Гильдия Теней

Столица радостно бурлила. Она стремительно ожила, а новости, сыпавшиеся после долгой морозной и голодной смуты, не давали теперь ей снова впасть в тяжёлое состояние и уснуть. Нет, теперь даже холод не был так страшен, и не удерживал больше горожан в домах. Пусть ещё не совсем отогрелись пути, и пусть земля ещё нескоро очнётся, но жизнь продолжается, она не кончилась где-нибудь там, в первую ночь бойни… Жизнь продолжается! И первое дело в этом — привоз пищи с югов. Юг всегда хлебосолен, и он в самый голодный год живёт лучше других. Юг сразу же поддержал нового короля, который, на самом деле, ещё не мог называться королём в полной мере, приняв присягу лишь от верной части своих сторонников, жрецов, личной гвардии и советников, но пока не вышел ещё к народу в королевском облачении, рассудив, что это будет неуместно. Но если юг поддержал и накормил столицу, если дошли, наконец, обозы, то какое уже теперь дело до возмущений по поводу переворота и бойни? Прошло много дней и теперь уже затягивается память. Так пусть, пусть это происходит. Народ не против. Народ утоляет голод. Советники короля же стараются, чтобы это утоление не уничтожило вообще всё привезённое, потому что юг хоть и поддержал Мираса, но всегда отличался мятежностью. Непостоянный, шаткий и слишком уж вольный. Но народ не в обиде. Он пока доволен и видит надежду. А вот король Мирас готовится прекратить вольность юга и подчинить надолго. Но кто в толпе задумается об этом? Да и кто на юге помыслит? Сегодня жизнь идёт — уже хорошо! А если юг с королём, значит, считанные дни до перехода востока под полное владычество Его Величества, да будут дни его долги! Восток не любит войны, хоть и умеет её вести. Восток любит торговлю, любит договориться больше, чем воевать. Он слишком бережёт своих жителей для того, чтобы отдавать на резню, место которой есть в любой войне. И вот — новая весть уже близка! Едут посланцы с юга, представители высших домов, чтобы присягнуть королю, и с востока двинулись тоже всадники. Первым нечего искупать, они с первых дней с Мирасом, да только мороз подвёл их горячую добродетель. А вторые за то, что колебались, за то, что не сразу бросились под присягу, везут и расплату: новый, не самый выгодный для себя договор, да торговые дары. Всё лучше войны! Не успевает в народе пройтись эта весть, как проскальзывает змеёй и следующая: западный удел тоже начинает подготовку к присяге королю Мирасу, да будут дни его долги. Ещё бы! В тех краях ценят удобство, и не любят терять союзников. А если юг и восток будут с королём, если войдут в его совет от своих уделов, то покориться следом не самая худшая идея, главное, успеть. Таким образом отмалчивается лишь север. Закупоренный, жестокий, он ожидает войны. Что ж, север никогда не любил подчиняться и не искал выгоды, всегда требуя особенного к себе отношения и пытаясь обособиться. -Север поплатится, — шепчут в народе, и в первые говорят о короле Мирасе с придыханием и восторгом, потому что король, который страшен другим, вызывает восхищенный трепет у своих. Пусть лучше карает других, благо. Есть кого карать, но не касается своих! А северу злорадствуют: доиграются, гордецы! Но не успевают и эти мысли, эти шёпоты и злорадство пройтись по народу со всем шиком и размахом, как вдруг новое: один из советников короля, граф Сонор арестован по приказу самого Мираса и его людьми. Тревожно? Нет. графа Сонора знают мало. Знают, что он въедлив, внимателен, но в его невиновность никому не верится. Обвинений точных никто не знает, потому реагируют и полнятся слухи: -Казнокрад! -Заговорщик! -Отравитель! -Он торговал с севером! — версия за версией, правды никто не знает, но сочувствия особенного нет. графа Сонора не очень хорошо лично знают в народе. От его имени раздавали зерно в первые дни смуты? Ну и что? Мало ли кто там, под именем? Да и когда это