Гильдия Теней

Граф Сонор не мог понять своего заточения. То есть, как человек, не лишённый логики, обладающий историческим и философским познанием, он понимал, что был всего лишь опасен трону и какое-то происшествие, какое-то дело спровоцировало его арест, сделало его удобным для короля Мираса, да будут дни его долги. Но человеческая натура слаба. Граф Сонор бунтовал. Он не был готов признать за собой безмолвную вину, а открытых, чётких обвинений против него ещё никто не выдвинул. Уже само это было очень странно, и заставляло невольно задуматься о том, что для графа Сонора уже не существует иного исхода, поскольку расплывчатое обвинение, сделанное наспех, угодливое, всегда неминуемо ведёт к одному итогу: к смерти. Граф Сонор хотел бы пережить самые отвратительные допросы, аудиенцию с королём, с дознавателями, что не бывают бывшими, но переживать отчуждённое заточение, чувствуя себя совершенно забытым, оказался не готов. Эта клетка, эта неизвестность и отсутствие обвинения пугали его, пугали очень даже по-человечески, и граф Сонор принялся вспоминать даже забытые уже давным-давно молитвы к Луалу и Девяти Рыцарям Его. Он редко молился сам, осознанно, и, когда появился выбор, вообще перестал участвовать в религиозном поклонении, однако, теперь, оказавшись в странном, подвешенном состоянии, оказалось, что слова молитв ещё им не забыты. Конечно, граф Сонор понимал свою натуру. Понимал, как опасна была его фраза Мирасу о том, что он, если будет нужно, не побоится пойти против трона, но всерьёз не ожидал таких быстрых последствий. Он знал, что однажды Мирас вспомнит эту неосторожную предупредительность, но не мог представить, что это будет сейчас, когда Мааре ещё так далеко до порядка! Новости не достигали графа. В тюрьме негде было разжиться ими. Страже строго-настрого было запрещено отвечать на любые его вопросы, и даже не говорить с ним о пустяках, ограничиваясь лишь набором одинаковых, дежурных фраз. Граф Сонор выпал из действительности и потерялся бы в новостях, если бы только мог знать их. А во всякую смуту, даже в понемногу отступающую, первая причина гибели — отклонение, даже самое краткое, от курса всех новостей. Чтобы выжить нужно всё знать, всё слышать и за всем успевать. Даже если бы счастливая судьба, благословение одного из Девяти Рыцарей вызволило бы Сонора из тюрьмы, вряд ли бы он сумел долго продержаться… Граф Сонор же, даже больше, чем сути своих обвинений, желал бы знать предлога к своему аресту, полностью уверенный в том, что всякое дело было предлогом — за ним нет никакой серьёзной вины, кроме мятежности и справедливости собственных идей. Покопавшись же в памяти, в событиях последних дней, граф Сонор верно нащупал ниточку, как-то не до конца осознавая, как именно и что произошло, но, без сомнения, связано это было с Велесом. Слишком уж часто в последние дни перед арестом графа это имя всплывало тут и там, слишком громко Сонор возмущался о нём, так что же…его обошёл какой-то мясник? Неслыханное дело! Однако приходится исходить из того, что есть. Когда граф Сонор уже не ожидал ничего хорошего, и сходил с ума всё дальше, погружаясь в бесконечную паутину размышлений и мыслей, представляя какие-то невероятные образы, и выдумывая себе то в одну минуту всю вину мира, то, в другую, нарекая себя жертвой всех интриг, король Мирас, да будут дни его долги, словно бы вспомнил о своём советнике. Павшем советнике… Он вызвал графа Сонора на допрос, на личную аудиенцию и стража, отчаянно ругаясь сквозь зубы, принялась готовить перевозку пленника к королю, снабжая повозку мерами против побега. Затруднение было в том, что граф Сонор находился не под охраной управления Арахны или Мальта, и даже не под охраной Патрульного Штаба, а в одной из камер Малой Сторожевой Башни, где король Мирас негласно организовал собственную тюрьму, опасаясь огласки… по зиме же, пусть и по потеплению, но всё же ещё по морозному воздуху, путешествовать почти через всю столицу с пленником, страже было неприятно. Но