Свои и чужие

      Глава двадцать четвёртая                     Они сдохнут. Вода поднимется до рта, Игер потеряет сознание, и придётся его тащить. Домерге доверила мщение Лиловому Шарику. Они утонут в день прилёта, или их пришибёт молнией.              — На хрен, суки, ни за что!              Сид брёл по грудь в воде, рюкзаки тянули на дно, а Радека он сжимал так, что боялся раздавить ему кости в кашу. То есть уже не боялся. Плыть с ребёнком не выйдет даже у Фрея благого. Волна швырнула в них лист пластика, Сид увернулся, невольно погрузив Радека в смесь грязи, обломков и кошмарного ливня. Это, ящеровы потроха, не ливень. Море раздвоилось, подменив собой землю и небо. Море топит городишко сверху и снизу, море везде, везде.              Сид не успевал выплёвывать воду. Справа катилась ещё волна, вскидывая на гребне куски мусора. Сид зажал мальчишке нос, и волна врезалась в них тараном. Завертела, оторвав ноги от настила, а когда равновесие вернулось, впереди, как хренов труп, качался Игер. Рожей в долбаное море. Загребая свободной рукой, Сид добрался до него и схватил за волосы.              — Ты, дохлятина, — захлёбываясь дождём, кричал он, — ты у меня не сдохнешь! Не сдохнешь!              Сид драл скользкие патлы, пока Игер не закашлялся. Тогда он всунул в негнущиеся руки мальчишку.              — Попробуй выпусти его. Только попробуй! Я вырву тебе зенки, скотина! Зубами вырву! Слепым сдыхать будешь!              В воду Сид бросился, не оглянувшись. Оглянешься, засомневаешься — все пропадут. Он плыл размеренно, будто в бассейне Гента-Глории, уходя под волны и сберегая дыхание. То, что он искал, болталось метрах в тридцати — полусорванная с креплений дверь. Сид повис на ней, выдирая щепки и гвозди. Треснув почти пополам, дверь поддалась, он толкал её перед собой, наверное, вечность. Толкал и звал, но рёв грозы уничтожал любые звуки.              Игера он увидел в алой вспышке. Подняв мальчишку над головой, тот балансировал в потоке. И достаточно соображал, чтобы, положив Радека на дверь, уцепиться за край.              — Ястреб! Давай туда!              Куда? Пусть командует, лишь бы спастись. Они плыли за дверью-плотом, а волны лупили всё яростней. Городишко утратил очертания, словно гроза его стёрла. Молнии выхватывали из темноты силуэты куполов, но измученный мозг отказывался анализировать, отчего они приподняты над водой и поворачиваются как на огромных колёсах, сопротивляясь буре.              — Тут! Ястреб, ну!              Из алой бурлящей ночи торчала труба. Широченная, кар влезет. Спана рехнулся, но выбор невелик.              Сид выпутался из лямок и забросил рюкзаки в трубу. Вода облепила его как глина, воздух трещал от разрядов. Он не взлетит. Хреново полуторное тяготение! Привычный винт сорвался, мускулы выкрутило от напряжения. Что-то врезалось в затылок, сдирая кожу, Сид распластался на кромке трубы. Вытянутые руки скользили, он извивался всем телом, забыв техники и менторские наставления. Сесть ему удалось, но алая кутерьма вдруг померкла.              В чувство привел голос, в котором было право власти и не было страха:              — Ястреб! Не раскисай, говорю. Давай рюкзак!              Сид оторвал одну из лямок, вновь шлёпнулся на живот и спустил рюкзак вниз. Втащить мальчишку легко, а с Игером он счёт попыткам потерял. Они орали друг на друга сквозь безумство грозы. Спана приказывал оставить его в воде. Тварь эгоистичная! Утонет без хлопот, и разбирайся, как вздумается.              Сид не помнил, как втащил скотину наверх. Игер как-то оказался рядом, в пропитанной химическими испарениями духоте, и Сид повалился на спину. Читча метала бомбы, они взрывались, кажется, прямо в башке. Из-под склеившихся ресниц Сид увидел на небе золотое яйцо в пурпурной скорлупе, и после не видел больше ничего.                     ****       Разбудил его озноб. Жара спадала, заставляя работать терморегуляцию. Сид потрогал затылок, ощутив боль и запёкшуюся кровь. Золотой свет пропал, но алые тучи по-прежнему кромсали зигзаги молний, колотился дождь.              Ребёнок молчал. Лежал в рюкзаке и молчал, сучонок. Сид выхватил комок мокрого тряпья, затряс так, что суставы заломило. Мальчишка вякнул несмело, потом раскрыл рот и принялся верещать. Сид покопался в рюкзаке — брикеты с соей потоп размолол в труху, но детское пойло уцелело. Да здравствуют пластиковые бутылки и прозорливость Риты Малрони.              Накормив мальчишку, Сид выкинул промокшие тряпки. В них только мёрзнуть. Устроив рюкзак с Радеком поближе к себе, он мгновенно заснул. И плевать, что в луже.              В следующий раз его поднял голод. Снились индейка из Гента-Глории и картофельное пюре из пищеблока второго класса «Великой Хэ». Температура выровнялась, гроза вроде бы уходила. Тучи сделались красно-лиловыми, молнии редкими, а дождь всё лил и лил.              Покончив с кормёжкой Радека, Сид слизал капли белковой смеси и подлез к краю трубы. Вода поднялась метра на два. Сколько дней они здесь в плену? Как, ящер трахни эту планету, теперь выбираться?              Игера он пнул в бок. Валяется, точно забитое животное, слова не выдавил. Не хрен так пугать.              — Эй, в бутылке есть немного. Глотни.              Игер скорчился, поджав колени к животу. Сид перевернул его, насильно растёр по губам смесь. Достал из рюкзака горстку припрятанных инъекторов и выругался. Отчаянно — на весь гребучий Шарик. Вместо драгоценных лекарств осколки и обрывки. Читча ответила ему хохотом-громом.              