёлой, что его тут же потянуло к земле.       Как это он — единственный?       Где-то на краю сознания начали вспыхивать догадки, которые еще не имели каких-то четких форм, но уже отдавали внутри его солнечного сплетения невидимым электрическим разрядом.       — Я не могла позволить тебе погибнуть. Ты был ни в чем не виноват. У тебя даже не было времени, чтобы толком понять, на чьей ты стороне…       — Что ты сделала? — слизеринец замер на месте, ожидая ее ответа. Казалось, само время перестало двигаться в тот момент.       Нарцисса рвано выдохнула.       — Чтобы выкупить твою жизнь, с моей подачи были отправлены под суд, а затем казнены в общей сложности семнадцать человек. Все они — наши близкие друзья и знакомые, Драко. Люди, которых мы знали и которых считали друзьями. Люди, которых мы любили… — она закрыла глаза и виновато опустила голову. — Твой отец был одним из них.       З-в-о-н…       Громкий, дребезжащий, безкомпромисный.       Звон — неистовый, калечащий разум. Пронизывающий до самого костного мозга. Удушающий…       Звон был повсюду.       Слизеринец сглотнул слова, которые противным комком застряли в его глотке, чтобы не заорать во весь голос от чертовой смеси злости и шока, разъедающей его нутро. Он сделал шаг назад и обессиленно рухнул в кресло позади себя, найдя в нем жалкое подобие опоры. В противном случае он запросто мог свалиться на пол (хотя лучше бы куда-нибудь в преисподнюю) и отключиться, пытаясь принять в себя то, что ему только что довелось услышать.       Чертово неудобное кресло моментально сковало его движения, словно огромный, давящий со всех сторон капкан…       Но, судя по всему, в этом аду держаться ему было больше не за что.       — Имена, — еле выдавил из он себя, одновременно и жаждая услышать то, о чем просил, и до ужаса опасаясь этой информации. Резкая волна дурного предчувствия пробежала по его телу от затылка до самих кончиков пальцев.       — Роберта Гринвуд, — проговорила Нарцисса, с силой выталкивая из себя каждое слово, — Круэлла Лиз Тернер. Вивиан и Корнелиус Мэддок. Орион Боубилль…       Имя летело за именем, секунда плыла за секундой, а Драко все сильней вжимался в бархатную обивку, рискуя сломать от натуги пальцы обеих рук. Все эти люди были знакомы с его семьёй. Все бывали в Мэноре и считались друзьями его родителей…       И все они теперь были мертвее мертвого. Никого не осталось в живых.       — Розмари Хэмиш-Уотсон. Белладонна и Джеймиус Пэмброк. А также… Оливия и Персеваль Паркинсон.       Пар.       Кин.       Сон…       В этот момент под ногами Драко окончательно разверзлась земля.       Горло перехватило, словно кто-то донельзя затянул на нем ненавистный шелковый галстук. Малфой почувствовал такое давление, что не смог даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы сделать хотя бы маленький вдох. Веки его затрепетали, не позволяя окончательно потерять четкость зрения, а значит — и последнюю связь с этой чертовой, наполненной кошмарами реальностью.       — Врешь… — едва различимо пробормотал он, — ее родители в ссылке во Франции. Она регулярно получает от них извещения, деньги на содержание, письма…        — Я убила их, Драко, — перебила его мать и медленно, не отрывая уставшего взгляда от сына, подошла ближе. — Я убила их всех, и это едва не сломало меня пополам. Но мне пришлось сделать то, что я сделала. Иначе ты бы не вышел из Мунго живым.       Иначе бы не…       Иначе бы… не вышел…       Вокруг Драко один за другим внезапно стали исчезать все звуки.       Звук его прерывистого дыхания. Звук его неистово колотящегося сердца. Голос разума внутри его сознания. И даже тиканье ненавистных часов. Вдруг все, что произошло с ним в последние месяцы, стало приобретать форму, цвет, запах и даже смысл, делая при этом все его чувства абсолютно бессмысленными.       Салазар… Не может этого быть…       — Они что… вынудили тебя делать выбор между мной и отцом? Между родным сыном и мужем?! — повысил голос Драко, хотя речь все еще давалась ему с большим трудом. — В таком случае объясни мне почему… Если ты так сильно любила его, то почему, черт возьми, в этой ситуации выбрала именно меня?!       Серое лицо хозяйки дома сделалось почти белым. Она медленно приблизилась к сыну, всматриваясь в его грозную, пышащую злостью фигуру, слово не веря, что перед ней действительно стоит ее ребенок. Ладони ее охватили его щеки, столь неожиданно нежно, что слизеринцу тут же захотелось прижаться к ним и хоть ненадолго забыться в их тепле. Но он сразу же прогнал от себя эту мысль, посчитав ее глупой и недостойной.       — Клянусь, если бы их была сотня, или даже тысяча, я не поступила бы иначе, — тихо проговорила женщина. — Прости, что я осознала это только сейчас, когда вновь едва не потеряла тебя. Прости, что не защитила тебя, когда ты больше всего нуждался в моей защите. Прости, что позволила проклятому клейму оказаться на твоей руке. Я совершила столько ошибок и так невообразимо виновата перед тобой… Прости меня, сын.        И Малфой …замер.       Он из последних сил старался держать себя в руках, но с каждым словом в его глазах темнело все сильней и сильней. Тело било мелкой дрожью, а облик той, что столько лет была для него недосягаемой вершиной и идеалом, теперь столь близкий и осязаемый, расплылся в бесформенное цветное пятно. Слизеринец моргнул несколько раз, стараясь вернуть четкость зрения, и по ладони Нарциссы скатилась горячая влага — единственный признак того, что он ещё мог хоть что-нибудь ощущать. Признак его, Драко, слабости.       Он словно ждал чего-то.       Чего-то совершенно иного — не того, что только что услышал. Он не понимал до конца, каких именно слов ему не хватало, но то, что она сказала, почему-то принесло не долгожданное облегчение, а очередную порцию обиды. Обиды и такой знакомой пульсирующей боли, что на зубах появилась оскомина.       Кажется, совсем недавно кто-то уже выбивал из его легких воздух точно таким же способом.       Гребаное…       Сука…       Чувство…       Вины…       Да будь же оно трижды проклято!       Нарцисса, ничего не подозревавшая о мыслях сына, аккуратно вытерла с его щек весь гнев и растерянность, а затем, словно опомнившись ото сна, резко одернула руки. Одна из ладоней ее крепко сжала серебряный кулон в виде семиконечной звезды, который покоился на бледной, испещренной тонкими голубыми жилами груди. Острые края злобно впились в исхудавшую кисть, отчего та напряглась и побелела.       — Думаю, самое время отдать тебе кое-что. То, ради чего я тебя позвала.       С этими словами она сняла с себя кулон и надела его на шею Малфою. Тот медленно перевел взгляд на украшение, но сил на какие-либо эмоции больше не осталось — Драко был безнадежно пуст. Он лишь приготовился в очередной раз сшивать себя по частям, ведь не могло же все закончиться вот так… Только не сейчас. И только не с ним. Все непременно должно было завершиться каким-нибудь ещё более неистовым пиздецом.       — Надеюсь, он тебе не пригодится, — прошептала она.       — Что это?       — Амулет Блэков, — Нарцисса превратилась в серьезность. — У него есть одно свойство, которое помогло мне в свое время избежать темной метки. Он отводит от своего носителя взгляд его заклятого врага. Когда я поняла, во что на самом деле ввязалась наша семья, было слишком поздно, Драко. Люциуса было уже не спасти, и если бы погибла ещё и я, то ты остался бы совсем один, без защиты и какой-либо поддержки. Поэтому амулет все время был на мне. И пока я носила его, в глазах Темного Лорда я была всего лишь тенью твоего отца, недостойной внимания, — она поспешно спрятала кулон под рубашку сына. — Однако знай, что у амулета никогда не было носителя-мужчины. Да и в тебе всего лишь четверть Блэков, так что твердой гарантии, что он сработает, нет.       — Тогда зачем ты его отдаешь?       — Я не знаю, — ответила леди Малфой и, устало закрыв глаза, отрицательно покачала головой. — Не знаю, Драко, но у меня такое чувство, что он должен быть у тебя. Наверное, потому что больше ни у кого на этой земле не осталось связи с этим ужасным существом… И ещё потому, что я вынуждена покинуть Англию на неопределенный срок. В Америке меня уже ждет проверенный врач и клиника, которая должна помочь мне снова стать той, кем я была раньше. Мы не увидимся не менее двух месяцев, поэтому… береги себя, сын, — Нарцисса медленно села в хозяйское кресло, явно ощутив облегчение от того, что у нее появилась опора. Только сейчас Драко заметил, насколько сильно она бледна, и сколько усталости скопилось в ее взгляде. — Сейчас тебе лучше уйти. Мне нужно немного отдохнуть перед отъездом. Лишь обещай не снимать амулет до тех пор, пока я не вернусь.       Са-ла-зар…       Драко после всего услышанного чувствовал себя в буквальном смысле размазанным по стене. Все, чего он хотел — это вдохнуть свежего прохладного воздуха, чтобы почувствовать себя хоть немного в сознании. Поэтому он резко поднялся с места, и, кивнув матери на прощание, направился ко входной двери. Голова его немного кружилась, ноги заплетались, но в целом ему удалось вполне ровной походкой дойти до своей цели.       Как вдруг…       — Не говори девочке о ее родителях, Драко. Еще слишком рано. Дай ей спокойно окончить школу и устроиться в жизни. О письмах и деньгах я позабочусь сама.       Малфой остановился. Задержался на несколько секунд, считая в уме каждый удар яремной вены на своей шее. Вперил взгляд в дверной проем, но так и не обернулся. Лишь коротко кивнул и, чувствуя в этом свое спасение, быстро покинул комнату, направившись к выходу из поместья.       Раньше Драко принимал тот факт, что он был средством достижения чьих-то целей, инструментом в умелых руках кукловода. Раньше все казалось до одури простым для нее, и неутешительным — для него. Однако сегодня все изменилось, и Драко был готов проклясть себя за малодушие, но теперь он жаждал дать им с Нарциссой чуть больше времени, чтобы расставить все по местам.       Всю дорогу в Хогвартс его мучал один единственный вопрос, на который, как казалось ранее, он четко знал ответ.       Какой была Нарцисса Малфой на самом деле?       Была ли она холодной, неприступной, благоразумной в любой ситуации аристократкой, действующей исключительно в собственных целях и интересах? Или же все-таки нежной матерью, способной пойти на страшные жертвы ради своего единственного ребенка?       И видел ли он вообще хоть раз в жизни ее настоящую…

       *******************

      После туманного утра внезапно наступил холодный дождливый день. Небо заволокло тяжелыми тучами, и в коридорах Хогвартса стало сыро и мрачно, что моментально разогнало сонных студентов по комнатам. И действительно, по дороге из библиотеки Гермионе не встретилось ни единой живой души. Туда-сюда сновал разве что Почти-Безголовый-Ник, который потерял где-то свой привиденческий монокль, и то и дело сопровождал суетливые поиски редкими грустными вздохами.       Гермиона была не слишком довольна собой. Она выспалась, как и велел вчера Гарри, но сон этот был больше похож на глубокую отключку, которую ее измучанный организм устроил себе в качестве вознаграждения за недавние мытарства. Ей не снились сны, а проснулась она в четверть одиннадцатого, чего не позволяла себе уже миллион лет. Естественно, ни о каком посещении лекций речи быть не могло, и дело было даже не в физической усталости. От одной лишь мысли, что ей вновь придется столкнуться на занятиях с Драко Малфоем, Гермиону крючило и сминало, словно хлипкую консервную банку.       Нужно было набраться храбрости и признать, что прошло слишком мало времени. Она всё ещё была слаба.       Гриффиндорка не могла даже предположить, сколько недель или даже месяцев понадобится ей, чтобы нарастить броню, сквозь которую не смогли бы пробиться все его обидные слова и поступки. Ведь если поток оскорблений раньше просто ранил, то сейчас он был вполне способен убить ее. Так что юная ведьма твердо решила всячески избегать Малфоя до тех пор, пока кусок мяса внутри ее ребер хоть немного покроется спасительной коркой. Ей нужно было выждать хотя бы до выпуска… А дальше — хоть потоп.       Да, убегать — это была так себе стратегия. Но ничего другого в голову не приходило, да и стратег она в последнее время была весьма и весьма посредственный.       Несколько часов Гермиона просидела в библиотеке, пытаясь отыскать хоть какую-то информацию о проклятых метках, однако найти удалось не больше, чем она знала до этого. С таким уловом к Гарри нечего было даже соваться, поэтому, заработав вдобавок ещё и головную боль, гриффиндорка направилась к себе в комнату, чтобы сделать перерыв и хоть чуток собраться с мыслями. Сейчас ей жизненно необходимы были паузы — наверное потому, что в последние недели все и так как-то слишком быстро двигалось. А еще Гермиона до ужаса боялась нарушить хлипенький мир, который поселился в ее душе с момента вчерашнего разговора с лучшим другом.       Мерно шагая по длинному пустому коридору, она мысленно придумывала сто и одно оправдание (одно другого правдоподобней), чтобы не ходить в ближайшее время на занятия, как вруг боковое зрение ухватилась за движение темного пятна метрах в шести от нее. Гермиона подняла голову и вмиг застыла на месте.       У окна, оперевшись рукой о косяк, стоял он. Малфой. Человек, прячась от которого она сегодня выбрала самый длинный и самый витиеватый путь в гриффиндорское крыло. И он, словно насмехаясь над всеми ее стараниями, легко отыскал ее на этом Богом забытом пути.       А самое страшное было то, что оторвать от него взгляд оказалось гораздо сложнее, чем она себе это представляла.       Драко пристально вглядывался в сереющую дымку за окном и, казалось, не замечал ничего вокруг. Фигура его была напряжена, ладонь над головой плотно стиснула в кулак, брови сведены к переносице. Белоснежные волосы в лёгком беспорядке касались правого виска… И Гермиона вдруг практически наяву увидела, как он поправляет их свободной рукой, пропуская локоны между пальцев и оставляя на них темные борозды. Именно так он делал всегда, когда нервничал. А в том, что Малфой нервничал, у гриффиндорки не было ни единого сомнения. Пришлось даже встряхнуть головой, чтобы прогнать столь яркий образ из своих мыслей. Однако это неловкое движение тут же привлекло внимание слизеринца.       Казалось, он только что вынырнул из-под толщи воды, и чтобы сообразить, что происходит, ему понадобилось добрых несколько секунд. В это короткое мгновенье между тяжёлыми раздумиями и выражением полного пренебрежения на лице его взгляд был …уставшим. Всего пять секунд Драко был спокойным, сосредоточенным и смирившийся. И оттого до безумия красивым.       Гермиона с силой впилась в предплечье пальцами правой руки, и боль моментально отрезвила ее, заставив прогнать подобные мысли прочь. Сердце ее сжалось и, совершив кульбит, окончательно провалилось куда-то в ад.       