король сказал, так пусть славятся дни его долгие, и приказ будет исполнен. Графу Сонору не сказали, куда предстоит поездка, но он догадался сам и, не желая отступать от своих привычек, как мог, постарался привести себя в должный и аккуратный вид прежде, чем предстать перед королём, чтобы не выдать сломленного и уязвлённого духа. Король пожелал говорить с арестантом с глазу на глаз, и страже было велено убраться за дверь. Но разговор ещё долго не начинался, граф Сонор ожидал, когда, согласно правилам, король заговорит первым, а Мирас, да будут дни его долги, взирал на своего советника с горьким сочувствием, затем, однако, заговорил: -Ваша милость, я надеюсь, что путешествие не было для вас затруднительным? -Ваше величество, моё путешествие было лёгким, но я не могу понять причины своего ареста, причины, по которой я нахожусь здесь и причины, по которой я попал к вам в немилость. Если какие-то мои слова, какие-то действия были оскорбительны для вас, для трона, то я, без сомнения, заслуживаю наказания, но самый отпетый преступник имеет право знать, в чём его обвиняют. А вина была в том, что король Мирас, да будут дни его долги, едва ли не дожидался малейшего провала со стороны графа, такого опасного для трона. И дождался. Конфликт Арахны с Велесом, в котором оказались и другие лица, сработал как нельзя кстати. Порядок в Мааре медленно возвращался и оттаивала промёрзлая земля, а это значит, что пора менять мятежных людей, на верных псов, что будут рады есть с рук. В совете же, пожалуй, таких было мало. Фалько-казначей, Велес-мясник, да, пожалуй, полководец-Корсар. Ну и Атенаис, которая оказалась слишком слаба и ничтожна. Остальных же нужно менять понемногу, или выращивать, как собирался Мирас вырастить Арахну, заточив её преданность прежней своей деятельности палача, а теперь Мальту, лично под свои нужды. -Мой милый друг, — скорбно заговорил король, прижимая ладонь к сердцу, — я признаюсь тебе, что твои обвинения расстраивают меня. тебя обвиняют в заговоре против меня, тебя обвиняют в заговоре против народа Маары и лидеров её… -Ваше величество! — граф Сонор чуть не задохнулся от яростного гнева наведённой лжи, — я не скрою, что пошёл бы против вас, если бы счёл вашу политику неуместной для Маары. Но заговор против народа? против земли? Нет! Против лидеров?.. Граф осекся, и король воспользовался этой паузой: -Против себя, от такого человека как ты, граф Сонор, я бы понёс заговор. Но я не могу простить тебе предательства народа и земли. -Какого предательства? — недоумевал граф, который в упор не видел очевидного. -Народ избрал своими любимцами советников. а ты выступил против них. Ты выступил против народа. -Что? — у графа резко пересохло во рту от подобной наглости. — Ваше величество, я верный ваш слуга, думаете, я могу пойти против ваших советников? да, не все из них мне нравятся, и да, я пошёл против Велеса, но весь совет находит его влияние омерзительным и неуместным для будущего! -Да если бы только Велес, — Мирас был преисполнен трагедии. — Ты впутал в это дело советника Мальта… -Я не впутывал его ни во что! — вспыхнул граф Сонор. Его голос, полный гневной дрожи, окреп. — Я просто… -Впутал девочку, — продолжал король тихо, — она же совсем недавно с нами, а ты и её не пощадил. И заставил Атенаис дать показания против Велеса, а она натура хрупкая, знаешь ли ты, что она покончила с собою? Граф Сонор совсем потерялся. Происходящее стало для него слишком абсурдным для восприятия: -Какую девочку? Атенаис? Покончила с собой? Заставил?.. Король же знал, как сбивать с толку. -Совет требует твоей казни, а я подчиняюсь своему совету, — Мирас вздохнул. — Я вызвал тебя, чтобы проститься. Отсюда ты поедешь в тюрьму под управлением наших законников, а завтра… -Ваше величество, — взмолился граф Сонор, предпринимая ещё одну попытку. — Я никак не могу взять в толк, в чем именно вы меня обвиняете! Я просто пытался подать вам жалобу против Велеса! Я сам видел его дурное…взаимодействие с народом, но когда Арахна