Часы текли, как вековой дождь. У сраных туч оказался неисчерпаемый запас воды. Сида поедал голод, Игера — боль. Сид пытался собрать и высушить сою, но в трубе от сырости прела одежда. Он слизывал размоченные крошки, кормил ими Игера, жевал тряпьё, чтобы не выпить белок мальчишки. Уловка не помогла — Радек опустошил последнюю бутылочку, а дождь ещё не кончился.              Сны походили на обморок, в них вопил младенец, шумела небесная река, стреляли из крупного калибра местные боги-садисты. Из одурелой мглы его выдернул крик. Игер барахтался в воде, цепляясь за длинный мешок.              — Ястреб, там еда!              Сид чуть не выблевал желудок, пока тянул мешок в трубу. Сказал Игеру, что его уже не потащит, но тот выбрался сам — вода подступила к кромке убежища. Они набросились на мешок, раздирая жёсткую ткань ногтями, воевали с ней, как никогда ни с каким врагом. Из мешка посыпались железки, долбаные запчасти, и тогда Сид навернулся об железяку виском. Встал на колени, примерившись высадить мозги, но что-то сшибло его в лужи. Он проклинал и отбивался, а Игер разлёгся на нём, бормоча нечто кретинское.              Потом они лежали, вслушиваясь в слабеющее хныканье мальчишки, таращились на близкую воду. Дождь стучит, надо спать. Сид выводил носом менторскую колыбельную. Может, она подействует, и Радек заснёт. Утонуть во сне намного приятней.                     ****       — Тсо, дура жирная! Крабы тебя имели!              Треск. Звон металла. Отборная ругань.              — Мама, ты бы жвальник икрой набила! — голос утробный, будто женщина надела на голову ведро. Плеск. Опять ругань.              — Чара, подай матери топор! Уронишь его, Тсо, я тебя сама отымею!              Сид оторвал щёку от влажно чмокнувшего пластика. В фиолетовых тучах рассеивалась причудливая оранжевая дымка. Поток схлынул — до воды вновь далеко, как в день, когда гроза загнала их в трубу.              Под трубой на волнах раскачивалась платформа, Сид видел такие во флей-руммах. Жителям Шарика платформы заменяют дома. По палубе расхаживала очень толстая женщина, около неё обнималась с топором очень толстая девочка. Платформа застряла, усевшись на мель подводного хлама. Потоп, конечно, со всей округи мусор собрал. Дождь…              Дождя не было.              Голодная резь и привкус желчи на языке убедили — он не бредит. Дождь кончился, славься, Фрей благой, принёс им избавление.              Из воды поднялась голова в дыхательной маске. Маска сдвинулась, показав одутловатое женское лицо. Ещё толстуха — помоложе той, что на палубе.              — На хрен топор, — протрубила молодая, — нам резак нужен.              Сид взял ребёнка на руки. Мордашка под цвет заплесневелой сои, но он дышит. Сид поволокся к краю, выискивая подобающее обращение. Ничего, кроме «Госпожи, мы умираем от голода!», не находилось. Унизительно и бесполезно. Остановил его характерный щелчок. Ну да, у старшей толстухи короткоствольный автомат. И она умеет им владеть.              — Пшёл от моего корыта, мужик!              Чего обычно надо этим обезьянам? Сид поднял Радека, точно дарить его толстухе собрался, и заорал. По-китайски, по-арабски и по-английски — на всякий случай.              — Я починю вашу платформу! Мы починим! Мы всё вам починим! Только поделитесь с нами едой!              Толстуха озадаченно шевелила губами, но ствол от Сида не отводила. Он заблеял историю про беженцев, ввернув, что на Рангаре был техником. Да-да, они оба техники, а у мужа его погибшей сестры прямо талант к ремонту. Глина раскрывает ему душу. Образное китайское выражение, девятый век. И моторы тоже душу раскрывают, госпожа, не волнуйтесь. Мы вам — платформу на ходу, вы нам — немножечко еды. Ребёнка он отдаст в залог.              — Крабов тебе в жопу, мужик.              Задумчивое ругательство толстухи с автоматом прервала толстуха в маске. Она-то в воде по шею и быстрей смекнула, что без помощи болтаться ей там до следующей грозы.              — Мама, закрой жвальник! Пусть Чара подержит их выродка. Дёрнутся — задавит. Мужик, ты бы тоже жвальник прихлопнул. Лезь сюда!              Сид пнул Игера, разобрал ремни от рюкзаков и спустил Радека в руки толстой девчонке. На платформу прыгать не решился, плюхнулся в сотворённую ливнем реку. В глазах вспыхнули белые звёзды. До жратвы он и пальцем не шевельнёт.              — Я Сид, — сказал он, отфыркиваясь, — сколько длилась читча?              — Меня Мьяной зовут. — Старшая толстуха не опускала автомат. — Это моя дочь Тсо и внучка Чара. У Тсо одни члены на уме, воткнула корыто в говнище. Читча так себе была. Дней шесть всего.              — Мама! Тебе самой рыбы черепушку вытрахали! — толстуха помоложе вскарабкалась на платформу. — Восемь дней нас тут мотает. Восемь! Предупреждаю, мужик, на угощение жвальник не разевай!                     ****       Накормили их, как в осаждённой цитадели. Брикет сои, сдобренной рыбным фаршем, соевый хлебец. Тем же линейных снабжали в казармах, когда синяки бомбили Гента-Глорию. Правда, тогда фарш был из искусственного мяса. После восьми дней голодовки Сид умял бы и опилки.              Для Радека толстуха Мьяна выделила тюбик с концентрированным молоком. Сид разбавил его на порции, разложил сушиться перевязочный материал. Игер то и дело падал, Сид велел ему лечь. Вооружившись ножом и топором, он влез под днище платформы. Руководила им толстуха Тсо, вскоре Сид узнал, что станется с его жопой и другими частями тела, если корыто не починится.              В мусоре застрял якорный механизм платформы. Плёвая задача, но голова нещадно кружилась, доканывал лиловый полумрак. Жирная девчонка, устроив ребёнка на палубе, мыла посуду в забортной воде. Неразлучная с автоматом Мьяна курила и покрикивала на дочь. Идиотки. Он отнимет оружие прежде, чем девчонка тронет Радека.              