было? -Совесть его грызла за грехи, вот и очищал! — выдаёт кто-то догадливый и всё вдруг сходится. Был добр с народом — значит, был врагом короля. Обвинений нет, значит, сам король страдает от того, что вынужден обвинить своего же советника. -Поделом! Луал рассудит! И никто в народе не близок к правде, понятной советникам. Граф Сонор опасен. Обвинение против него собрано нарочитое, всё-таки слишком грубо, но король цепляется за это, потому что Сонор не тот человек, который будет сносить интриги, которые неизменно придут в скором времени совсем в другом масштабе. Когда в Совете появятся представители юга, запада и востока — вот тут есть масштаб и ярость интриг, коварство и подлость. Люди собственной чести не нужны в таком месте. Король подумывал отправить Сонора подальше, прочь от двора, но не мог допустить такого риска. Всё, что имеет хоть малый шанс на существование, должно быть просчитано, и Мирас, да будут дни его долги, решает защититься лишний раз. И такой подарок! Велес будет больше нужен, чем Сонор. Мясник нужнее графа. И вспомнилось, как назло, королю Мирасу, что и предки графа Сонора больше тяготели к прежнему правлению, к прежнему, сверженному королю. Вспомнилось случайно, мимолётно, но…всё же вспомнилось, и это было решающим. Граф арестован. графа буду судить, а может быть, уже осудили и тогда…что тогда? Народ не шепчется об участи, потому что какой-то граф подле короля мало занимает народ. И если так незаметно, без шума, с лёгким издевательством прошло падение графа Сонора, то что говорить о тихой советнице Атенаис? Кто-то, разнося весть, даже неправильно назвал её имя…в самом деле, Сиротская Коллегия и в своём существовании была тихой, ей от сезона в сезон урезали содержание, то теперь, когда какая-то советница пыталась снова собрать детей, какое дело? Даже дети, беспризорники, не имевшие завтрашнего дня, не желали больше возвращаться под контроль, да и боялись после ночи бойни, когда некуда было деться из Коллегии, когда по улицам летела смерть, пылало, звучали крики, брань… Так зачем отмечать то, что какая-то, в общем-то, неуважаемая, незаметная советница умерла? Да и как-то странно это произошло. Непонятно, то ли сердце у неё остановилось, то ли отравилась, то ли ещё как… умерла и всё. -Это она была любовницей графа Сонора, а узнав об его аресте, покончила с собой! — решили негромко, но кто-то возразил: -Они просто на пару дела проворачивали, вот и побоялась, что следом за ним и её арестуют. На этом всё обсуждение было кончено. Не говорили пока о новых назначениях, да и не до того было… Говорили о других вещах. О том, например, что по идее советницы короля Мираса — Арахны, часть зерна запрятали на чёрный день. Мнения разделились от: -Дрянная девка! Сама-то, небось, жрёт в три горла, а до народа нет дела! До: -Правильно, если что-то случится и юг отвернётся, мы сумеем пережить голод! и здесь правда начиналась с того, что Арахна до определенного момента вообще не знала, что от её имени было составлено предложение о частичной перевозке зерна. Да и плевать ей было и сегодня, куда там отправилось то самое зерно. Арест графа Сонора открыл для неё новую бездну мучений. Арахна была законницей, но не могла добиться разрешения вести следствии над графом по закону. Король мягко, но жёстко ответил ей в письме, что дело не касается законов Маары, а значит, лезть не следует. Тон письма не был злым или раздражительным, но сухость языка говорила ясно: не лезь! Арахна мучилась. Ей мерещился в беспамятстве, которое никак не походило на сон, граф Сонор, бледный, дисциплинированный и несчастный. Графа то казнили, то арестовывали, а он не сопротивлялся и лишь печально искал поддержки. Арахна просыпался в ужасе, и уже наяву продолжала своё метание. Самоубийство Атенаис тоже наложило свой отпечаток. Советница ещё трижды пыталась добиться беседы с Арахной, рыдала и