Сезон охристых бархатцев

Являются ли подобные действия — глупостью? Антон думает, что да. Глупо срываться в одиннадцать часов вечера, спешно накидывать на себя кожанку и прыгать в авто. Глупо ни с того ни с сего лететь в общежитие, в диалоге мелко намекая на запланированное и высылать текстовые подмигивающие смайлики. Неясно как это взбрело ему в голову, неясно когда. Может, утром тридцатого сентября, когда проточная вода с усердием выстукивала дробь по его спине. Может быть вчера ночью, когда он утомленно водил пальцем по экрану, выставляя будильник. А возможно вообще часа полтора назад, когда он захлопывал дверцу деревянного шкафа. Изгибал губы в снисходительной улыбке, то и дело плыл взглядом в неясном направлении. Однако сейчас его взгляд может следовать лишь двум направлениям — съежившийся Олежа на кресле и горящая дорога. Огни мажутся, мешаются между собой, стремительно уплывая назад. Олежа готов натурально прилипнуть к стеклу, вжаться ладонями в чистые окна и не заботиться о том, что оставит некрасивые следы. У машины сбоку затонированы задние стекла, во тьме померкла наклейка с летающей тарелкой. Олежа все ещё может рассмотреть смешно нарисованные антенны-усики, а затем ему ничего не помешает ухмыльнуться. Олежа за траекторий падения света не наблюдает, зато наблюдает Антон. Пока светофор горит ярким красным, Антон тут же взглядом пускается в бег по направлению к Олеже, пропускает огни приборной панели. Вот пятна на его тонких бедрах — брызжет свет уличных фонарей. Он невинно заползает на его верхние фаланги, подсвечивает бледную кожу. Антон удержаться точно так же не в силах — забегает и с упоением старается отпечатать у себя на сетчатке как можно больше. — У тебя взгляд слишком уж подозрительный. У Антона на лице подпрыгивают уголки губ, а глазами он упирается в его. У него глаза ясные, теряются в естественном блеске. Кадык у Антона незаметно дергается. — А у тебя подозрительно красивые руки,— Олежа думает, что его, пусть и тихое, но покашливание Антон не слышит. Он прячет лицо в своих чертовски изящных пальцах, прикрывается белоснежными ладонями. Сокрытую улыбку можно уловить во взгляде, на удивление, в бровях и в спадающих на лоб спиралях. Антон с остервенением цепляется за каждый край, подгоняемый чем-то защемляющим ему грудину. — Мои руки подозрительно костлявы. — Это ничего не меняет. Широкая ладонь вновь ложится на руль, явно ощущается дорогая обивка. Подружка-рука, обрадовавшись появлению товарища, сползает вниз, предоставляя Антону возможность расположить локоть поудобнее. Светофор сменяет красный на зеленый. Олежа легко откидывается на спинку, что своей мягкостью потихоньку сьедает его. Голова в сторону больше поворачиваться не желает — надоело. Лежит ровно, вынуждает кресло терпеть пушистые волосы. Радужку теперь точно так же подсвечивает чем-то отчетливо теплым. — Мы же без всяких заморочек должны туда пройти? — Да вполне, спокойно пройдем и ты увидишь тот самый вид с фото. — Других торчков бы не встретить. И маньяков в компании остальных сомнительных личностей — Ты главное визжи погромче, если я отойду — прибегу и разберусь. У Антона на лице легкая ухмылка, но небольшой клычок, все же, можно разглядеть — губы для этого приподняты достаточно. — Скорее, вместо тебя прибежит подкрепление, а ты навернешься и расшибешься. — Не бойся, я гарантирую нам двоим приватность и безопастности. — Допустим, я тебе верю,— Олежа отвечает на улыбку еще одной, расслабленно кладет раннее поднятую руку на бедро — она светится будто бы ярче. — Забежим быстренько в «Дикси»? Вот тут, на Покровке, умираю как «Липтон» хочу. — Не вопрос. Антон вновь улавливает его руку. Отскакивающий свет сменяют темные полосы, тени, а затем тыльная сторона вновь блистает в своем изяществе. Антон, недолго думая, разочаровывает ладонь-подружку и покидает руль — все ради того, чтобы накрыть кое-чью. Кое-чья ладонь слегка меняет свое положение, сгребает чужие пальцы и с нежностью скрепляет со своими. Плевать, что ледяные — для Антона они всегда пылают чем-то любовным.