Три выстрела — и в их распоряжении окажутся почти целое судно и запасы продуктов. Толстухи генетический брак, не имеющий права жить и размножаться. Так его учили грёбаные девятнадцать лет. Где, мать её, Дагмар с выбитым пулей глазом и мудрыми советами?              Толстух Сид не убил. Он нырял и нырял, отсчитывая время, чтобы не задерживаться под водой дольше двух минут. Иначе женщины заподозрят в нём не человека и от греха пристрелят. Он бы пристрелил. Якорь высвободился к ночи. Темень сгустилась до фиолетового оттенка, Тсо зажгла сигнальные фонари. Вдвоём с матерью они втиснулись в палубную надстройку и принялись шептаться.              Сид уселся на рюкзак. К босым ногам подлезла неведомая тварюга. Сид отупело следил, как она гремит клешнями шириной с ладонь. Девчонка завопила и спихнула тварюгу за борт длинной палкой. На ограждениях платформы гроздьями повисли упитанные чёрные насекомые — их девчонка смыла ведром воды.              — Будем тут плавники мочить, облепят сплошняком, — Мьяна вышла из надстройки. Приклад автомата торчал у неё подмышкой. — Ты, Сид, вроде не подвёл. Дадим вам паёк, ну и для парнишки молока — и пшёл обратно.              Обратно, значит. В трубу, пока желудки сами себя не переварят, а Игера не прикончит воспаление. Ему нужен один хороший прыжок. Убивать женщин не обязательно, можно послать, гхм, обратно.              — Мама, жвальник твой тухлый, — рыкнула Тсо, — ну, приплывём домой, и чего? У Сида руки в правильном месте приделаны. Мы чего встряли-то? Наша аква перевернулась. Читчу как завело, вся акватроника расхреначилась. Выперло моторами наверх, ну, мы и дёру.              — Дура. Крабами трахнутая дура, — раздельно произнесла Мьяна, — чо ты про них знаешь? Они нас поимеют и в море схоронят.              — Госпожа Мьяна, в мыслях не имел… э-э, не думал вступать с вами в сношение, — буркнул Сид. Он берёг силы для прыжка.              — Ну, так без сношения рыбам бросят, — не сдалась Мьяна.              — Ты в акватронике разберёшься, Сид? — Тсо погладила пухлый бок. Кажется, ей вариант со сношениями не претил. — У нас старая модель, двухъярусная. Раньше факторию-марьену вели, до сотни платформ на ночь швартовалось. Починишь — будем кормить.              — Я же сказал. — Сид потянулся к ботинкам. Палуба кишела мерзейшими тварями. — Мы починим что угодно. Акватронику, дерьмовину…              Пожалел ли Уруз Ящерку слепой пророк? Пожалеют ли боги гроз и рыбы этих толстух? Жалость — дорогой товар, Сиду Леттере не по карману. Ради Игера он убивал женщин и детей, а теперь убьёт ради еды.                     ****       К владениям толстух они добрались утром. Платформа скользила над усмирёнными волнами — гидрокар незаменим на планете взбесившейся погоды. В городишке Сид не заметил серьёзных разрушений. Жители Шарика приноровились к катаклизмам, их дома плавают и летают, разворачиваются на якорных креплениях. Новичкам Шарик преподал урок: без платформы или аквы ты труп.              За городом, где вовсю пахали насосы, море расчертили квадраты полей. Десятки ферм под куполами, километровые теплицы, защищённые от гроз хитрыми устройствами. Потом фермы поредели, море распахнулось вширь. В небе лиловая набухшая дрянь, за бортом лиловая бездна. Меткое название! Сид поклялся, что до смерти не притронется ни к чему лиловому, а заодно фиолетовому, алому, золотому и прочим цветам людоедского Шарика.              Иногда им попадались одиночные купола, чьи хозяева остались наедине со штормом. Такой же была и аква Мьяны — островок железа и пластика в тёмной воде. Наполовину утонувший купол дрейфовал посреди мусора. Над рябью возвышались части того, что местные именовали акватроникой.              Сид присел на корточки около укутавшегося с головой Игера. Шепнул в складки одеяла:              — Мы её не починим. Понадобятся мощные подъёмники и бригада техников.              — Починим.              — Ты даже не видишь эту срань, — возмутился Сид, — не тебе нырять!              — Я вижу, — Игер скрючился, пережидая кашель, — поломка в ходовой… контакты пережгло… заклинило стопорный болт, а за ним поворотную раму… аква и перевернулась. Замени контакты, восстанови питание, она…. она… Фр-рей брюха-атый!.. Поворотник её сам поднимет. — Из-под одеяла высунулась бледная рука, вцепилась Сиду в штанину. — Стой. Не говори тёткам.              — Что не говорить?              Слабость Игера вгоняла в дрожь.              — Ремонт ерундовый, а ты повозись. Чтобы они верили — без нас не справятся. Скажи… скажи… инструменты на палубу и завтрак. Нормальный завтрак.              Поев и покормив мальчишку, Сид напялил дыхательную маску Тсо и занялся фальшивой диагностикой. Ушедший в воду механизм он исследовал до обеда, отмахиваясь от наглой живности и требуя один анализатор за другим. Толстухи наблюдали — палубные ограждения трещали под их весом. Спектакль роскошней песни о Кэлтигерне.              Прекратила актёрство сверкнувшая в тучах оранжевая дуга. Сид совсем не рвался повторить бездомную читчу. На замену сгоревших контактов он потратил час — моторы загудели, вокруг забурлило море, девчонка издала счастливый писк.              После трубы и голой палубы восставшая из пучин аква казалась дворцом. Комнаты в главном куполе, купол поменьше, широкая площадка, двухъярусные причалы и сходни. Мьяна скупо улыбнулась, велела включить насосы. Девчонка, Тсо и Сид вылавливали скарб, а хозяйка приволокла бочку с неказистым кустом и водворила её в углу площадки. Обозрев семейный приют, она хлопнула Сида по плечу.              — Рыбий хер с вами! Оставайтесь. Завтра Тсо отвезёт тебя к промысловикам. Может, кто-то наймёт. Заплатите за постой с улова.              