Еще секунда — и она сделала крохотный шаг вперед.       Драко же следил за ней взглядом, не скрывая своего презрения. Его ледяные глаза подмечали каждое ее мелкое движение, каждый жест, каждый вдох, каждую деталь ее во всех смыслах нелепого образа. И мозг как-то незаметно переключился с размышлений о матери и рассказанных ею кошмаров на не менее пугающее, но все-таки более любопытное и тревожащее душу зло. Зло, отлично замаскированное под живую и вполне невредимую Грейнджер.       Не хотелось себе в этом признаваться, но по телу разлилось некое подобие облегчения. И хвала Мерлину, иначе он бы сегодня точно поехал бы головой.       После возвращения из Мэнора воспоминания обо всем пережитом дерьме почти сожрали его живьём. Он всё ещё не мог до конца принять то, что произошло с его матерью — ни выбор, который перед ней предстал, ни решение, которое она в конце-концов приняла. Как и то, по чьей вине она вообще оказалась в такой ситуации.       Это гребаное, сука, торжество вселенского добра над преступностью… Это лицемерное сияние Золотого Трио над всем магическим миром и их верная щенячья служба Министерству — все невыносимо пахло гнилью, словно скользкий разлагающийся труп. Оказалось, что новый мир с его чертовыми новыми правилами строился на старом добром и проверенном временем насилии. В новом мире не было места таким, как Нарцисса, и не принеси она в жертву тех, кем дорожила, их обоих истребили бы, как какой-то грязный скот.       Драко чувствовал, как при мысли о хвалебной справедливости тех, кто представлял те самые силы добра, в каждую его клетку проникает гнев. Как бешено пульсируют на висках секунды, как глаза его застилает густая пелена ненависти, и как злость становится единственным чувством, что делает его живым. И все это почему-то кажется ему до ужаса, до скрежета зубов ..пра-виль-ным.       Однако стоило только на горизонте замаячить самой раздражающей ведьме столетия, как все его эмоции моментально схлопнулись, как огромный мыльный пузырь.       Малфой не сразу сообразил, что так сильно привлекло его внимание. Та же полупрозрачная фигура в плену вереницы бесформенных тряпок, те же тонкие пальцы, сдавившие предплечье буквально добела, те же поджатые в ожидании нападения тонкие губы.       И… ссадина на лбу.       Огромная ссадина на лбу, которую прикрыть не смогла даже густая копна упёртых в своем непослушании волос.       Его язвительную фразу не смогло удержать ничто. Даже доводы рассудка о том, что сейчас наихудший момент для взаимных препирательств.       — Скажи мне, кто тебе так лоб отутюжил, Грейнджер, и я с радостью пожму ему руку, — грубо отчеканил он, в три шага сократив расстояние между ними до метра. — Счастливчик исполнил мою старую детскую мечту.        — С дороги, Малфой, — почти уверенно ответила Гермиона, — у меня нет на тебя ни секунды времени.       — Погоди, дай полюбоваться, — вновь съязвил слизеринец и как ни в чем ни бывало протянул к ее лицу свою ладонь.       Гриффиндорка отшатнулась настолько быстро и резко, что казалось, к ней тянет руки сама Смерть.       Драко стоял буквально в паре шагов от нее. Всего в паре шагов, а остатки ее сердца в грудной клетке у-ж-е сходили с ума. Гулкие стуки разносились по всему телу — били набатом под кожей, в висках, в животе — заставляя ее задыхаться от бессилия…       Одно касание.       Она знала, что одно касание — и все, по ней можно будет звонить в колокола. Она упадет к его ногам, послав к чертям всю свою решительность и гордость. Одно его касание сейчас — и путь на плаху будет открыт.       Мало времени. Слишком мало времени прошло… Так что…       — Никаких касаний, Малфой. Стой, где стоишь, иначе мне придется достать палочку.       — Поздновато ты вспомнила о скромности, Грейнджер.       — Мне кажется, как раз вовремя.       — А мне кажется, что птичка храбрится не потому что храбрая. А потому что до смерти напугана, — Драко снова сделал осторожный шаг вперед, оттесняя собеседницу к стене. — Вообще, правильно делаешь, что боишься. Поверь, наша с тобой история ещё не закончена. Ты дорого заплатишь за то, в какую скверну мне пришлось окунуться, грязнокровка.       Мерзкое слово, от которого Гермиона успела порядком отвыкнуть, резануло по щеке, словно пощечина. Она должна была (конечно же, должна была!), но все равно не учла того, что Драко вернётся ко всем своим дурацким привычкам. При этом реальность оказалась куда более паршивой — слизеринец не собирался ни щадить ее, ни давать ей хоть какую-нибудь крохотную фору.       Осознание этих простых вещей возродило тревожную тяжесть на сердце. Гермионе вдруг захотелось высказать Малфою все, что накипело, и послать его к дьяволу как в старые добрые времена. Она вновь, как и тогда у озера, была готова вступить с ним в словесный бой, чтобы ни единым мускулом не выказать того, насколько больно ей сейчас. Насколько горько.       Но не успела Гермина открыть рот, как почувствовала, как что-то легко коснулось ее челки. Словно робкий ветер в летний зной — его ладонь зарылась в ее волосы и пропустила медовую прядь между худощавых пальцев, откинув ее назад.       Взгляд Драко острой льдиной впился в ее лоб — туда, где всё ещё красовался синяк от вчерашнего удара о перила. Он холодно, практически осязаемо проскользил по ее коже, изучая рану. Гермиона ожидала увидеть на его лице брезгливость или пренебрежение, но слизеринец лишь гневно прищурился и подался вперёд ещё на десяток сантиметров.       Малфой полагал, что искренне порадуется, что гриффиндорка получила по заслугам. Он все ждал и ждал внутреннего восторга и ликования, но оно все не приходило и не приходило. Вместо этого голову стали одолевать мысли о том, какой силы должен был быть удар, чтобы оставить настолько глубокий след. И что этот удар наверняка был нанесен мужчиной. И что она ему явно доверяла, если не стала защищаться и позволила сотворить с собой подобное.       Он даже не заметил, как внутри него поднялась волна какой-то странной, непонятной ему злости. Злости на дурочку Грейнджер, которая настолько глупа, что не смогла контратаковать и защитить свою башку. На того, кто умудрился достать ее… во-первых, раньше него самого, а во-вторых, таким средневековым способом. И, наконец, злость на самого себя за то, что не мог получить удовольствие от ее очередного провала. Он не мог радоваться ни-че-му, что видел перед собой… И это чертовски, мать его, выбешивало.       «Блядская Грейнджер… И так была страшная, так теперь шрам на на полголовы останется. Будете со своим очкариком ходить как два шрамоголовых придурка»       — Ну так что это было, святой Гриффиндор? Неудачная попытка суицида? — спросил он, указывая на ссадину. — Из-за несчастной любви, или тебя все же огрели по голове чем-то тяжёлым, чтобы меньше трепалась языком?       Гермиона вспыхнула. Даже не от абсурдности его догадок, а от того, что оба варианта показались ей на долю процента правдивыми.       Драко же истолковал ее замешательство совершенно по-своему.       — Значит, всё-таки первый вариант…       — Ты не являешься достаточной причиной для суицида, — гневно выпалила она, — а я не обязана перед тобой отчитываться, так что будь добр, отвали со своими расспросами. Моё тело — это мое дело.       Драко этот ответ почему-то разозлил пуще прежнего.       Он? Не является причиной для суицида? Да как же ж это, блядь, смешно!       