попросила меня помочь ей в борьбе с ним, я не мог уже сносить это! -Арахна? — хмыкнул Мирас, -она бы просила о заступничестве Мальта. Не тебя. Прекрати впутывать всех в свою паутину лжи! Но для себя Мирас сделал в уме эту отметку. Арахна попросила не Мальта. Скорее всего, даже в обход Мальта, поскольку от Велеса было три жалобы на графа Сонора: от самого Велеса, от покончившей с собой Атенаис и от Мальта! Значит, Арахна либо не знала про жалобу Мальта, за которым безоглядно шла, либо между этими двумя свершился раскол. -Граф Сонор, вы будете казнены завтра на рассвете за попытку разрушить Совет, попытку раскола и оскорбление народа. Если всё подводить под народ, под его оскорбление, то спасения точно не будет. Отбивайся же от стражи, или нет, кричи, что не виноват, умоляй, чтобы тебя выслушали, а тебя всё равно выведет ловкая стража, ожидавшая твоего возмущения у дверей. Она схватит тебя, вытащит вопящего прочь, не забыв скорбно взглянуть на печальную фигуру короля. Для всех Мирас скорбит, горюет. Крики и мольбы графа Сонора вскоре тонут в тишине замка, а карета, привезшая арестанта, едет от замка, но не к Малой Сторожевой Башне, а уже в тюрьму, и один из стражников держит заранее готовое письмо, существование которого не даёт и минуты, чтобы усомниться в том, что для графа Сонора существовал иной выход. Закрываются тяжёлые решетки, и граф Сонор оказывается снова в клетке. Он точно не знает о времени, но понимает, что жить ему осталось недолго. Эта досада на произошедшую глупость, на самого себя, на всех и вся, на непрожитую, но уже поруганную жизнь, на бесчестную смерть — всё обрушивается на него тяжёлой плитой и заставляет осесть по стене на ледяной каменный пол, закрыть голову руками и провалиться в забытьё. Так хорошо. Так можно спрятаться и, если повезёт, умереть на месте. граф Сонор сидит так минуту и две, а потом десять и, может быть, даже больше и не складывается в его прямом уме изощрённой линии, которая привела его в эту точку единственно возможной дорогой. Когда открывается решётка, когда звенят ключи — граф Сонор уверен, что это за ним, но ему не хватает мужества, чтобы открыть глаза и взглянуть в лицо своей надвигающейся смерти. он ещё не готов. Даже самым благородным людям нужно собраться внутренне, чтобы принять неизбежное. Как странно… его не хватают за руки, не отнимают руки от лица, а лишь касаются сочувственно тонкими пальцами и неуверенно приобнимают. От гостя пахнет теплом, вином и чем-то пряным, мягким, осторожным и вкрадчивым. Граф Сонор отнимает руки от лица и видит близко перед собою лицо Арахны. Их лица так близко, что он без труда может рассмотреть её глаза, непонятного цвета, но очень уставшие, с тонкими красноватыми прожилками… -Ты! — граф Сонор оттолкнул Арахну в бешенстве. Не сильно, всё-таки, каменный пол, он же сам слаб. но Арахна не ожидала этого и поэтому плюхнулась на пол, но не вскрикнула, лишь прикусила губу, чтобы не застонать. -Зачем ты здесь? — совсем другим голосом спросил граф Сонор, не зная, ненавидит он её или рад её присутствию. -Я пришла проститься, — Арахна очень бледна и в голосе её слышится хмельная развязность, похоже, что и ей это далось тяжело. — Как узнала, так и пришла. Эта тюрьма под моей властью, и твоя казнь… Она осеклась. Слишком много и часто ей пришлось карать тех, кто был ей хоть немного близок, а граф Сонор ей даже очень нравился, и теперь всё приходило к итогу, ставшему для Арахны закономерным. -Ты казнишь меня? — хмыкнул граф Сонор, помогая Арахне, наконец, передвинуться к себе поближе. Злость уходила. На нее точно. Кто-то другой был виновен в этом, не она. Она — такая же жертва, с той только разницей, что граф Сонор будет казнён через несколько часов, а Арахна…чуть позже? -Я умею без боли, — прошептала Арахна. Тяжело было говорить вслух, говорить громко. Конечно, стражу Арахна выкинула от камеры прочь, но ей прекрасно было известно, что отсутствие людей вокруг не гарантирует того, что никто никого не подслушает. — Я