Сид истово закивал. Мьяна почесала сальную шевелюру. Сид лично запустил фильтры — утром они примут душ.              — Возьми у Тсо гамаки. На полу не спите, обглодают. — Выражение отёчных глаз сомнений не лишилось. — Чего ещё? Попрётесь в купол — застрелю. Позаритесь на корыто — застрелю. Выродок будет плакать — застре… выгоню крабов доить!              Получив два гамака и соевый концентрат, Сид помог Игеру перебраться на акву. Они перекусили, кое-как приладили гамаки между причальных стоек. Мальчишку Сид уложил под рукой.              Наверху в лиловой толще искрили оранжевые вестники грозы. Скрипел гамак Игера, вся аква скрипела, шуршала и двигалась. Проёмы купола светились тёплой желтизной — толстухи ужинали. Мужской голос диктовал координаты и вдруг оборвался смехом, звоном бокалов, топотом отплясывающих ног. Видно, в куполе поймали ретранслятор.              Где-то пьют вино и танцуют. Где-то живут, а не вязнут в нечистотах. Пару суток назад Сид чуть не размозжил башку о старую железку. Он подыхал, а Игер Спана его вытащил.              — От тебя воняет, — заявил Сид худым лопаткам.              Открой рот, сука, докажи — ты рад, что мы не утопли. Мы переиграли долбаный Шарик. Открой рот, я хочу тебя слышать.              — Да от твоей вони у меня в носу щиплет, — Игер выдохнул с хрипом, — заткнись, Ястреб, и спи.                     ****       Ребёнок двух месяцев от роду был ему поводырём. Неосознанная и любопытная сила Радека ощупывала акву, качающуюся у причала платформу, забиралась всё дальше в море. Игер шёл за сыном, возвращая потерянное.              Не так больно. Удаётся не глядеть в лица отца и братьев каждую минуту. Ему, Близнецы ящеровы, удаётся младенческая невинность.              Вот почему на Домерге за менторскую подготовку сворачивают горы и шеи соперников. Вот почему способность наставников к ментальному равновесию стала поговоркой. Ты соединяешь разум с зачатками детского ума, считается, что учишь, ведёшь, а это подопечный ведёт тебя. Младенец не совершил ещё ни стыдного, ни страшного. Младенец не задаёт вопросов, ему не нужны ответы. Он черпает полной ложкой и плевал на ограничения. Пока вы в связке, ты больше, чем бог, потому что и на богах есть вина.              Они с Радеком делили гамак и пропадали в грёзах. Ястреб тоже куда-то пропал — в реальном мире. Подогнали вторую платформу, молодая женщина и Ястреб уплыли на ней. Девчонка подкралась, как фиолетовая ночь, — на цыпочках, толкнула гамак.              — Дядька, дядька… бутылочку-то забери. Бабуля сказала: ты парнишку весь день не кормил.              Игер вскинулся, едва не содрав подвесную койку со стоек. Под швом пробудилась боль, исполосовала живот и бёдра. Закусив губу, Игер приподнялся на локтях, а мальчишка разревелся за них обоих.              Радек давно обмочился и, правда, с отъезда Ястреба не ел. Что ты за мразь?! Обещал, клялся теням мертвецов не питаться от мальчишки, как от батареи, не вкалывать его силу, как наркоту. Нельзя убийце пировать на костях. В гамаке крепкие верёвки, скрутить петлю — и на причальную балку.              Ребёнок кричал. Ему ты тоже дал обещание. Клятву берилловой крови. Никаких петель, пока не доставишь Радека к тем, кто не забывает кормить и менять пелёнки.              Игер взял у девочки нагретую бутылку и упаковку сои. Спустился на пол, впрягся в переодевание и кормёжку. Плати, плати, плати. Задолжал миллион лет пыток, не увиливай.              Вспухший шрам горяч и пульсирует. Обрабатывать нечем, кроме солёной, будто капли пота, воды. Плати.              Ястреб и молодая тётка приплыли на четвёртый день. Морские компрессы были целебными — Игер сносно переставлял ноги в метре от гамака. Пожилая тётка распотрошила сетки с уловом, отобрала лучшую рыбу, и платформа вновь унесла добытчиков. Вместо прощания Ястреб бросил Игеру пакет с инъекторами.              Четыре дня в море превратили Сида Леттеру в сказочного злого духа. Кожа потемнела под беспощадным светом звезды, волосы выгорели. Желтоглазый демон, иметь его анализатором, подвязал соломенные пряди обрывком ткани. Ястреб из пустошей Арии, из законсервированной базы, где они дрались за воздух. Да, точно, если убрать загар и обноски. Вершина мастерства биоинженеров Ртути, слуга, предавший господ неграм, гордится рыбацкими подвигами.              Игер прилежно колол лекарства. Он уже мог ходить, не сгибаясь крючком, но чтобы не зависеть от Ястреба и людей, нужно вернуть себя полностью. Билет к земному интернату развалине не подарят.              Усевшись на пол рядом с гамаком, он повторял комплекс восстановительных тренировок, отвлекаясь только на Радека. Шрам подсох и побелел, и Игер отважился подтянуться на балке. Ну, сверзился и блевал до ужина — подумаешь. Потом дело двинулось быстрей. Добившись десятка отжиманий и подтягиваний, он выпросил у пожилой тётки ящик рухляди, подпиравший бочку с кустом. Через пару дней Игер вручил тётке автомат для выпечки хлеба, а девчонке — изрядно попользованный, но рабочий линком.              Коричневому, воняющему плесенью кусту тоже перепало. Игер залатал пластиковую ёмкость, вдвоём с тёткой они пересадили растение. Сгнившую бочку унёсли волны. Вечером хозяйка аквы добавила к соевому концентрату мясную стружку. Игер отдал миску девчонке — он старался за другую услугу.              Рыболовы навестили акву накануне грозы. Молодая тётка почему-то не приплыла, зато с Ястребом был чёрный, как смола, мужик, владелец промысла. Торопясь убраться в море, мужик покрикивал на Ястреба, тот огрызался, но сетки с рыбой таскал.              