Гильдия Теней

Персиваль устроил Арахну в ее мрачном логове, служившим ей и кабинетом, и спальней и вообще — всяческим убежищем. Здесь было также необжито как и прежде, разбросанные бумаги, письма, поломанные перья, засохшие чернильницы, тонкие полоски записок — всё это разрушало любую иллюзию на приют. Персивалю никогда не нравилось находиться здесь, но он не стал сбегать от Арахны и, сгрузив её на софу, уселся в кресле, оглядывая бедноватую обстановку. У него самого такой обстановки и быть не могло. Даже в дни бедности Персиваль поддерживал порядок и призывал к этому всех, но Арахна была замусорена в душе и в уме, с чего бы порядок имелся в ее обиталище? -Ты можешь идти, — напомнила Арахна. Присутствие Персиваля теперь было неловким. Нужно было подумать, но, с другой стороны, никогда размышления не приводили её к чему-то хорошему. -Я знаю, — заверил Персиваль. — Но Мальт не обрадуется такому повороту событий. Уверен, что он скоро придет. -Сегодня на пиру не было Боде, -продолжила Арахна каким-то чужим голосом. — Ты заметил? Конечно заметил. Как думаешь — он следующий? -Барон Боде отличается хорошим умом и чуткостью, — поразмыслив, ответил Персиваль, — так что да — я думаю, что он следующий. Его ум исключителен в дипломатии, и это может напугать…нет, такого человека нужно иметь в своей свите, но такой человек должен иметь твердую репутацию. Преступление Боде в том, что он служил сначала Прежнему Королю, а после переметнулся к Мирасу. Где в нем надежность? -А где надежность в других? — Арахна взглянула на Персиваля. -Если беспокоишься о себе, то напрасно. Твои родители дали тебе старт. Ты была молода и попала в силу обстоятельств. Впервые же решая сама свою судьбу, ты решила в пользу Мираса…да будут дни его долги! -А ты? — тихо спросила Арахна, поднимаясь с софы и отходя к шкафу. Она открыла дверцу и оттуда к ее ногам выскользнули бумаги. Арахна даже не сделала попытки остановить их или поднять, а дождавшись схождения бумажного потока, вытащила из шкафа кувшин с вином. -Со мной проще. Я трус. Я предам только тогда, когда буду уверен полностью в том, что нужно предать. Я и на сторону Мираса перешел открыто в ночь перед бойней, и даже тогда подготовил пути отхода, если бойня бы провалилась. У Арахны рука, разливавшая вино по кубкам, застыла в воздухе. Она с изумлением обернулась на Персиваля. Такое откровение, такое дикое и постыдное! -Не разлей, — напомнил Персиваль и Арахна молча вернулась к разливанию, стараясь не думать о том, как ей теперь себя вести с Персивалем. А он продолжал. — Но ты же хотела спросить о Мальте? С ним сложно, да. Он изначально пришел в Коллегию Дознания, веря в закон и порядок. Ему пришлось впутаться в интриги и местную бюрократию, и это отравило прежние его идеалы и веру в чистоту и добродетель. Он открыто присягнул Мирасу очень давно. -Думаешь, Мальт может предать? — Арахна протянула Персивалю кубок и пригубила из своего. — У него сын, он больше так не рискнет. -Ты меня не поняла, — мягко улыбнулся Персиваль. — Мальт с Мирасом очень давно. Он видел его не королем и не мятежником, он видел его братом своего Короля, принцем, который вымаливал себе пощаду, уверяя, что никаких заговоров на его счету нет. какому королю понравится слуга, который видел его слабость и ничтожные дни? Арахна молча пила. -Я думаю, что Боде будет следующим, — не дождавшись ее ответа, продолжил Персиваль. — Потом, я думаю, или Моран, или Шенье. Может быть и оба сразу. Они не союзники меж собой — их дома друг друга не выносят, но нам больше не нужна поддержка столичной знати, ведь если в Совет вступят послы из всех наших