умею… мне жаль! Она стиснула ледяную руку графа Сонора своими, такими же ледяными, пальцами. Конечно, в Мааре ещё холодно, но было ли дело только в погоде? -Но как ты мог? — вдруг сорвалась Арахна и вскочила, разрывая своей резкостью подступавшую с холодом могильную тишину. — Как ты мог предать Совет и не догадываться о том, что тебя за это казнят? -Предать Совет? — глухо переспросил граф Сонор и вдруг улыбнулся. — Арахна, что было в письме, которое ты получила по моему делу? -Король просит казнить тебя завтра на рассвете без огласки за предательство Совета, попытку внесения раскола в его ряды, плетение интриг против советников короны. Дознание проводил сам король, и… -И ты не догадываешься, что это за раскол? — поинтересовался Сонор. — Луал, как ты наивна! У Арахны перехватило дыхание. Письмо, полученное ею, было чётким, сухим и ясным. Суть его сводилась к тому, что король лучше знает, в чём вина Сонора, а ей надо просто его казнить и поверить обвинению. Она и поверила. Не задала вопроса…выучка разрушенной Коллегии Палачей и дрессировка от Мальта, который всегда знал, кому и что делать, но не давал полной картины, выдавая информацию и полотно лишь кусочками. Таким был мир Арахны. И она не желала знать большего. Ей хотелось жить обыкновенно, в тени, и уж точно никогда не определять судьбу других людей. И когда люди вокруг неё брали на себя эту ответственность, что ей оставалось, кроме как подчиниться? -Граф Сонор, — ледяным голосом заговорила Арахна, уязвленная, однако, тем, что её снова и опять тыкали в наивность. Если от Мальта это ещё можно было стерпеть, то от Сонора, хоть и нравился он ей, это было уже слишком. — Ваша милость, я воплощаю закон, а вы подлежите каре, и я призываю вас сохранять порядок. -Как скажешь, — хмыкнул граф Сонор, не сводя с неё взгляда, и поражаясь тому, как проста её натура для такого смутного и страшного времени. покорная натура! — Только ведь это ты меня втравила. Это всё Велес. Его интрига. По лицу Арахны прошла судорога. Она знала, конечно же, знала, а самоубийство Атенаис только подтверждало опять и снова, что стало предлогом для того, чтобы граф Сонор был арестован. И то, что было раньше для Арахны недопустимым, то, что перед бойней, казня своего наставника и бывшего лучшего друга, она оправдала, как волю закона будущего и настоящего королей, волю судьбы и неизбежность, то сегодня Арахна объяснила себе легче. Это не она виновата. Это просто предлог. Да, Арахна запустила этот предлог. Но, во-первых, предлог — это ещё не причина, и если граф Сонор обвинён и приговорён к казни, то на это были веские основания, к которым Арахна не имеет отношения. Во-вторых, приговор вынесен не ею, а королём, да будут дни его долги. За нею не было даже дознания и упрекнуть её можно лишь в том, что она выполнит волю короля. В-третьих, граф Сонор мог бы и не лезть в дело Велеса! Это был его выбор и последствия лежат лишь на нём. Какая разительная перемена произошла в Арахне! От человека, который рыдает от приговора, который карает своих знакомых с болью, она стала человеком, который цинично и жестоко снимает с себя ответственность. И что это? Выживание? Трусость? Приспособление? Или истинная вера в закон, которую Арахна подпитывает хмелем, чтобы, не приведи Луал, не очнуться?! Граф Сонор не знал, как отреагировать. Он поражался тому, что Арахна, привлекшая его внимание своей тихой нежностью и робостью, вдруг оказалась…совсем другой личностью. Словно оболочка оставила её, что-то прорвалось наружу, и граф Сонор не желал сводить близкое знакомство с этим прорвавшимся, адаптирующимся существом. -Решение короля Мираса, да будут дни его долги, закон! — ответила, наконец, Арахна, или кто-то другой, прикидывающийся Арахной, но более жестокий, вызванный для большей жестокости. — Вы, граф Сонор, обвиняетесь в том, что желали поражения своему королю, своему народу и Мааре. На рассвете закон покарает вас. Она повернулась, желая выйти прочь из клетки и более не марать себя встречей с таким