Игер поманил девчонку. «Займёшься моим сыном, ладно?» Она сморщила толстые губы, и он добавил: «Настрою тебе видео с ретранслятора». Не дождавшись кивка, перехватил у Ястреба сетку с живыми, бьющимися тварями. В блеске молний глаза неугомонной пташки отливали золотом. Игер заглянул в них и сказал:              — Я еду с вами.                     ****       В удачные дни они с Игером выручали за рыбу аренду двух гамаков на задворках аквы Мьяны. Удача навещала промысловиков весьма редко. То команда играла в догонялки с грозами, то с течениями, капризная добыча улепётывала в океан или к другим командам, товарищи по рабству напивались и вместо ловли устраивали дебош.              Иногда хозяин платформы, сволочной Рьяв-Ла, сам впадал в тоску и сутками не вылезал из факторий-марьен на Зелёной косе. В факториях подавали крепчайшее пойло, гнусную жратву и девок. Это, безусловно, увлекательней погони за рыбой. Иногда они не могли заправить платформу топливом, ибо Рьяв-Ла просрал деньги или команда не успела к рассветным торгам на рынке. Или улов был несортовым и оценщики гнали их от весов. И ещё десяток тысяч «или». Долбаный, долбаный Шарик!              Сид сграбастал причальный трос, размахнулся, запустил его в магнитный захват. Платформа развернулась, воткнувшись в стойло. На сходнях сушилось застиранное бельё — Мьяна опять взялась наводить порядок. Слабоумная, ленивая толстуха!              За три месяца промысла Сид скопил тридцать шесть йю — покутить ночку на Зелёной косе, и то если не ограбят. До билета на Землю далеко, как до чистых простыней и улыбки Игера. Сид предлагал Мьяне возродить факторию-марьену, собирать с моряков купюры за пьянство и секс. Но Мьяну однажды разорили конкуренты, связываться с нервным бизнесом она побаивалась. Её дочку Тсо интересовал лишь член не менее жирного, чем возлюбленная, помощника Рьяв-Ла. Идиотки, идиотки!              Неумолимое время затягивало чужаков в пекло Шарика. В одно из предыдущих возвращений девчонка Чара показала им с Игером, как Радек, перевернувшись на живот, тянет головёнку вверх. Совсем недавно мальчишка валялся поленом, а теперь карабкается, хватает обёртки от соевых брикетов и тащит в рот.              — Никак не привыкну к твоим швартовкам. Втроём эдак не причалишь. У тебя магнит дрессированный, что ли?              Из-под навеса, где отсыпалась команда, вышел Рьяв-Ла. Закурил, подставив испечённую рожу лиловой мути, будто ему загара недостаточно. Лопают радиацию, как суп из водорослей, и не терзаются.              — Ну, повезло.              Сид прикурил от сигареты хозяина. Сладкий дым заполнил глотку. Всегда помогает.              — Не-а. Ты и твой зятёк не нашей породы, — Рьяв-Ла почесал чёрный облупленный нос, — ничо не уроните, не споткнётесь. Твоего зятька Игера в первую смену к рулю поставил — да круче него разве мой папаша мели обходил. Так папаша от титьки сразу на промысел, а зятёк твой откуда научился? На вашем Рангаре морей нету.              А на Шарике нету уникалов, слава Близнецам. Местные не сталкивались с иной породой, им не с чем сравнивать.              — На Рангаре шахты, — Сид туже затянул узел повязки на безобразно отросших волосах, — мы от титьки сразу в забой. Не научился шустро поворачиваться — космос тобой позавтракает.              Рьяв-Ла недоверчиво хмыкнул, и Сид пояснил:              — Неумеха где-нибудь ошибётся, покалечится, ну, его и в шлюз. Компания не будет содержать дармоеда.              Игер раздвинул тряпичный занавес, покосился на сигарету в пальцах Сида. Они оба переняли страсть Риты Малрони к курению, деньги тратились ещё и на неё. Будь его воля, Сид огрел бы «зятька» по башке и вышвырнул за борт, но посвящать хозяина в тонкости отношений работников не следует.              Сид отдал говнюку окурок. Зрелище вечно угрюмой морды грозило разодрать маскировку под родственников в лохмотья. Игер Спана подыхал — молча, понемногу, каждый день. А Сид подыхать не хотел.              — Везде нашего брата прижимают. Ну, ты понял? Нищежоров без банковского счёта длиной с мой хер. «Два А» с тебя везде штаны спустят и оттрахают, — Рьяв-Ла попыхивал сигаретой. — Предки не зря на Шарике обосновались. Тут ты сам по себе, никакие инспектора не суются.              В брюзжание Сид не вслушивался. Жители Лилового Шарика претендуют на титул галактических кретинов. С инспекторами можно договориться, как Сид договорился с капитаном Онслотом. Читча взяток не берёт, убивает бескорыстно.              Три месяца! Они влипли в Шарик, точно в сортирную яму. Украсть лекарства и загнать рисковому перекупщику — шикарная была идея. Сид изучил обстановку на плавучем рынке, куда команда свозила улов. В скопище платформ и немудрёных лодок продавали, покупали и обменивали всё — рыбу, снаряжение, грошовые пайки, деликатесы и дорогущий алкоголь с Земли и Топки. Оружие и взрывчатку, красоток и работников на час или на сезон.              Каждый завсегдатай рынка за прибыль яйца оторвёт, но торговцы лекарствами перещеголяли в жестокости рабовладельцев и хозяев арсеналов, достаточных для маленькой войны. Антибиотики и анестетики шли по цене берилловых камушков из Айторе и добывались с неимоверным трудом. В фактории-марьене на Зелёной косе Сид столковался с матёрым перекупщиком. Между тремя стаканами пойла обещал вскрыть склад его конкурента и привезти товар в условленное место.              Пять тысяч йю! Перекупщик заплатил бы им стоимость билетов, даже аванс предлагал, но Сид благоразумно попросил отсрочки. Игер грёбаный Спана отказался наотрез. Высказался об умственных способностях прислужников одним коротким словом и завалился спать. Упиваться виной сподручней на Шарике, как же! Темно, кишит нечисть, грозы кипятят тупые мозги. Красота!              