уделов… -Прекрати! — выкрикнула Арахна, с грохотом отставляя кубок в сторону. — Слышишь? Хватит! Она думала, что выдержит этот циничный и жестокий разговор, но не могла. Лично ей ни граф, ни маркиз не сделали ничего плохого. Да и барон, честно говоря. Представить их павшими за то, что они принадлежали к числу прежних друзей короля, было для нее слишком. -Хорошо, — Персиваль был покладист. — Тогда давай рассудим иначе. Мальт закончил кодификацию законов для управлений… -Будут еще обсуждения, — неуверенно возразила Арахна. -Обсудить уже готовое проще, чем создать все заново, — Персиваль отмахнулся. — Патрульный Штаб если не сегодня, то завтра будет закрыт. Твоя секция закона набрала достаточно новых и старых лиц, так что — как осуществлять правосудие снова, уже ясно. Эжон привел город в должны вид, кстати, этот хитрый жук как-то продвинул такой проект, что теперь всякий, кто желает построить новое здание в столице, должен согласовать это с Эжоном. Паршивец! -Столица — облик Маары, — жестко напомнила Арахна и добавила значительно тише. — Я знаю про этот проект. -Да-а? –Персиваль взглянул на Арахну со странным смешком, — хорошо! В целом, я хочу сказать, что смута отступает. Еще немного и придет совсем теплая погода, мы будем получать больше поставок, будем выращивать и свое… город восстановлен и отложен. Договоры подписаны, а твои пропагандисты понемногу размягчили народ, предотвратили всякое сопротивление. -Север, — коротко напомнила Арахна. -Ну Север, — Персиваль пожал плечами, — либо будет в голодной блокаде и сдастся, либо внутри вспыхнет восстание и он сдастся, либо наши солдаты пойдут его громить и он сдастся. Три удела с нами, чего же бояться одного, безумного? Да, тамошняя знать и жрецы всегда были фанатиками, но все фанатики смертны, а люди из числа крестьян и ремесленников хотят жить больше, чем разбираться в том, какой из королей прав. Персиваль хотел сказать что-то еще, но дверь открылась без стука, и на пороге появился Мальт. Его взгляд был необычен. Что-то было в нем яростно-зловещее, не сулившее никаких хороших вестей. -Добрый вечер, — холодно промолвил Мальт, демонстративно оглядывая Персиваля и кубок с вином в его руках. -Ты о чем думал? — Арахне были чужды всякие переплетения мелочей в минуты волнения, и сейчас она пропустила их. — Ты о чем думал, притащив своего сына на пирушку? -Я же сказал, что меня разъедает разлука! — рявкнул Мальт, переводя взгляд с Персиваля на Арахну. — Ты не представляешь, что это значит, скучать по близкому человеку! -Я? — Арахна усмехнулась так мрачно, что Мальт застыл в своем гневе, и не решился продолжать. — Да, Мальт, ты прав, я не знаю. Я потеряла всего лишь своего наставника, заменившего мне отца. Я потеряла всего лишь двух друзей, что были мне братьями. Ну, и по мелочи…пару-тройку приятелей. В глазах ее стояли злые колючие слезы. -Одного из твоих друзей казнил как раз твой наставник. А вот его и второго своего друга ты казнила уже сама, — вдруг ответил Мальт. Персиваль воспользовался тем, что до него никому нет дела, и юркнул в коридор, плотно прикрыв за собою дверь. -Твои заговорщики разменяли Сколера, словно медяк! Твои заговорщики не позволили мне спасти Регара и Лепена! — прежде Мальт никогда не говорил настолько жестоких вещей. Никогда. Даже когда говорил о том, что будет заговор и бойня. -Пошёл вон! — отчеканила Арахна и отвернулась от Мальта. Тот не заставил себя ждать и вышел в коридор, где был перехвачен Персивалем. -Ты идиот? — ласково поинтересовался Персиваль, оттаскивая Мальта в сторону от дверей Арахны. За дверью уже слышались приглушенные отчаянные рыдания. — Она, на самом