умоляла простить её слабость в деле по графу Сонору, клялась, что не хотела, молила, рыдала, билась, но Арахна осталась непреклонна. У Атенаис не осталось никаких больше сомнений в собственной ничтожности и она, и без того находящаяся на грани истерии с самого начала смуты, приняла накануне яд. На тело был вызван Мальт. Он обнаружил записку, написанную корявым почерком: «Простите все, я больше не могу», и, опять же, заботясь об Арахне, и не желая вешать на неё груз ещё и этой вины, уничтожил записку. Но уже успел пройтись слух о том, что записка была. Если бы личность Атенаис была бы куда более яркой и значащей, то и смерть её не осталась бы без внимания, но она не значила много и умерла точно также. то ли сердце остановилось, то ли яд… И во всём этом Мальт допустил одну ошибку: он сам учил Арахну не доверять никому. Она же, лишённая нормального сна, действующая в мире метаний, прознавшая о том, что от советников не только Атенаис подала жалобу на Сонора, крепко задумалась о том, кто мог бы быть вторым предателем. Имена, лица мелькали перед её мысленным взором каждый раз, пока Арахна разбирала бумаги или, лёжа в темноте без сна, смотрела в потолок. Она много думала, отгоняя самое очевидное, желая бы даже свалить вину на Эжона, но раз за разом убеждалась, что если кто-то из советников подал вторую жалобу на Сонора, то это был Мальт. Мальт, втянувший её во всё, Мальт, дорогой ей, единственный, кто был близок. Арахна могла бы прекратить эту муку, поговорив бы с самим Мальтом, но боялась, что в разговоре прозвучит правда, или она сама углядит её в каком-нибудь нервном жесте. А так, сомневаясь, она выбирала другую агонию, но в ней хотя бы можно было сказать: Мальт не предал меня. Но Арахна, хоть и не бросала обвинения, всё же отдалилась и отдалилась значительно от него. Теперь Мальт не мог получить вход в её кабинет в любое время, она либо отсутствовала, либо предупреждала дежурных о том, что они должны солгать и запиралась, либо убегала, вроде бы, по делам. Мальт понимал, что что-то происходит и не хотел неизвестности. Однажды он даже ввалился к ней глубокой ночью, рассчитывая на то, что уж ночью она никуда спешить не будет и потерпел поражение: Арахна лежала в своём кабинете, на софе, но спала так крепко, что не пробудилась ни от его появления, ни от его осторожной попытки к пробуждению. Прежде за нею такого не было, но Мальту оставалось уйти. И едва он закрыл дверь, Арахна открыла глаза. Разумеется, она не спала и ей стоило большого труда не выдать себя и продолжать дышать ровно, как полагается спящей. Но присутствие Мальта, необходимость поговорить с ним, если бы он обнаружил только её пробуждение, вынуждала её к этому. Арахна чувствовала себя запачканной сверх меры, использованной, выпотрошенной. Иногда ей чудилось, что все её обвинения к Мальту, обвинения невысказанные и от этого ещё более страшные, напрасны и безумны и тогда хотелось его видеть. А порою — что все её подозрения на редкость верны и крепки, и она никогда не была так близка к правде, а он просто использовал её как марионетку, как говорящую куклу, направляя по своей воле. Так или иначе, но длилась агония. Она общалась с Мальтом вынужденно, лишь о делах, а чаще всего — и того избегала, привлекая либо гонцов, либо Персиваля, который неожиданно стал мягок, предупредителен, а самое главное — не был навязчив. По некоторым вопросам Арахна перестала советоваться с Мальтом. Она словно бы вспомнила, что тоже советница и ей держать ответ перед королём и Маарой, а закон, да разве владеет им только Мальт? Дошло до того, что когда Ольсен, спасённый вместе с Лаготом и Вимарком из патрульного Штаба, пришёл к Арахне, чтобы представить ей новых найденных пропагандистов, она не вмешала к этому Мальта. К слову, Ольсен оказался той самой находкой, которой так не хватало прежде. Он, казалось, обладал удивительно цепким