Без напарника Сид на склад с лекарствами не полез. Там охраны человек тридцать, и он не вскроет коды доступа. Обленившемуся скоту пальцем щёлкнуть, но скот на то и скот. Залёг в гамак, ему насрать, что вкалывая на Рьяв-Ла, они скопят требуемую сумму лет через пять. Или вообще никогда.              — Ого! Во даёт ваш малец! — Рьяв-Ла тыкал куда-то в сторону ощипанного куста Мьяны.              Мелкое, трётся об пластик голым тельцем, ползёт, тычется в настил, снова ползёт… светлый Фрей! Сид едва не перемахнул сходни — спасла привычка контролировать себя. Поднялся по ступеням, как полагается недоделанным людишкам, схватил Радека у края площадки. Радек был мокрый, перемазанный и мигом заревел.              — Он ползает, — по-дурацки сказал Сид, — уходили в море — не ползал.              — Детишки такие, — заржал Рьяв-Ла, — сегодня в пелёнках, завтра не угонишься. Ещё побегаешь за ним.              — Придушу Чару. Почему она не следит?              Придушил бы Сид отнюдь не младшую толстуху, копию матери и бабки, хреновых вырожденок. На Шарике мальчишка не доживёт до года.              Зажав в зубах сигарету, Игер наклонился за сетками с рыбой. Отрешённое молчание удивило Рьяв-Ла, забывавшего, в какой акве он посеял своих отпрысков.              — Эй, твоего парнишку море чуть не схарчило!              Игер выпрямился, провёл ладонью по глазам, будто защищаясь от невидимого солнца.              — Может, так справедливей. Чтобы море…                     ****       Утром разгневанные боги выбрали акву Мьяны для наказания. Тучи, фиолетовые, как старое мясо, вздували пузыри. Из пузырей сочилась оранжевая лава. Прольётся вниз — спалит акву с куполами и людьми.              Обычное утро. Обычное утро на сорок третьей планете от солнца. Здешнему солнцу не нужны копошащиеся в его владениях существа, оно бы сожгло их и развеяло по вселенной, если бы не многослойный пирог из туч. В грозы видна и другая начинка — алая, золотая и белая. Неписанный закон Шарика, старательно растолкованный новичкам. Видишь золото в небе — беги. Когда небо побелеет, бежать станет поздно.              В первую грозу на Шарике, ту, что они пересидели в трубе, наверху кипело алое варево. Сид высовывал руку под дождь и удивлялся, что по пальцам не течёт кровь. А сегодня утром погода на зависть. Узавидуешься, к хренам рыбьим.              Он сел в гамаке, проверил кряхтящего на соседней плетёнке Радека. На Шарике не бывает утра. И вечеров не бывает. Через тысячи лет невообразимая орбита приведёт планету к ледяной тьме, но пока голубоватая окантовка туч и просветы в сумраке — всё, что отделяет день от ночи. Сердце ухнуло в желудок, и Сид запретил себе размышлять о каверзах системы Эпигонов.              Местные адаптировались. Назначили закаты и рассветы, ну и не дёргаются. Даже ночные, то есть сумеречные, твари уползают в щели или ныряют в воду, стоит тучам надеть голубой венец. Из-за Игера они застрянут на Шарике. Придётся смириться с цветастым кошмаром и не спятить при этом.              Вчера они надрались, как надирается промысловая шваль. Игер не улыбнулся ни одной шутке, просто вылакал несколько бутылок и убрался на ночлег. Пьяный проспится, отравленный виной — никогда.              Сид выпрыгнул из гамака. Пол под ногами знакомо и омерзительно съехал в сторону, зачавкал насосами и вернулся обратно. Качнулась плетёнка Радека — Сид придержал, похвалив себя за выгодный обмен. Ведро рыбы на маленький гамак. Наверное, тот доходяга здорово оголодал, подвесные койки на Шарике дороги.              А Игеру наплевать, будто и не заметил, что мальчишку не подкладывают под бок с риском задавить во сне. Гамак у бурого уродливого куста был пуст. Куда скотину унесло с утра пораньше?              К причалу Сид почти бежал. За кромку цеплялось с десяток образин, сбрасывать босиком — жуткая глупость, но страх искал выхода, и Сид спихнул их в воду. Платформа Мьяны у причала, корыто её дочки тоже на месте, а больше из аквы уйти не на чем. Гостям к плавучему мирку тайком не подобраться.              Скоро явится Рьяв-Ла на своей платформе. Отдать ему мелочь, скопленную продажей улова, обшарить рыбачьи угодья. Далеко Спане не заплыть. Море прожорливо, скотина безумная это знает, знает… боги благие!              Пластик скрипит — тихо-тихо. Звук остановил идиотские прыжки по кромке, Сид обернулся, сжав кулаки.              Как он туда залез? На верхние сходни, построенные для двухъярусных платформ в незапамятные времена, когда в акву Мьяны наведывались выпивохи с деньгами. Сходни обветшали, норовили развалиться от порыва ветра, но Игер Спана возомнил себя невесомой пушинкой.              Округлые мускулы, ещё не отточенные до прежней твёрдости камня, двигались под кожей. В разноцветье сумерек Игер светился весь — от мерно расходящихся лопаток до полуобнажённой задницы. Штаны из здешней ткани, всегда словно бы влажной, еле держатся. Скользят по крепнувшим с каждым рывком мышцам, по белому заду.              Никто, кроме Сида, не целовал там, не дотрагивался языком и губами. Прислужник Ртути обменял волю и преданность клану на тело бериллового наследничка. Худшая его сделка. Рот наполнился вкусом пота Игера. Крикнуть бы, пусть свалится в воду, но Сид считал молча. Двести раз подтянулся, сука. Должно быть, давно таскается сюда по утрам, иначе откуда такая выносливость? В алую грозу, прыгнув за мешком с железками, Игер едва не утонул.              Чокнутая скотина поправляется. Выздоровев, он расправится с навязанным попутчиком и ребёнком быстрее, чем рыбаки закидывают сети. Низ живота скрутило до боли, только не страхом — желанием. Долбаная течка, сильней с Гента-Глории не трепало. Сид шагнул за болтающиеся сходни, приспустил штаны и, как последний дурак, сжал член в ладони.                     ****       К западу от космопорта резвилась читча. Рьяв-Ла передал: команда не выйдет на промысел, и в акве разбушевалось собственное ненастье. Мьяна орала, что постояльцы слишком много жрут и слишком мало платят. Тсо бесилась в разлуке с любовником и орала громче матери. Мелкая толстуха Чара учинила истерику, за что старшие наградили её пощёчинами. Переругавшись, обитатели аквы легли спать без ужина.              Радек отказывался пить из бутылки, пока Сид не размочил кусочки сои и не скормил их с ложки. Утомительное занятие, если все мысли у тебя ниже пояса. Игер завернулся в одеяло, а просить, чтобы он присмотрел за мальчишкой, Сид счёл унизительным. Он ждал, когда Радек намашется руками и ногами и засопит, ждал, когда толстухи перестанут шляться к морозильному ящику и вырубят электричество.              Акву окутало пепельное облако. Сид пробрался по скрипучему настилу, заперся в сортире. Вдавив лоб в пластиковую дверь, расстегнул штаны. Накатило духотой и жестоким ознобом — перед ним мелькали те, кого он трахал прежде или мечтал трахнуть, те, кто трахал его. Дольше всех задержался Джейми Поллак с его неутомимыми бёдрами и большим рысьим членом. А потом фантомов смыло, как прибой смывает ночную грязь.              Сид ласкал не гнутый растрескавшийся пластик — Игера Спану. В горячечном бреду семя выплеснулось не в ладонь — на податливую спину и белую задницу.              Он не спал до рассветных искр, забылся на тягучий час. Подскочил от хныканья мальчишки. Пустой гамак Игера качал ветерок — предвестник грозы. Дурное утро повторялось, укоренившись навязчивым страхом.              Сид поплёлся к причалу. Волны перекатывали мусор, шныряли голодные твари, скреблись о борта платформы Мьяны. Корыто Тсо исчезло. Старое, молившее о ремонте, но быстроходное корыто. Довезёт до космопорта за сутки. С чего он решил, что Спана их убьёт? Оставить с маленьким ребёнком на Шарике почти равносильно смертному приговору. Ты дрочил на своего палача, болван.              Темнота застлала голубеющий рассвет, ударила в башку, словно доза наркоты. Чьи-то бронзовые руки удержали Сида на сходнях. Крашенные под золото ногти впились в плечо. Тсо кричала, что он вор и хочет угнать платформу, как зятёк угнал её лодку.              — Мама, тащи ствол! Мама, они нас обокрали!              Из купола выбежала Мьяна, и впрямь со стволом. Тычок прикладом в рёбра швырнул Сида на колени. Болели изодранные до крови ладони — оказалось, он сорвал гамак Игера со стойки, превратил в груду верёвок. Плакал Радек, чьё позорное имя не запятнало Книгу Достойных. Плакал ребёнок, брошенный выносившим его уродом. В дымящихся развалинах цитадели Рейка Меченого нарисованные детишки неслись по зелёной траве.              Сид перехватил направленное в висок оружие, вывернул и толкнул, спихнув Мьяну с причала. Тсо кинулась к нему — ствол упёрся в отвисшие прелести.              — Бери верёвку, — сказал Сид, — свяжи мать и Чару. Слушайся — и никто не умрёт.              Он не устроит здесь второй трюк с «дерьмовиной». Только не вынуждайте. Женщины, хвала богам, подчинились. Тсо вытащила мать из воды, разбудила девчонку и привязала их к лестнице, ведущей в купол. Сид отобрал у всех линкомы, проверил узлы и примотал Тсо к перилам. Вынув Радека из гамака, уложил на кровать — впервые за месяцы на Шарике.              Постель Тсо пахла дезодорантом, едой и потными мужиками. Раскопав в одеялах линком, Сид запросил данные космопорта. Толстухи что-то говорили, то есть орали, а он крутил автоматическое сообщение и хохотал.              Над головами ухнул взрыв, раскатилось длинное эхо. Не отпуская линком, Сид вернулся на площадку. Пепельная хмарь просела, точно на облака плюхнулся великан. Пузырь ширился и прорвался фиолетовым, стремительно алеющим потоком. Гроза добралась и до них.              В купол Сид спустился мокрым насквозь. Линком продолжал бормотать, перечисляя трансгалактические рейсы и старты частных кораблей. Игер, ящер гнойный, поторопился удрать. Пассажирский «Бо Али Деври» выйдет на орбиту Шарика лишь через две недели. Едва ли Спану подберёт кто-то из богатеев дикой планеты, располагающих личным кораблём. Среди рыболовов и торгашей таковых не водится, а больше ни с кем они знакомство не свели.              За спиной Сида в дверном проёме воздвиглась алая стена дождя. Погоня тоже откладывалась.              Вскоре акву затрясло и завертело, взвыли насосы, из-под пола и перекрытий хлынула вода. Сид сгрёб мальчишку в охапку, сгорбился на кровати. Он не спрашивал себя, выдержит ли механизм, не позволяющий искусственному островку утонуть. Это ничего не значит. Почему он не бросил Игера в челноке на Арии? Не дал истечь кровью? Почему с ним вновь поступили, как с бракованной деталью, как… со слугой.              Они поступали так из века в век. Они, господа берилловые, ртутные или циркониевые. Выводили в пробирках, заказывая биоинженерам параметры одушевлённых вещей. Его чувства и желания запрограммированы так же, как цвет волос и глаз. Слуге приказывают идти в бой или в койку, и он идёт. Погибать или ублажать. За ошибки господ-создателей бракуют линейных, так было с Брундехальд и Медведями.              Но Стивен Сидней Леттера вычеркнут из статусов. Дагмар перестала являться — даже призраки линии ему теперь чужаки. Им нельзя подтереться и спустить в утилизатор.              