деле, ничего не… -Боде арестован. завтра Медер объявит его врагом Маары. Догадываешься, чей черед будет потом? Мне не дают поручений, все внимание на нее. А нас с ней много связывает. Лучше чтобы ее имя не было равно моему в ближайшее время, — Мальта трясло. Теперь он позволил себе говорить честно. -Идиот…- с сочувствием и мрачностью вынес вердикт Персиваль. — У тебя же сын! Ты о нем подумал? -Мое падение неизбежно. Мой сын все равно уже сирота. Думаешь, что я безрассуден, раз притащил его на пирушку? — Мальт испытующе взглянул на Персиваля. Тот помолчал и ответил в задумчивости: -Как дознаватель дознавателю я тебе скажу, что да, ты безрассуден. На первый взгляд. Но мы оба знаем, что всякое безрассудство имеет причину. Я бы сказал, что ты так рискнул, зная, что прощаешься с ним. Мальт кивнул, хлопнул по плечу Персиваля, и больше не говоря ни слова, скрылся за поворотом коридора. -Луал и Девять Рыцарей! — Персиваль не знал, о чем просить божество и его учеников-последователей, стоя в этом коридоре, в абсолютно странном и растерянном состоянии, когда все еще слышны всхлипывания Арахны, когда он сам знает правду об этом внезапном поведении Мальта, но не знает — прав ли тот в своей жестокости? Как дознаватель, который бывшим не бывает, Персиваль знал, что существует необходимая жестокость. С помощью нее можно пытать преступника, с помощью нее можно применять шантаж, подкуп, разменивать людей, словно монетки в торговый день. Но в данной ситуации была ли эта жестокость необходима? У Арахны не было ближе человека, чем Мальт с самого начала смуты. Всех своих друзей, людей, которых считала семьей, она потеряла. Так зачем Мальт не избрал пути более тактичного? Почему открыто не высказался в своих опасениях? Персиваль стоял в коридоре, не зная, как ему быть. Надо было бы уйти — все эти разборки ему не должны ничего стоить. Но Арахну ему было жаль. Да и она назначила его в Совет — это следовало оплатить. Но имеет ли он право вмешаться в чужое горе? Да и что сказать в ответ на ее слезы? Что все наладится? Так оно всегда наладится, проблема в том, чтобы застать этот счастливый момент. Что все пройдет? Конечно, пройдет — жизнь человека не вечна. Что ушедшие получают покой в чертогах Луала? Слабоватое утешение для тех, кто остается на земле. «Будь что будет», — решил Персиваль и вошел к ней обратно. Арахна рыдала, уткнувшись лицом в софу. Ее плечи сотрясались от горя, сама она дрожала. -Ара, — неловко заговорил Персиваль, — ты…может, хочешь чего? Она не ответила. Да и не должна была. Персиваль часто был свидетелем слез и истерики и ни разу на его памяти не было такого, чтобы рыдания прекращались после такого предложения чем-нибудь вроде: -Да, знаешь, сейчас бы печеной картошки с чесноком! Вот и Арахна даже не отреагировала на его присутствие. Персиваль еще помялся на пороге, затем прошел, присел рядом с софой, погладил ее по спине. Сказать что-то вразумительное он все равно бы не смог, а так хоть какое-то участие… Пока один, спасая, намеренно причинил боль, другая в очередной раз почувствовала себя разбитой, а третий просто оказался случайным свидетелем, уличные герои — то есть, музыканты, поэты, карикатуристы, собранные Арахной и Мальтом и Ольсеном для того, чтобы унять в народе всякое безумное настроение, собирали свои лавры на празднестве в честь приезда послов. Они звонко пели, читали в разных уголках площади, декламировали и гордились тем, что их любит народ и, впервые за долгое время, не преследует закон. Оказалось, что для того, чтобы тебя не преследовала корона, тебе нужно просто на нее работать, примирившись с ее силой. Конечно, бывали