человеком, но граф окликнул её, поднимаясь: -Арахна! Арахна обернулась. Почти что прежняя. Только во взгляде непримиримость. -У меня просьба. -Я вас слушаю, — в её глазах проскользнула ли тень сочувствия, или же то был блик полумрака? -Будь осторожна. Арахна ещё мгновение смотрела на графа, то ли ожидая продолжения фразы, то ли осмысливая. Мгновение прошло и она быстро вдруг подошла к нему, порывисто обняла, и, пока не успел Сонор среагировать хоть как-то, уже отпустила, и только шелест от её тихих слов ему на ухо остался с пленником: -Прощай… -Прощай, -граф Сонор едва шевельнул губами, а беспощадная решётка снова звякнула, оставляя его один на один с собою, в ожидании, пока по улицам Маары не пройдет весть про его казнь. А улицы Маары сегодня и не приняли бы этой вести. Она должна была пройти незаметно. Сегодня был дебют темнейшего и хитроумного изобретения Ольсена — народный поэт Лагот. -Я не умею писать стихов! — убеждал Лагот в последние минуты перед своим первым выходом на живую, шатающуюся по улицам публику. Он чувствовал себя жутким идиотом, вступая в жизнь, к которой не был готов, держа в уме множество стишков на несколько вариантов развития событий, написанных Ольсеном, но самое главное — в костюме! — совершенно чужом для себя костюме, придуманным Ольсеном. И если серый плащ был ещё ничего, то в трактире его надлежало снять, чтобы обнажить зелено-желтую ткань. Простая, нарочито грубо зашнурованная рубаха, камзол со слегка потертыми карманами, брюки, грубоватой выделки, всклоченные волосы… бродяжка-поэт. -Я не… -Делай, как надо, — Ольсен, теряя терпение, впихнул Лагота в первый кабак и скользнул следом. Сначала они разделились, и Лагот, стараясь выглядеть непринужденно, но сгорая от стыда, подошёл к лавкам за заказом. На его вид обратили внимание, и это было планом Ольсена, который сам-то, оказавшись сероватым и незаметным, легко смешался с толпой. -Медовухи, — Лагот попытался говорить расслабленно, но выходило у него плохо. Трактирщик подал ему медовуху в дубовой кружке, и Лагот, сделав через силу большой глоток, развязно и нарочито громко спросил: -А что ж у вас тихо-то так? музыки нет, стихов не читают… -Охотников до поэзии ныне мало, — с подозрением оглядывая Лагота, отозвался трактирщик, — бродяжек попереловили. -Как это попереловили, если я здесь? — Ольсен сказал быть наглым и нарочитым, и Лагот честно пытался. Среди гостей захохотали и спросили: -А ты, малец, поэт? -Ещё какой! — с готовностью подтвердил Лагот. -Ну-ка, прочти, а мы послушаем! — пьяно предложили откуда-то. гостю заулюлюкали, призывая Лагота не тушеваться и прочесть пару своих строк. Лаготу стоило огромного труда не броситься опрометью из кабака, а подняться на лавку и, оглядывая пьяные, обветренные, грубые и замученные лица, с видом, как будто бы он сам верит в свои стихи, так, как учил его Ольсен, прочесть: -От жизни тяжёлой уходишь ты в сон, Но краток и холоден он, И вот — пробуждение уж настаёт, Но новый день старое несёт: Те же заботы, те же дела и печали, И радости нет почти никакой. А в детстве мы все о чём-то мечтали, Но с нами мечты нет былой, Всё заменяет тяжесть труда, И проходят в заботах года, И краток, печален жизненный путь — Не успел, кажется, ещё вздохнуть, А вот — сорвался с губ последний стон: От жизни тяжёлой ушёл в последний свой сон… Ольсен говорил, что стихи от народного поэта в смуту должны быть простыми, и не должны быть гениальными. Иначе их не поймёт масса. Здесь же, в мотивах тяжелого труда, Лагот озвучил, хоть и чужие строки, но все-таки, очень близкие именно этому слою людей. И лица, напряжённые и пьяные, встретили, вдруг, эти строки яростным одобрением. Лагот был ни жив ни мертв. Публика же требовала ещё. Это означало, что вот теперь и можно прочесть то, для чего всё это и затевалось. Ольсен сделал в толпе ободряющий жест, а Лагот, видя, что это не так уж и страшно, начал опять: -Мы хотим хлеба И светлого неба, Не войны, но победы И всё это Нам может дать трон. Мы не хотим знать, Как