Линком отсчитал пятнадцать часов с начала грозы, когда пол и стены приняли нормальное положение, насосы умерили вой и деловито зачавкали. Воды натекло по колено. Сид отвязал Чару, велев ей накормить мать, бабку и мальчишку. Толстухи, присмиревшие в болтанке шторма, уже не сыпали ругательствами. Пыхтели, надувая землистые щеки, выпучивали гляделки. Он заставил Чару вытащить из непромокаемых мешков брикеты с соей и рыбным фаршем и найти рюкзак. Посадил девчонку на привязь, собрал рюкзак и долго разыскивал сухое одеяло.              Сытый Радек ловил его пальцы, покусывал беззубыми дёснами. Куда мы поплывём, ты, берилловое отродье? Менторы продолбали уроки логики, Сиду Леттере они точно впрок не пошли. Почему бы ему не отчалить без мальчишки? У Радека синие глаза и светлые ястребиные волосёнки. Никуда не годная помесь. А пуповину в том челноке надо было перерезать заодно и себе.              Колотьё дождя перекрыл рокот моторов, заверещала Тсо, холодные клешни вцепились Сиду в хребет. Припрётся Рьяв-Ла — бойни не избежать. На площадку Сид вылетел с оружием. Ливень хлестал, будто кнут. Из водяной тучи показалось корыто Тсо. Моторы заглохли, и Игер ступил на причал.              Сид вскинул автомат. Он не ощущал ничего, кроме удушливо длинной секунды, той секунды, где режут пуповину любви и обрываются жизни.              Игер шёл к нему, точно не видел ствола. Штаны и куртка хоть выжми, губы разбиты, левый глаз налился багрянцем. Палец на спусковом крючке, он бы выстрелил, выстрелил, сраные боги, но Игер тряхнул мокрой чёлкой и выпалил:              — Ты спятил, Сидди, что ли? Я достал билеты! На «Бо Али Деври»! Сматываемся через две недели! Первым классом!              Игер отвёл автомат, как ветку дерева, обхватил затылок Сида ладонью. Измазанные губы вдавились в рот. Соль моря, соль крови.              — Первым классом! Ты же хотел по-господски, — Игер оторвался от него, вытащил из кармана куртки линком, — вот! Я побил двадцать девять мужиков… нет, двадцать восемь, один был женщиной. Профессионально дралась! Она мне синяк поставила. Эти бои в космопорте, на них бы и зарабатывать. Правда, не совсем же они кретины, ну, организаторы и бойцы. Просекли бы, что я рыба не с местной фермы.              Спана наконец-то улыбался. Чего там, скалился и ржал, окатывая хмельной силой.              — На хрен ты связал тёток? Сидди! Я же достал билеты. И без твоей ерунды, без денег.              Сид опустил автомат и врезал кулаком в шальную самодовольную рожу. Всё, что он мог сказать, было бы тупым и жалким, и Сид молчал, только зубы лязгали. Скотина дорвался всем начистить рыло, вскочить привычно на наследничковый пьедестал. Скотина, конечно, не подумал, как толстухи воспримут исчезновение лодки Тсо.              Ничего нового. На Арии он не подумал, что его высокородная, ящер побери, течка растворит блокираторы зачатия, будто щёлок растворяет грязь. Не подумал, что дикарь Рейк не тот, за кого себя выдаёт, и что великая — лупить бы мразь, пока не окочурится! — идея пустить черномазых в форт повернётся не хорошим для Домерге боком.              Отшатнувшись, Игер пялился и моргал под стать толстухам. Тронул подбородок, выплюнул кровь, обтёр руку о штаны.              — Ладно. Ты мне просто объясни. На боях призовой фонд шесть тысяч… ну, денег. Шесть тысяч йю, правильно? А билеты сколько? Они совали мне эти йю, но я обменял их на билеты. По-твоему, выгодная сделка?              Сид взял протянутый линком. Он не вспоминал о боях в космопорте, хотя некоторые промысловики болтали про идиотское развлечение людишек. Ставили чудом непропитые гроши на известных бойцов. А Спана, надо же, держал в уме жуткий денёк их высадки и драку в вольере под крики толпы. Билеты подлинные, снабжённые кодами, какими люди обвешивают свои покупки.              — Три билета первым классом — пять восемьсот. Тебя надули на двести йю, — Сид поражался, что способен говорить с грёбаным скотом. — Это ты мне просто объясни… проще некуда! Прикидывался слюнявым червём, сбежал исподтишка. Ты должен был предупредить меня.              Игер беспечно отмахнулся, и у Сида ладони зачесались — применить всё же оружие Мьяны по назначению.              — Ты бы разнылся, ну и вдруг бы я не справился? Победителю вручают приз целиком, а остальным — крабий хрен. Та женщина под конец чуть не пырнула меня заточкой, — Игер поёжился, — вообще я оттуда с трудом выбрался. Слушай, тебе дождь не мешает? Я хочу пожрать и отоспаться.              — Нет, — отрезал Сид, — мы уезжаем немедленно. Забери Радека, он в куполе.              Толстухи напряглись в своих верёвках. Сид извлёк из отворота штанов припрятанные тридцать шесть йю, отсчитал половину и запихнул деньги в вырез кофты Мьяны.              — За гамаки, щедрый ты человек, — он похлопал толстуху по колену, — ты ни разу не разрешила моему сыну уснуть под крышей.              — Выблядок, — зашипела Мьяна, — нелюдь!              К счастью, она не Уруз Ящерка, не Нейри и не Ельке, она не узнает, с каким нелюдем столкнулась.              — Ваше корыто будет в космопорте.              Толстухи развяжут узлы, или их выручит какой-нибудь рыбак, завернувший выпить и потрахаться. В теории возможна погоня. Но море безбрежно, после трёх месяцев промысла они с Игером найдут тихую пристань.              Сид сгрузил тощий багаж в лодку, завёл моторы. Зевающий Игер вынес мальчишку на сгибе локтя. Лиловые небеса набухали очередной грозой — Шарик провожал беглых убийц так же приветливо, как и встретил.              — Ты отказался красть лекарства со склада, а сам полез на бои. Почему? — спросил Сид.              Радость победы с Игера соскоблили, будто чешую с рыбьей тушки. Резким движением он прикрыл Радека полой куртки и ощерился.              — Да мать твою, Ястреб! Обобранный торгаш явился бы по наши души с дружками. — Разбитые губы кривились. — Тогда я не мог драться. Сейчас могу.