и мятежники, но они проходили все редко, да и сильно старались не выделяться: убеждения убеждениями, принципы, разумеется, святое, а голова, все-таки, одна. И не надо гадать, как быстро она слетит, случись что не так. Слетит, вопроса нет. Лагот был символом народного слова, но после гибели Вимарка, трагической и неразгаданной, он потерял в себе частичку воодушевления и идейности, вложенной в него Ольсеном. Нет, Лагот встряхивался, читал, был бодр и даже шутил, но все чаще им овладевало какое-то уныние и чувство неправильности происходящего. На этой почве часто возникали ссоры с Ольсеном: -Ты пойми, — втолковывал Ольсен, — нужно брать от жизни тогда, когда можно что-то взять. Сегодня ты еще известен в народе, а завтра? Вдруг завтра уже все изменится? Так будь добр, выложись сегодня! -Я не могу. Я пытаюсь, но я не могу больше. Я все-таки не поэт, — слабо отбивался Лагот. -Поэтом можешь ты не быть, но делать вид обязан! — злился Ольсен. Он требовал все большей ярости в стихах, все больше выступлений, силы, страсти в голосе, а Лагот, напротив, пребывал все больше в мрачновато-романтичном и даже порою в подавленном состоянии. В роковой день приезда послов Лагот выступал благостно и смирно, покоряясь всем инструкциям Ольсена, но тот все еще был недоволен и твердил: -Невозможная слабость! Ты еще так дурно произносишь воззвание к королю! -Читай сам! — обозлился Лагот, уставший уже порядком от резкой смены настроения Ольсена. — Иди к народу и сам читай, а я больше не могу быть поэтом без умения сочинять стихи. -Да причем тут это? — Ольсен мгновенно пошел на попятную, — есть долг. Ты не… -Хватит уже издеваться, — попросил Лагот, — ты оттолкнул Вимарка и тот мертв. Ты отталкиваешь и меня. -В смерти Вимарка виновен сам Вимарк, — мгновенно напомнил ольсен. — Не надо было дезертировать от своего долга! А от тебя…прости. если я к тебе так требователен, просто я хочу, чтобы все было идеально, а идеально никогда не бывает… -Сам читай и будет идеально, — Лагот все еще бурчал, но уже не так злился на Ольсена, настигнутый внезапным его раскаянием. -Не могу, — мрачно ответил Ольсен, — я заикаюсь, когда говорю перед народом. Иначе бы я сам… Лагот совсем устыдился своего напора. Ну хочет человек делать вещи по лучшему разряду, так пусть делает! Неужели не потерпеть его придирок? -Правда? — уточнил Лагот на всякий случай, надеясь, очевидно, что все это еще шутка. -Правда. Я пытался дебютировать еще ребенком. Плохая была идея…- Ольсен отмахнулся и изобразил веселость, — словом, с тех пор я и заикаюсь, если выступаю сам. -Я не знал, извини. — Лагот испытал снова сочувствие к этому человеку. — Теперь понятно. Просто, понимаешь, тяжело работать, когда ты всем недоволен и тыкаешь меня. И после Вимарка… -А еще когда холод, кругом запахи еды и хочется спать! — фыркнул Ольсен. — Причем здесь Вимарк? Бездарность уходит тихо и незаметно. Это было закономерно для его зависти, так пусть и получает по заслугам! Что до меня — извини, как уже сказал, я просто хочу делать свою работу хорошо. Я хочу блага. Народ праздновал. Шутил и веселился, не обращая внимания на холод. Все страшное, казалось толпе, уже прошло. Настало время возрождения. А вот Ольсен в это не верил. -Но благо…- он не закончил своей мысли. Она приходила к нему часто, лишала покоя, прогоняла сон, заставляла ходить по комнате из угла в угол. Ольсен боялся этой мысли и она манила его. А суть ее была в том, что никакой король не принесет народу абсолютного блага, так может, ну его? Народ ведь в состоянии сам выявлять и отстаивать свои нужды? Сам в состоянии себя судить. А все эти потомки древней