взглядом, и выхватывал в толпе художников, поэтов, драматургов, уличных певцов, которые могли творить и готовы были работать на восхваление нового порядка. Вскоре Ольсен собрал вокруг себя уже пару десятков таких новых творцов, и не было более возможности размещать их в бывшей Коллегии Дознания. Арахна переговорила с Эжоном, который был внимателен и умён, а потому не спрашивал ни о том, знает ли про этот разговор Мальт, ни о том, почему в самом начале дня от Арахны несёт запахом дешёвого вина. Нет, все эти вопросы не волновали советника, и он просто предложил на выбор пару зданий для пропагандистского центра, и вскоре Арахна и Эжон предстали перед самим Мирасом, да будут дни его долги, докладывая об успехах. Король остался доволен Арахной. Ему не было заметно отчуждение ее и Мальта, он видел лишь результат: девушка, чьи родители когда-то погибли за Мираса, наконец, начала предлагать и работать, оправдывать свой пост. Ольсен, правда, пытался ещё согласовывать памфлеты и творения, выходящие на улицу от разных авторов, и понял, что согласование нужно вести с Арахной, но она плевать хотела… словом, Ольсен негласно стал ответственным за это направление. Но лучшего кандидата и желать было нельзя! Маара стабильно наполнялась листовками, песенками, частушками, балладами, короткими представлениями, восхвалениями и даже анекдотами, в которых не было ни дурного слова о советниках и Мирасе, напротив, суть их сводилась к тому, что раньше, при другом короле, все было плохо, а теперь всё будет хорошо. Нужно подождать и всё будет! Патрульный штаб, привыкший налетать на кабаки и людей, обыскивая их на предмет неугодной, высмеивающей советников и короля произведений, был в замешательстве и неуклонно сокращалось количество арестов. Велес неистовствовал. Власть крови, необходимая и полюбившаяся ему, ускользала… Но Велес привык к власти! Он желал её и не мог расстаться просто так. И пусть народ понимал, что его уводят от реальности, рисуя и плетя необыкновенные образы счастья, но он был готов обмануться. После мороза и голода очень хочется ошибиться, очень хочется поверить, и понемногу ослабевали позиции противников короля Мираса. Затихали казни, прибавлялась бумажная работа, но Арахну точила неизвестность. Она даже думать забыла про Велеса, про Атенаис…отложила до лучших времен. Её тяготили размышления о Мальте и графе Соноре. А в это время очень энергичный Ольсен, не знающий, куда ещё деть свою энергию, критически оглядывая бесталанного и совсем нетворческого Лагота, вдруг сказал: -Ты будешь символом улиц народа! -Чего? — испугался Лагот, который уже понял, что своё спасение надо оправдывать. У Ольсена, негласно возглавившего восхваление Мираса он был на должности «принеси-подай-понюхай». И теперь очень боялся смены своей стабильной деятельности на что-то иное. Хотя и имел надежду и даже дерзновение на этот счёт. -Не согласен, — пьяно возразил Вимарк. Этот юноша, вышедший и патрульных, когда-то не побоявшийся заговорить с Арахной, теперь почти беспробудно пил. Его оскорбляла мысль о том, что все его памфлеты правят и переправляют и держат, единственно, из-за имени прославленного отца-поэта. -Тебя не спрашивают! — заверил Ольсен, оббегая Лагота. — да, да! У тебя фигура горожанина, повадки крестьянина. Ты можешь громко читать стихи, ты станешь воплощать все наши бумажные образы! Лагот испугался ещё больше: -Вопло… -Да! — Ольсена было уже не остановить. — да! Мы разбрасываем памфлеты, мы атакуем газеты, карикатуры…но нам нужен человеческий образ, этакий герой народа! Друг, брат ему! Тот, кто скажет за народ от его имени! -Я ничего не умею, — Лагот попытался увильнуть. -Другой образ. Более воинственный, мужественный…- вслух размышлял Ольсен, не слушая и возражения, — повадки…надо взять зелёный цвет в одежде. Цвет весны, цвет надежды. И, пожалуй, белый. Нет, пошло! Красный? Кроваво. Черный — мрачно. Желтый? В цвет флага Маары! Лагот попытался воззвать ещё раз: -Но я не поэт и не… -тебе надо будет лишь появляться перед народом, и читать по заготовке, — успокоил Ольсен, внимая, наконец, напуганному Лаготу. — Но такой проект я должен согласовать! Одевайся, пойдем к Арахне! -Она не позволит, — пьяно пробормотал Вимарк, едва-едва не проваливаясь в сон прямо за столом. — она не позво… -Я выгоню тебя из наших рядов! — пригрозил Ольсен. — Ты должен заботится о благе королевства и народа, а не напиваться с самого утра! -Меня? — сон оставил Вимарка и сын великого поэта расхохотался. — Мой отец Клод Понту! -А кто об этом знает? — передразнил, кривляясь, Ольсен. — Кто тебя видел? Нам нужен поэт народа, а не пьянь! Пошли! И Ольсен грубо пихнул под локоть оцепеневшего Лагота и бодро зашагал прочь, оставляя Вимарка медленно осознавать свою ничтожность. Уже подходя к бывшей Коллегии Дознания, Лагот не выдержал и спросил: -Ты, в самом деле, так сказал? -Что? — отрывисто спросил Ольсен, не оглядываясь на Лагота. -Про Вимарка! Это же жестоко. Мы не можем присвоить себе его имя. -Мы можем куда больше, чем ты думаешь. И больше, чем думают советники, — Ольсен неожиданно подмигнул Лаготу и усмехнулся. — Они поймут это! Лагот хотел уточнить, что именно надобно им понять, но Ольсен уже ввинтился к дежурному. Есть такие категории людей, которых нельзя допускать до власти. Например, мясники, как Велес, быстро обретающие силу и могущество на крови, и не желающие расставаться с этим. Или мягкие и слабовольные, как Атенаис, легко попадающиеся в ловушки. Или же интриганы, запутавшиеся даже в собственной дате рождения… Но есть такая категория, которая опаснее всех. Это люди, что приходят в идею, неважно даже какую именно, видят её недостатки и стремятся её улучшить, облечь во что-то новое. Ольсен был из таких. Он пришёл в служение Мааре, был в числе тех, кто восхвалял короля Мираса, но в его уме уже зрела опасная идея, маскируя которую в тех восхвалениях и в своей работе пропагандиста, Ольсен вынашивал и развивал. Он просто вдруг задумался: а стоит ли власть короля всех усилий? Почему вдруг народ должен подчиняться трону, когда король не может даже удержать сам свой трон? Хорошо, допустим, Мирас хороший король, но если придёт дурное правление? Если пробудится в нём самодурство? Мысли складывались сначала неразборчиво. Идея витала в воздухе, не могла найти формы, но вскоре и форма нашлась. Ольсен решил, что борьба только началась и от того стал энергичнее. Он пока не показывал своей власти, своей воинственности и замысла, что только-только зарождался. Но его намерения уже шли слишком далеко от сегодняшней улицы. В уме Ольсен уже видел себя и достойных людей Маары, которые создавали вместе совет, общий свод законов и народ приветствовал их. И у каждого простолюдина и даже крестьянина есть возможность, при наличии выдающихся способностей, занять место в совете и дать свой голос за будущее. Идея была сказочной и невоплотимой. Даже Ольсен, человек фантазий и воображения, понимал это. Но он не мог перестать думать о том, что неплохо было бы избавиться от короля, графов, советников и создать что-то по-настоящему новое. Соратников не было. Прописанной идеи не было. Не существовало даже четкого названия такой фантазии, но Ольсен не мог избавиться от нее, и, проходя по улицам столицы, думал вдруг, как сам бы переделал столицу, как обратился бы к народу, и представлял, что его слова произведут обязательный триумф! А вот то, что последует за этим триумфом, Ольсен уже не представлял. К Арахне их пропустили. Ольсен бодро ввёл Лагота в кабинет, ничуть не боясь советницы и бодро начал: -Уважаемая Арахна, мы хотим предложить вам одну идею, без сомнения, благожелательную для народа. Мы хотим предложить им символ — так сказать, голос народа — создать героя… И осёкся, заметив, наконец, вид