Он сделала ещё один шаг вперёд, чтобы девушка перед ним окончательно отступила и, наконец, упёрлась спиной в стену. Две холодные ладони с размаху опустились по обе стороны от ее головы.       — Ты превратила меня в больного параноика, грязнокровка! Ты раздолбала мне психику этими чертовыми воспоминаниями — и думаешь, что я вот так спущу тебе это с рук?!.. Я касался твоего тела! Целовал твои мерзкие рыбьи губы, трогал руками твои гребаные волосы, я даже пустил тебя в свое жилище… Я переспал с тобой, сука. Вот настоящая причина для суицида!       — Однако факт остаётся фактом — я вытащила тебя из задницы, из которой ты сам бы не вышел невредимым…       — Предлагаешь мне выписать тебе за это благодарность? — злобно процедил сквозь зубы Драко. — Я теперь не могу нормально есть — меня постоянно тошнит от мысли, что я тебя трогал. Я не могу спать, потому что твое грязное тело всё ещё снится мне в кошмарах по ночам. Я принимаю душ часами, но все равно не могу смыть с себя твой запах… Ты хоть представляешь, что натворила, маггловское отродье? Соображаешь, что я после этого даже мокрого места от тебя не оставлю?!       — Поступай как хочешь, Малфой! — повысила тон Гермиона. Нельзя было показывать ему, насколько она сейчас слаба. Нельзя — иначе ей не жить. — Можешь растрезвонить о своих подвигах хоть всему змеиному факультету — мне искренне на это плевать! Если в тебе нет ни капли благоразумия, чтобы перешагнуть через этот… этот опыт… то вперёд. Иди, рассказывай всем о том, что произошло. Однако учти, что я с этого момента считаю свой долг перед тобой полностью…       — Нет, Грейнджер, блядь, ни слова о долгах.       — …оплаченным. Больше никаких дурацких размышлений и метаний — за каждый выпад в мою сторону ты будешь получать соразмерный…       — Заткнись сейчас же, иначе я тебя придушу!       Он выплюнул эти слова, дрожа всем телом и задыхаясь от неистовой злости. Казалось, не было ничего проще чем унизить, растоптать чёртову гриффиндорскую принцессу, однако сегодня что-то опять пошло не так. Он хотел напугать ее, заставить повиноваться. Хотел увидеть, как она будет трястись перед ним от страха, молить о пощаде, скулить, словно загнанный зверек… Но она была холодна, будто огромня глыба льда, и это бесило, бесило, бе-си-ло его неимоверно!       …Как и гребаные слова о чувстве вины и долга, в очередной раз сорвавшиеся с ее губ.        — То, что ты платишь по счетам своим паршивым телом для меня не новость, — он щёлкнул языком, подчёркнуто демонстрируя свое пренебрежение к собеседнице. — Всего пару дней назад ты часами сидела у моей палаты и ждала, когда можно будет залезть под одеяло и как следует отблагодарить меня. А сегодня почему-то снова играешь в скромность и неприступность. Может, прекратишь уже строить из себя нечто большее, чем обычную шлюху? Меня это знатно выводит из себя.       Внутренний голос Гермионы подавал сигналы бедствия — ничтожно малое пространство между ними сократилось до десятка сантиметров. На таком расстоянии она отчётливо чувствовала тепло его дыхания и тяжёлую, вязкую ауру вокруг его тела, заставляющую опустить руки и слушать, слушать, слушать… Внимать каждому отвратительному слову, брошенному в ее адрес. Ловить взглядом сверкание седых прядей в его челке. Вдыхать аромат диких лилий — столь болезненно знакомый, что сердце сжималось, словно сумасшедшее.       — Кажется, ты что-то путаешь. Между нами с тобой нет ничего общего.       — Что?..       На этот раз Гермиона вернула ему долгий, пронзающий взгляд, в который вложила все безразличие, на которое была способна. Больше защититься ей было нечем.       — Я знаю, с кем делила выручай-комнату той ночью. Знаю, с кем говорила обо всем на свете в палате Помфри. Знаю, с кем попрощалась у Черного озера, понимая, что это был наш последний разговор… Так вот, это был не ты, Малфой. Того человека больше нет. А ты — его жалкая копия. Худшая версия, которой в наследство досталась одна только память. Ты, конечно, можешь распоряжаться ею, как пожелаешь, но поверь, что бы ты ни предпринял — больнее мне уже не сделаешь. Потому что тот человек, чью память ты отобрал, умер два дня назад… Он был мне дорог, однако я лично отправила его на тот свет. — «Не сдавайся. Не дрожи. Ни единым мускулом не выдавай своей беспомощности…» — Почему ты думаешь, что я не смогу поступить так же с тобой? С тобой, до которого мне нет абсолютно никакого дела?       Слизеринец стиснул зубы и, сощурившись, продолжил сверлить взглядом воинственно настроенную Грейнджер, каждое слово которой странным образом умудрилось ударить по его самолюбию. Она действительно была холодна. Безразлична. Драко ожидал чего угодно — слез, истерик, просьб выслушать, попыток пробудить в нем то, что он чувствовал к ней, когда был под приворотом… Он ожидал эмоций. Был уверен, что получит их и вдоволь повеселится, наслаждаясь ее состоянием. Хотел питаться ими, как голодное животное, ибо больше в этом дерьмовом мире для него удовольствий не осталось.       Пришлось признать самому себе, что он жаждал власти над проклятой грязнокровкой. В этой власти, казалось, было все — его прошлое, его настоящее… И даже его слабо очерченное будущее, в котором кроме ненависти больше не было места ничему. В этой власти Драко улавливал едва различимую возможность контролировать ситуацию, которую он утратил, вложив Поттеру в руки ключ от победы над Темным Лордом. Именно тогда к чертям собачим рухнула вся его жизнь… И только взаимная ненависть к лохматой ведьме казалась чем-то незыблемым, постоянным. Чем-то неизменным, за что Драко держался, словно за спасательный круг.       Нет дела ей, значит.       Нет. Гребаного. Дела.       Выходит, с этого момента в стенах Хогвартса до него не было дела больше никому.       Эта мысль накрыла Малфоя с головой. Добила его сознание, как финальный выстрел Авады в висок. Выкрутила бешенство в груди на максимум, отчего захотелось и прикончить заносчивую сучку на месте, и одновременно с тем… одновременно доказать…       …что она ошибается.       Что она ошибается, блядь, абсолютно во всем!       В глазах Драко заиграли опасные, нездоровые огоньки. Он опёрся ладонью в стену и наклонился чуть вперёд, чтобы его губы оказались на уровне с ее ухом. И тихо прошептал, обдав левую щеку горячим дыханием:       — Какая убедительная ложь, святой Гриффиндор. Ты наверняка долго репетировала ее, так что вынужден отдать должное. Я почти поверил.       Девушка перед ним заметно вздрогнула и затаилась, практически перестав дышать.       Драко же напротив дышал глубоко, часто, разгоняя своим дыханием кудрявые волосы и оголяя маленькое аккуратное ухо, на котором ему был знаком каждый изгиб и каждая родинка. Сердце его стучало с такой силой, что казалось, вот-вот выскочит из груди и пробьет в стене дыру. Руки сжались в кулаки в попытке успокоиться, но в нос уже ударил аромат сладких ягод, а тело в полной мере ощутило крохотный источник тепла, находящийся в паре сантиметров от него.       Перед глазами Драко все нахер поплыло. В сознании перегорела последняя лампочка адекватности, ибо в следующую секунду он приблизился к ней вплотную и, пристально всматриваясь в ту, чей образ уперто не шел из его головы, приводя то в бешенство, то в отчаянье, впился в заносчивую грязнокровку властным, дерзким поцелуем — таким же диким и необузданным, каким был он сам.       