крови…чем отличаются они, кроме крови? Ну идет их род от древности, но что в этом? С Лаготом Ольсен такими мыслями совершенно точно не собирался делиться. Зато поделился другой, угаданной им сами по переглядкам Арахны и Мальта, по их резкому равнодушию к пропагандистам. -Знаешь, мне кажется, наше время проходит. -О чем ты? — Лагот не ожидал такого резкого и странного перехода. — Мы молоды, мы… -Мы им не нужны. Народ успокоен. Послы прибыли и подписали. Дальше мы им не нужны. Бунта не будет, а север они помнут. Так зачем им содержать таких как я, таких как ты? Лагот застря головою, никак не умея понять, что именно пытается сказать ему Ольсен: -Они наняли нас! -Ну и? — Ольсен хмыкнул. — Когда мы им были нужны! Но теперь… -Значит, будем искать работу, — Лагот принял эту весть с облегчением. Ему даже как-то значительно полегчало. Вся эта шумиха, все эти триумфы нравились ему лишь в первые дни, когда он сам не думал, что у него что-то может получиться как у поэта. Но сейчас, когда больше не было смысла в пропаганде, когда все приходило в норму, роспуск стал бы спасением. Лагот на минуту попробовал представить, чем он займется дальше, и не смог. Столько возможностей, вроде бы, открывает жизнь, но приглядишься — понимаешь: там берут лишь своих, там все погрязло в кровных связях, там нужны деньги, а там нужен талант. А куда деваться бесталанным и не имеющим родового имени? Тем, кто обходится без покровителя? Куда идти таким людям, кем им быть? Но Ольсен был мрачен. Он вдруг сказал то, что очень не понравилось Лаготу: -Будем искать, если они нас отпустят. Мы ведь свидетели их становления. Мы можем заявить народу, как нам платили за то, чтобы мы восхваляли короля. Не запрещено, конечно, но неприятно слышать такое открыто от слуг. Не находишь? Лагот почувствовал странную рожь в пальцах и решил не отвечать. -Я шучу, — криво усмехнулся Ольсен, заметив его реакцию. А восславление Мирасу ты сегодня действительно читал без огня! Благо, сегодня пир, и наш король будет милосерден. Между тем еще на пиру Высший Жрец Луала и советник короля Мираса, да будут дни его долги, Медер, получил записку от его величества с четким указанием: «Не налегайте на вино, жрец. После празднества вы нужны мне в трезвом уме». Медер и не налегал на вино, а получив же записку, и вовсе перестал даже притрагиваться к пище, гадая, зачем именно его вызывает король. Вряд ли за благословением! Его величество не появляется на службе чаще, чем этого требует его долг. Совет? Заговор? При мысли о последнем у Медера дрогнуло что-то внутри. Он всеми силами старался держать религию от политики. Да и переворот принял со смирением, заявив новоставленному королю: — Дела трона мало интересуют слугу Луала и Девяти рыцарей Его. Религия должна идти рядом с политикой, но не пересекать ее. Мирас оценил и лишь попросил: -Послужи своему народу, как трон служит ему, жрец! И Медер послушался. Прежде он не имел никакого личного разговора с королем о чем-нибудь значимом. Церемонии, порядок присяги — вот и все. Но после празднества какие могут быть разговоры? Только серьезные. Когда кончился пир, Медер уже успел придумать себе тысячу и одну и причину, по которой был вызван. Но все оказалось хуже, когда Его величество, пригласивший его в свой закрытый от слуг кабинет, высказал свою волю. Суть была в том, что Медер, как Высший Жрец Луала и Девяти Рыцарей Его, имеющий особенную власть над массой, должен был объявлять теперь некоторых лиц врагами. Список лиц король любезно обещал предоставить самостоятельно. -Почему? — голос Медера треснул от страха. — Я слуга небес, я слуга чертогов! Всегда Дознание