самой Арахны. Заметно потеплело на улице, хоть снег ещё лежал, а земля промёрзла и не собиралась уходить от этого, потеплело. В здании тоже стало приятнее находиться, можно было даже снять плащ и ходить в блузе или камзоле, что и сделала Арахна. Она была облачена в чёрную мятую блузу, и сидела за столом, подпирая щеку рукой и смотрела почти что сквозь говорившего Ольсена. Волосы её неухоженные, несобранные, растрепанные закрывали часть лица, но ей было плевать. Арахна явно пьянствовала, и не попыталась даже прикрыть кувшин, стоящий рядом с нею или кубок. Это было странное, отвратительное падение личности. Советница, внушающая ужас, существо, окутанное мрачным полотном слухов, была сейчас обыкновенной пьяной девицей, растрёпанной почти также, как и трактирные девицы. Только не было косметики на её лице, да в глазах всё то же пустое, выцветшее полотно, а не хмельное выживание. -Простите, — вдруг извинился Лагот, испытывая чувство вины за своё появление. — мы не… -Нас пропустили, — Ольсен тоже был сбит с толку. Он хотел бы и высказать сейчас ей за весь её вид, но с другой стороны — советнице короля сильно уж и не предъявишь. — У нас идея. -Де-елайте, — разрешила Арахна, криво усмехнулась и приложилась к кубку. — делайте! -Мы хотим сделать человека символом народа, облечь голос в личность, — бодрее продолжил Ольсен, но Арахна махнула рукой: -Делайте. Ольсен любил спорить, любил доказывать правоту и даже оскорбился на такое пренебрежение к своей идее: -Вы не хотите выслушать нашего предложения? -Угадал, — кивнула Арахна и ещё раз пригубила. — Что-то ещё? -Мы ждали хоть напутственного слова! -А я ждала…- Арахна вдруг осеклась и хихикнула, как-то глупо, — а я ничего не ждала, на самом деле. Лицо её исказилось гримасой боли. Что-то было в этих словах вложено ею, что ранило саму Арахну. -мы пойдем, — Лагот потянул оцепеневшего Ольсена прочь из кабинета. -Это возмутительно! — взбесился Ольсен, едва Лагот закрыл дверь. — Пьянь! Ещё одна пьянь! -Тихо! — испугался Лагот, указывая взглядом на дверь. — ты что говоришь? -Правду! Да как они могут управлять королевством, если даже собой они управлять не в состоянии? Да как… -вы абсолютно правы, — согласился Персиваль, появляясь из-за поворота. — Я разделяю ваше возмущение, но прошу вас не судить, ибо человек слаб, а в минуты великих потрясений, когда разрушается старый мир и только возводится новый порядок, он может ослабеть ещё больше. Но мы выстоим, поддерживая друг друга, и, прежде всего, вы должны показать свою поддержку! Ольсен не испугался Персиваля. Во-первых, за ним не было настолько дурной славы, а во-вторых, Персиваль инуитивно нашел самое слабое место Ольсена и направил свои слова туда. Дознаватель не бывает бывшим! Хороший же дознаватель читает душу… -так…я пойду? — Ольсена воодушевили слова Персиваля. Он торопился предстать в новой деятельности и с удвоенной энергией приняться за работу. -Ступайте, — согласился Персиваль. — Удачи. Лагот беспомощно взглянул на Персиваля и, чувствуя себя тонкой веткой, увлекаемой бурным потоком, повиновался Ольсену и пошёл за ним. Персиваль же сам вошёл теперь к Арахне и закрыл дверь на ключ. Она не удивилась и не отреагировала. -Опять пьёшь? — Персиваль разочарованно вздохнул. — Ты и без того непонятно что из себя представляешь, хочешь теперь вообще потерять всякий облик? -Отвали, — попросила Арахна, но кубок от себя отставила. Ей не хватало человека, который мог бы так сказать, проявить такую заботу о ней. Персиваль стал таким человеком в эту минуту. Персиваль сделал вид, что не заметил отстранения кубка. --Я к тебе, Арахна, с дурными вестями. -Догадываюсь. Персиваль мог пролезть туда, куда не могла пролезть она незамеченной. Шпионаж, подкуп и слухи, которые становились чужими инструментами в руках Арахны, Персивалю были родны. -Граф Сонор будет казнён. Король подписал приказ.