Малфой был так зол на нее… Так зол, что желание сделать побольнее перевесило здравый смысл. Будто хозяин, объясняющий служанке, где ее место, Драко перекрыл гриффиндорской выскочке доступ к кислороду, чтобы эта тварь знала, как говорить ему гнусности. Чтобы помнила, кто перед ней стоит. И чтобы никогда не забывала о своей ненависти — до тех пор, пока он сам не скажет, что ему надоело. Пока сам не разрешит ей уйти…       Слизеринец ожидал протеста, крика, возмущения. Ожидал очередного скандала, однако Грейнджер даже не думала его останавливать.       Она была горячей, словно вечерний ноябрьский костер. Обжигала его кожу раскаленной лавой, оставляя ожоги везде, куда прикасалась. Она пахла дождем, пахла старыми книгами и жухлой листвой, а еще теми самыми ягодами, что сводили его память с ума, швыряя в Драко картинками, от которых низ живота сводило судорогой. У Грейнджер были мягкие и чуть шероховатые по краям губы, искусанные до крови и едва успевшие затянуться. У нее была чертовски гладкая кожа, покрытая россыпью веснушек, которые издалека почти невозможно было разглядеть. Ее маленький язык, настолько острый, насколько и нежный, умело блуждал по его зубам, вовлекая Драко в какую-то ещё более дурацкую и опасную авантюру, из которой не существовало хоть сколько-нибудь достойного выхода.       Это… это был какой-то лютый пиздец.       Драко опустил правую руку, залез под ее мантию и прижал осиную талию к себе так плотно, как только смог. Вторая рука схватилась за ее плечо и медленно двинулась вниз, блуждая по ее одежде, будто потерянная, пока не наткнулась на крошечную, холодную от напряжения ладонь. Ледяные пальцы тут же оказались в его власти, переплелись с его собственными, стали с ними единым целым…       В груди его защемило так, что не было сил терпеть.       «…Думаю, если ты испытывал это чувство хоть раз, то должен понимать, как это страшно — потерять того самого человека. Того, из кого состоял весь твой мир…»       Слова пульсировали в голове, били по сознанию отбойным молотком, звучали из каждого уголка разума, ковыряли его и без того разуроченную душу. Грейнджер в его руках вздохнула и тихонько застонала, когда он легко укусил ее за нижнюю губу, тут же при этом зацеловывая место укуса. Драко прижал ее бедрами к стене, чувствуя, что все тело его становится свинцово-тяжелым и твердым. Внутри оборвалась туго натянутая струна — остро, резко, с надрывом — давая волю незнакомому чувству… А может и хорошо знакомому.       Салазар, это было слишком. Слишком приятно, чтобы быть правдой.       Слишком, мать твою, хорошо…       — Грейнджер, — прошептал он ей в уста, пытаясь отдышаться. Пытаясь собрать остатки мыслей в кучу и, наконец, понять, какого хрена он творит. — Что ты со мной сделала, черт возьми?       Гриффиндорка перепуганно взглянула в ледяные глаза — в них больше не было ненависти. Не было желания раздавить ее, словно жалкую блоху. Вместо этого в них поселилась практически детская растерянность, будто Малфой очнулся от долгого, наполненного ужасами сна, и так и не мог понять, где заканчивается мир его фантазий и начинается реальность.       Мерлин, он был таким …прежним.       Смотрел на нее так, будто не было этих нескольких дней, ставших для ее психики сущим кошмаром. Не было инцидента у Черного озера и зелья, уничтожившего внутри нее все живое. И не было всей той боли, которую Гермионе пришлось испытать, когда она часами лила слезы в изрядно помятую бархатную зимнюю мантию.       Он смотрел на нее так, словно бы не было ни-че-го, что делало их чужими.       — Д-драко? — наконец, произнесла гриффиндорка. Внезапная догадка задела краюшек ее сознания и умчалась прочь, оставив девушку один на один с надвигающейся бурей эмоций. Это была отчаянная мысль. Дурацкая, глупая мысль — на грани абсолютной фантастики! Недостойная, стыдная, невозможная… И одновременно с тем желанная до неистового жара в разуроченном скорбью сердце.       Ее ладони, холодные и скользкие, дрожали от волнения, когда она аккуратно высвободилась и плотно охватила ими слегка нахмуренное, бледное лицо слизеринца.       — Это… правда ты? — робко спросила Гермиона, одновременно и боясь, и с нетерпением ожидая его ответа.       Однако Малфой почему-то молчал.       Он чувствовал себя полупьяным и всё ещё пытался справиться с охватившим его странным возбуждением. В его холодном, словно айсберг, теле, в кои то веки разлилось приятное тепло, манящее и сладостное, затмевая любые доводы рассудка. В грудной клетке от ее слов, ее вида, ее густого аромата все кололо, сжималось, все скручивалось в чертову спираль… и слизеринцу вдруг захотелось вновь заткнуть ее рот поцелуем, чтобы прервать это тупой невнятный разговор. Чтобы не искать ответы на вопросы, на которые ответов попросту не существовало. И чтобы вернуть то чувство, которое она только что заставила его испытать. Чувство на грани ненависти, безумия, отчаянья, сумасшествия и…       …счастья.       Мерлин.       Малфой уже и забыл, каким пьянящим мог быть его терпкий, сладковатый вкус. Забыл, каково это — чувствовать внутри себя хоть что-то помимо зимней стужи. Как и не имел ни малейшего понятия, как реагировать на то, что ощущал.       Он сделал всего одно маленькое движение. Крохотное движение, практически невидимое для глаз — подался на милиметр вперед, чтобы вновь приблизиться к источнику этого дикого тепла…       Однако в этот же миг произошло то, чего он ожидал меньше всего.       Правую руку внезапно обдало острой горячей болью, словно кто-то резанул его кожу ножом. Это произошло так внезапно, что Драко вздрогнул всем телом, сдерживая крик, и тут же широко открыл глаза, моментально возвращаясь в чёртову реальность.       Голова его шла кругом, ноги предательски подкашивались, сердце всё ещё сходило с ума, грозясь раздробить ребра. Малфою буквально по точкам пришлось собирать мысли в непрерывную линию.       Перед его взором оказалась все та же серая стена, чуть влажная от сильного холода и сырости. Все те же рыже-шоколадные кудри, которые Драко в разное время хотелось то выдернуть, то причесать. Те же огромные глаза цвета красного дерева, в которых одновременно таились мудрость и беспомощность. И все та же ссадина на лбу, так остро напомнившая ему, кто сейчас перед ним находится и как ни в чем ни бывало обнимает ладонями его лицо.       Гряз.       Но.       Кров.       Ка.       Выскочка Грейнджер.       Чертов мешок с костями, коснуться которого значило лишь одно — теперь он безнадежно болен проказой. Он заражён, испачкан, от-бра-ко-ван. И от этой грязи его не спасет ни вода, ни самое мощное очищающее заклинание.       И он опять. Касался. Ее губ.       Драко издал какой-то гортанный звук, похожий на стон, чем сбил гриффиндорку с толку, заставив ее нахмуриться и отпрянуть. Плечи его странно затряслись, и уже через мгновение губы Малфоя растянулись в ядовитой ухмылке, моментально вгоняя сердце гриффиндорки куда-то на самое дно души.       Гермиона не сразу поняла, что Драко смеется — для этого ей понадобилось несколько секунд. Несколько драгоценных секунд, за которые слизеринец успел окончательно прийти в себя и обнаружить идеальную брешь в ее, казалось бы, надёжной броне.       — Мерлин, до чего же ты всё-таки дура, — с каждой секундой его смех становился все более издевательским и хищным. — Видела бы ты свое лицо, Грейнджер. Один никчёмный поцелуй — и вся твоя легенда ушла ко дну. Это было так потрясающе… То, как легко ты поверила мне. Лучшее представление за последние пару дней, — и он вновь зашелся надрывистым хохотом, словно голодная гиена, учуявшая сырое мясо. Осознавшая, что она победила, и весь трофей теперь достанется только ей.       