воевать… Лагот читал и читал, воодушевленно, сам поражаясь силе своего голоса. Он жестикулировал, как учил Ольсен, менял интонацию от трагического шепота до вскрика, и призывал народ понять, что только с троном, с королем можно забыть о своих бедах, что можно мирно и тихо жить… Это было грубо, но и публика была груба и пьяна, поэтому толпа легко подхватывала и ярость, и воодушевленную поддержку, смешивалась в своих эмоциях, потому что кто-то пришёл и говорил, что нужно чувствовать в сложившейся ситуации. И пусть на утро многие даже не вспомнят слов, но сейчас Лагот зарабатывает свою славу, которая наполнит кабаки столицы, и сделает Лагота знаменитостью. Это слава для короны. Это минута для Лагота. Это триумф для Ольсена, незамеченного в кабаке. Новоставленный поэт посещает за ночь ещё три кабака и не везде слова его находят, конечно, бесконечное одобрение, но кое-что остается даже в умах скептиков и мятежников, привыкших к тому, что уж уличные поэты-то выражают вернее всего слова народа. значит, народ поддерживает короля… Гудит ночная Маара, оживает. Народ, бродяжный по трактирам, наполнен чем-то большим, чем случайными напевками. И где тут есть кому дело до ожидающего последних своих минут графа Сонора? Или до Арахны, у которой уже нет сил к слезам? А к утру водит Маара в привычную жизнь. Понемногу отворяются двери и окна, начинаются строительства и мелкий обмен, торговля, вопреки царящему ещё холоду и нестабильной обстановке человек хочет жить, не выживать, а именно что жить. Тут и там говорят о каком-то новом народном поэте Лаготе, который отсыпается в этот час, под довольное бормотание Ольсена, сочиняющего очередные баллады… Где тут есть место для графа Сонора? Кто знает, что в эту минуту его ведут на казнь через повешение под руководством советницы короля Арахны? Кто знает, что у Арахны хрипит голос, что граф Сонор, хоть и сохраняет внешнее присутствие духа, про себя молится и досадует, запоздало досадует на всё непрожитое? Новость пройдет быстро: казнён да казнен. В народе нет пока особенного дела до этого человека. Велес только радуется со своим Патрульным Штабом и торопится со своими подопечными взглянуть на казнь своего павшего врага, да полюбоваться бледной Арахной, вынужденной покориться королю, вопреки собственному ощущению. Дрожит жизнь, стучат сердца в волнении, в тревоге, в стыде. Арахна зачитывает хрипло и рвано приговор, не глядя на графа Сонора. Граф соглашается со всеми обвинениями. Ах, если бы не мороз, его казнили бы как положено знати: мечом! Но металлом палачи не пользуются весь зимний сезон, все это время они либо топят, либо вешают. Народу мало. Арахна замечает Велеса, дрожащий Патрульный Штаб, Мальта, Персиваля…пару зевак — вот и все, кто пришёл проводить графа Сонора в последний путь. Арахна сама затягивает петлю на обнажённой шее графа. Он в надорванной рубашке на морозе, и холод уже сковал его тело, притупил разум. Но Арахна надеется, что её последнее слово, последнее: «прости», граф Сонор всё-таки услышит. Примет ли он это за игру своего истомленного воображения? Сочтет ли это за шум ветра? Неизвестно… Арахне хочется верить, что граф прекрасно всё понимает, понимает, что это её долг и что иначе она не может. Она надеется на его снисхождение, потому что за собой его не имеет, а жить ещё как-то приходится. Дрожит веревка, натягиваясь в последний раз, а после — длинное падение делает своё дело и обрывает жизнь графа Сонора в одно мгновение. Арахна хороший палач, только вот как ей жить с этим? День едва начался, а графа Сонора уже нет. Его тело медленно снимают с виселицы, чтобы переложить в телегу и везти прочь, везти далеко и избавить столицу от следов графа Сонора, да будет Луал ему судьёй. -Пойдём, — как Мальт оказывается рядом, Арахна тоже не очень сразу понимает, но он касается её плеч, приобнимает и уводит от места казни, замечая шутливый реверанс в свою сторону от довольного Велеса. С ним пора кончать. И именно сегодня. Это Мальт решил совершенно точно.