или иная форма законников объявляла врагами того или иного человека. Почему жрецы? -Законникам не верят, — признал король. — Народ не верит тем людям, которых не понимает и которых боится. Законники — повод для шуток, а бывшие дознаватели или патрульные — повод не выходить на улицу в час их власти. Народ не видит в них защиту, лишь угрозу. -Значит, стоит сменить образ законников! поставить тех людей… -Человек всегда будет спорить с законом, потому что закон создают люди. Человек не будет спорить с божеством и первыми его последователями. Ты служишь Луалу, моля о покровительстве его над народом. Я защищаю народ, моля закон. Но вместе мы оба хотим блага, так почему не объединить усилия? -Ваше величество, я никогда не хотел пересечения веры и закона! В моих проповедях нет ничего, кроме установленных норм нравственности, кроме проповеди о том, что человеку нужно проявить смирение и добродетель, милосердие и любовь к ближнему… -Жрец, ты пойми — люди, которые будут объявлены врагами, на самом деле враги. Они враги трона. Они враги народа. Значит, ты должен быть разгневан на них за это посягательство на народ! Ты ведь тоже защищаешь его. -Я не имею права на гнев, — напомнил Медер, — карает закон и Луал со своими Девятью Рыцарями. Закон воплощаете вы, Луал сам воплощает свою волю. Я лишь могу помолиться о том, что души преступников перешли за черту жизни без боли. Король с трудом подавил в себе открытое раздражение и остался ласков. Свою волю он видел отчетливо, считал ее благородной, хоть и тяжелой. У него была возможность назначить на переговоры кого-то другого, но это был его, королевский долг! -Медер, друг мой, — мягко заговорил Мирас, да будут дни его долги, — я понимаю твое нежелание брать на себя ответственность за то, что ты не можешь контролировать и то, что не оправдывает твои убеждения. Я мог бы приказать тебе это сделать как король, но говорю с тобой как говорил бы с другом. И я прошу тебя верить мне, своему другу, своему королю, в том, что я не желаю Мааре — своей земле и своему народу вреда. Люди заслуживают защиты. Но всегда есть враги. Я прошу у тебя лишь немного содействия, я прошу лишь немного поддержки… Медер был сбит с толку такой вежливостью. -Народ не всегда может оценить трезво и справедливо все то, что ему нужно и что ему дается. Но король всегда должен смотреть дальше одного дня. Я не хочу, чтобы народ потерял доверие к моему закону и моему правлению, я не хочу крови невинных, а все они невинны, кроме моих открытых врагов, и слёз! Медер не сопротивлялся, не перебивал, и в этом была уже победа. В угрюмом молчании Высшего Жреца! -Помнишь ты страшную ночь бойни? Тогда пострадало много невинных. Тогда сожгли, жестоко убив, всю Судейскую Коллегию. Тогда подожгли Коллегию Палачей. Это все служители закона! Тронул ли кто-то храм Луала? Нет! были убиты члены Городской Коллегии, изувечены и изнасилованы девушки Коллегии Сопровождения! Дети из Сиротской Коллегии разбежались… -Ваше величество! — Медр плакал, не скрывая своих слез, — прекратите! Эта кошмарная ночь снится мне! Эти крики…я был там. Я помню запах тлеющих тел. Я помню ярость. Факелы… -Тогда не допусти повторения! — подвел жестокий итог король Мирас, да будут дни его долги. — Помоги народу, Мааре и мне — своему королю, избежать крови. Избежать такой же бойни! Объяви моих врагов народу, выполни мою волю и послужи своей земле! Как в руках короля появился тонкий лист бумаги и перо? Как незаметно подложил он этот лист к жрецу, как сунул ему перо в руку? -Что мне писать? — спросил смирившийся жрец. -Имена, — просто ответил Мирас. — Первый в списке — барон Боде…