А Гермионе было ни разу не до смеха.       Она смотрела на Драко не моргая и абсолютно не принимая факт того, что сейчас долетало до ее ушей. Она была так ошарашена произошедшим, что даже не заметила, что слизеринец сжимает своей ладонью краюшек ее мантии — настолько сильно, что его кости начали угрожающе трещать.       Все, что она могла — это ловить искры его злости, раздражения, безумной жажды отомстить… и вновь умирать, умирать, умирать внутри, как будто у нее там было ещё хоть что-нибудь живое.       Да как же так… Мерлин, как же так…       Ведь все же теперь стало в сотни раз хуже, чем было!       Господи боже…       Гермиона замотала головой из стороны в сторону, будто отрицая очевидное. Драко Малфой стоял перед ней, широко улыбаясь и сверля ее дрожащую от шока фигурку взглядом, полным агонии и превосходства. Ноздри его вздувались, скулы, казалось, заострились ещё сильнее, серебро волос разметалось по взмокшему челу и местами прилипло. На шее его неистово пульсировала крупная яремная вена. И все в его облике говорило лишь об одном — она опять ему проиграла. И на этот раз проигрыш обойдется ей особенно дорого.       — Беги, — прошептал слизеринец, медленно наклоняясь к ее лицу. — Ты же мастер убегать от своих страхов, Грейнджер. Мастер прятаться от любых проблем. Так беги же как можно скорее и постарайся не сдохнуть от стыда в ближайшие пару дней. Не так быстро, птичка. Не так быстро.       Дважды ему повторять не пришлось.       Гермиона, будто очнувшись от неведомого транса, резко развернулась на каблуках и умчалась вдаль по коридору, оставив по себе только густой сладкий аромат, который Драко втянул в лёгкие, будто сраный наркотик, стоило только грязнокровке скрыться из виду за одним из дальних поворотов.       Смех стих.       Довольная улыбка моментально сошла с его лица — вместо нее он тяжёлым взглядом окинул мрачный коридор. Глазам было не за что зацепиться, однако с места он тоже не сдвинулся, продолжая рвано вдыхать и держаться за стену левой рукой, словно без нее существовал риск свалиться нахер с ног.       Малфой почувствовал, как над ним медленно начинают сгущаться тучи. Потому что вопреки всем внутренним аргументам он не находил достойного оправдания своему поступку. То, что он только что сделал, явно не доставило ему ни капли удовольствия, и это разозлило его пуще прежнего. Не сумев совладать с эмоциями, Драко ударил кулаком по стене, отчаянно пытаясь перебить болью поток дурацих мыслей в своей голове. А затем резко обернулся и решительно направился в сторону катакомб, ведомый желанием как можно скорее оказаться на своей территории.       Только вот оказавшись в родных стенах Малфой так и не почувствовал долгожданного облегчения. Он нервно измерял шагами комнату, озлобленно швыряя на пол все, что попадалось ему под руку. Раз за разом воскрешая в памяти то, что с ним только что произошло, он пулей влетел в ванную и выкрутил кран у раковины на максимум. Громко зашелестела вода, призывая его окунуться в манящую свежесть и прохладу, да так и остаться в ней, пока от ледяного холода у него не заискрит в затылке.       Сегодня почему-то абсолютно все вышло из-под контроля. Сегодня на его бошку свалилось слишком много дерьма — и злость за это необходимо было на кого-то выместить. Чертова заучка просто оказалась в подходящее время в подходящем месте. Она определенно заслужила. Она…       Была слишком, мать ее, спокойной.       Слишком…       Малфой крепко зажмурился, пытаясь прогнать от себя образ, тянущий с нему своими худые руки и ласково обнимающий его лицо.       «Драко… это правда ты?»       — Не знаю, — прошептал он в ответ своей фантазии и медленно поднял взгляд на собственное отражение в разбитом накануне зеркале. — Я и сам больше не понимаю, кто я…       — Ты — Малфой.       Ответ исходил откуда-то из зеркала, пестрившего паутиной мелких трещин. И хотя это было довольно жутко, Драко не испугался и не отпрянул, как это было в прошлый раз. Вместо этого он пристально всмотрелся в рефлексию напротив себя. И чем больше всматривался, тем быстрее она меняла формы и очертания.       — Ты идеальная машина для предательств, лжи и уничтожения. Ты инструмент для мести, главный ненавистник маглорожденных и наследник ценностей Салазара Слизерина. Как от этого ни беги, а ты истинный сын своего отца, Драко.       — Нет!       — Не нужно врать самому себе. Ложь самому себе не доведет тебя до добра. Как тогда, на поле битвы, Драко. Ведь ты уже давно жалеешь о своем поступке, почему бы просто не сказать себе правду? — голос саркастически засмеялся. — Признай, что ты не можешь просто так смириться с тем, что потерял, и прими, наконец, мою помощь.       — А если я откажусь?       — Не получится, — бесформенная фигура напротив него перестала ухмыляться и противно облизала нижнюю губу. Сеть трещин маскировала ее истинный облик, который постоянно менялся, приобретая то черты Люциуса, то бестолковую прическу Поттера, то самодовольную улыбку Грейнджер, то вновь возвращая ему его собственное отражение. — Я уже в тебе, Драко. Я — часть тебя самого, и это не исправит ни побрякушка на твоей шее, ни твоя болезненная зацикленность на дочери маглов. Ты сам призвал меня в этот мир, так дай же сделать то, о чем ты всю жизнь мечтал. Отомстить вонючему Поттеру… Отомстить за страдания матери… Уничтожить Министерство… И, наконец, наказать гриффиндорскую выскочку.       — Я вовсе не…       — Хочешь сказать, что не желаешь воткнуть палочку ей прямо в глотку, Драко? Никогда не думал об этом? Или, может, ты и впрямь стал чувствовать к ней что-то большее, чем ненависть?       — Это не твое дело, урод. Оставь меня в покое, ты, чертов…       — И каково это — трахаться с маглорожденной? — перебило его отраженье, которое внезапно приняло облик Нарциссы. — Каково это — быть ее верным щенком? Касаться ее, облизывать и впитывать ее грязь, очерняя тем самым свое тело и свой разум… Что сказала бы на это твоя несчастная матушка?!       — Замолчи…       — Как долго грязнокровка будет владеть тобой, Драко? Сколько ещё раз тебе удастся сдержать себя, как сегодня? Что будет, если ты все-таки сдашься в один момент?! Снова будешь молить ее не бросать тебя, как тогда, у озера?!       — Я сказал, закрой свой рот!       — До чего же ты жалкий…       — Бомбарда!!!       И в старинное зеркало с леденящим душу свистом полетел луч яркого, всепоглощающего света. Взрыв был такой силы, что не уцелело не только само стекло, но и стена позади него, зазияв черной воронкой размером с человеческий рост. Сквозь пыль и дым до Драко донёсся тихий смех и шепот десятков голосов, в котором невозможно было разобрать практически ничего, кроме столь знакомого «Предатель крови…».       Малфой внимательно посмотрел на руины и безразлично отшвырнул от себя несколько корявых камней. В нем больше не было страха — на смену ему пришло чувство дикой усталости и бессилия. И он, недолго думая, направился назад в комнату с одной единственной мыслью — упасть на мягкую кровать и уйти из этой гребаной реальности хотя бы на ближайшие несколько часов.       Драко был так поглощён собой, что даже не заметил, как следом за ним в дверной проем бесшумно двинулись две высокие, тонкие и не сулящие ничего хорошего полупрозрачные тени.       

*******************

      Сил, чтобы бежать со всех ног, уже давно не было, а коридор все не заканчивался и не заканчивался. Гермиона уж было подумала, что заблудилась, как вдруг каким-то образом выбежала к разводным лестницам и резко остановилась, пытаясь перевести дух. Перед ней оказались широкие ступени, плавно уходящие вниз — оставалось только сделать несколько шагов, чтобы скрыться от возможных свидетелей. Однако осознав, куда именно приведет ее этот путь, Гермиона застонала и рефлекторно схватила себя за плечи. Ведь оставив свое разбитое сердце грудой осколков лежать у ног Драко Малфоя, ей вовсе не хотелось прямо сейчас опять наткнуться на него где-нибудь среди слизеринских катакомб.       Впервые в жизни чувство тотального, беспросветного одиночества пронзило гриффиндорку насквозь. Она однозначно не сможет рассказать о произошедшем Гарри, а уж Рону — и подавно. Она не сможет поделиться всем этим кошмаром ни с одной живой душой. И даже спрятаться от него больше не сможет, потому что ее собственная кровать и большое лоскутное одеяло уже не казались ей достойной защитой от преследовавших ее чудовищ. От одного единственного крылатого чудовища, которое, как оказалось, все еще имело над ней колоссальную власть.       Ей было чертовски больно сейчас…       Так больно, что все тело превратилось в оголенный нерв, а внутри, напротив, не осталось абсолютно ни-че-го, что подавало бы признаки жизни. В ушах все еще звенел заливистый смех и звук хрипловатого голоса, наполненного нотками презрения и превосходства. Перед глазами то и дело всплывал до боли знакомый вид растрепанных и разметавшихся по лицу полуседых волос… А память безжалостно прошивали слова, обрамляющие его во всех смыслах омерзительный поступок.       Нет, она однозначно не сможет пережить такое одна. Годрик, только не в этот раз… Ведь чтобы вновь задышать, ей необходимо было знать, что это кому-нибудь нужно. Что она не одинока в своем горе, и что есть на свете человек, который до конца поймет и примет ее такой…       Разбитой. Надломленной. Лишённой сил.       Больной своими проблемами неидеальной дочерью двух маглов.       Или как он сказал?       Наивной дурой…       Ноги сами ее куда-то понесли. Уже делая шаг за шагом, Гермиона все равно до конца не верила в то, что творит. Ровно до тех пор, пока не услышала собственный голос, отдающий приказ холодной каменной глыбе:       — Серпентус Кор!       Дверь послушно отъехала, и девушка со всех ног помчалась вниз, откуда веяло приятной прохладой и покоем. В комнату, где ее однозначно никто не ждал и, возможно, вообще не хотел больше видеть. В место, где у нее не было ни единого друга или соратника… Но жила такая же взбалмошенная неудачница, какой была она сама.       Обогнув несколько поворотов, гриффиндорка застыла у знакомой деревянной двери. В ответ на короткий стук внутри комнаты послышалась возня, а затем в замке повернулся ключ и дверь медленно, будто неохотно, приоткрылась, оголяя проход не более трех-четырех дюймов в ширину.       — Грейнджер? Какого ты здесь…       — Замолчи, Панси, — нервно отчеканила в ответ Гермиона. — Ничего не спрашивай и просто дай мне войти.       С этими словами она стремительно вбежала в комнату Паркинсон, даже не дождавшись ее на то разрешения. В нос ударил сладковатый запах цитрусов, смешанный с чем-то… с чем-то очень знакомым. Знакомым и до одури родным. На душе сразу же странным образом полегчало, словно она оказалась дома, с родителями, способными отогнать от ее постели любого, даже самого опасного дракона. Мысли ее никак не хотели складываться в предложения, поэтому когда слизеринка затворила входную дверь, Гермиона так и не смогла выдавить из себя никаких человеческих объяснений.       Первой зловещей тишины не выдержала именно Панси.       — Я думала, ты больше со мной не разговариваешь.       — Ты права, — тут же ответила ей незваная гостья, — не разговариваю.       — Тогда чем обязана? — слизеринка нахмурились и недоверчиво скрестила руки на груди. — Знаешь, сейчас не лучшее время для говнозакидательства.       Гермиона почувствовала, как вокруг Паркинсон начала расти ледяная стена, и холод от нее доносился до самых укромных уголков ее комнаты. Ещё пару месяцев назад она наплевала бы на подобную реакцию Панси, и спокойно прошла бы мимо нее, придумав в ответ какую-нибудь колкость.       Однако сегодня…       Сегодня она просто подошла на пару шагов ближе и, пристально смотря собеседнице в глаза, произнесла:       — Я хотела сказать тебе, что все позади. Зелье нейтрализировано, Малфой в безопасности. Твоя задница спасена. — Она суетливо поправила ворот мантии, ослабляя веревки. — Больше не о чем беспокоиться, не о чем думать и не от чего прятаться. Никто не пострадал, так что можешь с этого момента спать спокойно. Тебе ничего не грозит.       Слизеринка от удивления расцепила руки и едва не уронила на пол свою челюсть. В голову моментально ворвались сотни вопросов — как ей это удалось, когда она успела все провернуть, почему ничего не сказала… Однако вымолвить смогла лишь один, самый важный. Тот, ответ на который пугал ее больше всего.       — Никто не пострадал, говоришь? — она подалась немного вперёд, протянула руку к Гермионе и приподняла ладонью ее подбородок. — Тогда почему у тебя такой вид, словно ты бежала от стаи голодных дементоров?       Та лишь раздражённо мотнула головой.       — Это не важно. Просто знай, что все уже в прошлом. Я подумала, что ты в праве знать об этом, как одна из сторон конфликта. И я… я просто хотела донести до тебя эту информацию. — Глубокий вдох, чтобы попытаться восстановить внутреннее равновесие. Безуспешно. — Черт, я, наверное, пойду к себе.       Попытка сдвинуться с места к результату не привела, ибо вокруг ее тонкого запястья тут же обвилась чужая прохладная ладонь. Гермиона вопросительно взглянула на Паркинсон — та смотрела на нее со смесью вины и сочувствия. Половину ее лица вновь скрывала мрачная завеса волос.       — Это… он так с тобой? — только и смогла выдавить из себя она. Однако этого было достаточно, чтобы кожу Гермионы тут же обдало жгучим, парализующим холодом.       — Я же сказала — не важно.       — Нет, это пиздец как важно, Грейнджер! — вспылила Панси. — Я знаю Драко лучше, чем кто-либо другой - он способен вывернуть человека наизнанку одним лишь только взглядом! Так что не нужно тут корчить из себя…       — Тебе какое до этого дело? — перебила ее гриффиндорка. — Переживу, переступлю, отряхнусь и пойду дальше — зачем мне продолжать ковыряться в этом дерьме? Чтобы доставить тебе ещё больше удовольствия?       — Видеть, как кому-то настолько паршиво из-за твоей дурацкой ошибки — нихера не удовольствие.       — Так почему же ты не рассказала мне обо всем раньше?!       — А ты думаешь, что раньше я видела что-то дальше своего носа?! Ты охереть как переоцениваешь мои способности! — Панси перешла на крик. — Да я бы никогда в жизни даже не предположила, что ты и Драко…       — Хватит! — громогласно прервала ее Гермиона. — Замолчи, я не хочу ни в чем разбираться! Не хочу судить виноватых. Я слишком устала от всего этого!       — Тогда зачем ты вообще сюда приперлась?!       — Да потому что ты мне нужна, Мерлин тебя побери!!! — выкрикнула Гермиона скорее себе, нежели ей. Сил держать себя в руках практически не оставалось. Руки ее задрожали мелкой дрожью. — Ну что, довольна? Докопалась до правды?! Я просто не могу сейчас быть одна! К Гарри или Рону пойти тоже не могу — не хочу, чтобы они узнали… Не хочу, чтобы поняли, какая я слабачка…       Несколько секунд Панси пыталась сообразить, что происходит. Но потом глаза ее постепенно наполнились осознанием, и она шокировано прикрыла рот свободной рукой. Глаза ее предательски заблестели.       — Грейнджер, так ты его… всё-таки...       — Если ты произнесешь это вслух, я тебя убью, Паркинсон.       — И ты пришла, чтобы я тебя…       — Не стоит меня жалеть, понятно? Мне это совсем не нужно. Мне просто не хочется сейчас быть одн...       — Да Грейнджер, блядь, притормози хоть на секунду, мать твою!       Панси была раздражена. Пришлось что есть мочи наорать на гриффиндорскую зубрилу, чтобы хоть ненадолго заткнуть ей рот и остановить череду ее глупых отрицаний. Но больше она не раздумывала — просто приблизилась к Гермионе вплотную и крепко обняла ее за плечи, притянув к себе.       Кожу Гермионы обдало приятным теплом, обволокло терпковатым ароматом апельсинов и корицы. Пространство вокруг внезапно сузилось до двух тонких ручонок, которые, казалось, единственные сейчас спасали ее от тьмы, удерживая от того, чтобы окончательно впасть в безумие. Гермиона почему-то вспомнила о своей матери… О том, как давно никто не обнимал ее вот так, по-отечески, защищая. И что никогда и никому в этом мире не показывала своих слез и слабостей, а вот этой вот дурынде по какой-то лишь Богу известной причине — показала.       — Проси прощения, Паркинсон, — едва слышно проговорила она, не узнавая собственного голоса — настолько он был выцветшим и хриплым.       — Что?..       — Помнишь, что я тебе говорила о маглах? Когда им плохо, они слушают музыку часами. Или едят мороженое килограммами. А у меня, как на зло, с собой ни музыки, ни чертового мороженого. Так что проси у меня прощения, ясно? Я прочту тебе нотацию об опасности игр с приворотным зельями, мы забудем обо всем этом дерьме. — Гермиона даже не пыталась подбирать слова. В следующий момент она почувствовала, что по щекам ее течет все невыплаканное, невысказанное. Все непонятое и наоборот — понятое слишком буквально. Все живое и неживое, что еще осталось в ее душе. — Пусть будет так, как прежде, Панси, — всхлипывала она, — как тогда, у озера, когда мы болтали о том, как правильно бросать камни в воду. Мне это… Мне это сейчас очень нужно… Черт, пускай хоть что-то останется таким, каким было прежде! Пожалуйста…       Паркинсон поначалу ничего не ответила. Лишь крепче обвила руками голову Гермионы и стала гладить ее по растрепанным кудрявым волосам, то и дело смахивая с ее щек горечь и печаль, а со своих — чувство острой вины и необъятных размеров… свободу.       — Прости, — наконец, прошептала она, каждой клеткой своего тела ощущая, что поступает правильно. — Прости, я не хотела тебе зла. Не думала, что все так обернется. Прости за все то, что тебе пришлось вынести из-за глупой-преглупой меня... Я безумно сожалею, Гермиона.       Секунда… Две… Три.       Удар сердца. Затем второй, еще громче прежнего.       Вдох, выдох. Вдох…       Удар…       То, что происходило потом, гриффиндорка запомнила весьма и весьма смутно.       Она плакала... Так громко, так отчаянно и горько, что голос ее практически охрип. Гермиона держалась за Панси, словно за спасительный плот, боясь в какой-то момент отпустить ее и потерять связь с реальностью. Ей впервые в жизни было все равно, как она выглядит, какую ее поступок получит оценку, достойно ли ее поведение звания Героини войны и выживет ли она после всего этого вообще. Ее тонкие пальцы остервенело царапали ногтями зеленый ковер, а тело содрогалось от холода и рыданий, навсегда проганяя из себя образ, причинивший ей столько немыслимых страданий и боли, что хватило бы на троих. А Панси все слушала и слушала, вытирая бледные щеки рукавами и тихо уверяя Гермиону, что все пройдет, исчезнет, образумится. Все обязательно рано или поздно будет хорошо...       После того, когда первая волна эмоций улеглась, все слезы были выплаканы, все нужные и ненужные слова произнесены, а мантия Паркинсон местами полностью промокла, гриффиндорка, наконец …очнулась. И обнаружила себя, опухшую и растрепанную, лежащую коленях у Панси и обнимающую ее за талию прямо на полу посреди комнаты. В тот момент Гермиона осознала, что у нее просто убийственно дико болит голова... Огляделась, протерла глаза, выдавила из себя слабую, едва заметную улыбку, а затем привстала и на дрожащих ногах поковыляла в ванную, чтобы умыться и хоть немного привести в порядок свои волосы.       Уже выходя оттуда, она услышала, как резко отпирается дверь, и как кто-то с шумом вваливается внутрь, широким шагом направляясь вглубь помещения. Выхватив палочку, юная ведьма было приготовилась дать отпор наглецу, как вдруг до ее ушей донесся знакомый голос… А затем в глаза бросилась и рыжая макушка, которую она не спутала бы ни с кем другим, будь он даже трижды закован в чары оборотного зелья.       — Прости, я забыл у тебя свою мантию, — с улыбкой на лице произнес Рон и тут же обнял Панси за талию. И не успела она ему сказать даже слова поперек, как он поцеловал ее в губы, ласково проведя ладонью по белой, словно мел, щеке.       Ни слабые протесты слизеринки, ни ее возмущенное мычание не убедили Рона прекратить это безобразие. Остановить его смог только скрип открывающейся настежь двери, ведущей в наполненную сумраком ванную комнату...       Гриффиндорец резко оторвался от девушки и загородил ее собой, встав прямо перед лицом возможной опасности. «Опасность» же вросла ногами в проход и не могла вымолвить ни единого чертового слова.       Из-за плеча ее друга, соратника и бывшего любимого человека робко показалась копна черных волос, да так и осталась там, не рискнув выйти из-за широкой спины юноши полностью.       — Это вовсе не то, что ты подумала, — Панси робко переглянулась с Роном и снова посмотрела на безнадежно контуженную Гермиону, в руке которой заметно подрагивала ее виноградная палочка. — Ты только не злись, хорошо? Остынь... Опусти палочку вниз... Клянусь, Грейнджер, в этот раз я точно могу все тебе объяснить.