Гильдия Теней

Арест Гарсиа навёл в столице много шума. Даже больше, чем сумасшествие Медера, но разница была в том, что Медера любили как жреца и его странный поступок, не вписывающийся в представление народа, был действительно многими воспринят как помешательство. Арест же двух королевских советников, да еще из числа южан…это было очень любопытно. Король хранил молчание, столица готовилась к встрече триумфатора Корсара, что должен был прибыть вот-вот, а тут такой скандал! Представитель западного удела в совете — Карс злорадно ухмыльнулся и отказался от каких-либо выступлений на этот счет. Маркиз Шенье и граф Моран в очередной раз понимающе переглянулись, Эжон снова залег в бумаги, полагая, что то, что должно случиться, все равно будет, а так он попытается сделать хоть что-то… Эмма приняла все с холодным почтением, Фалько даже не заметил — расчеты занимали его сильнее и в этом было его счастье. Неожиданным образом повели себя представители восточного удела — граф Сутор и его покорный сын. Оба заявились в Трибунал и потребовали встречи с одним из советников. -Я не пойду, — сразу отказалась Арахна. Она не могла говорить с советниками и не представляла даже, о чем они хотят поговорить с нею. Оставаясь в своем кабинете, она сохраняла за собой защиту, сохраняла последние крупицы храбрости, чтобы совершить то, что нужно, и что шло вразрез с ее совестью, но было долгом. -Я тоже! — Персиваль не желал подставляться под всё подряд и, по возможности, желал оставаться в стороне от кровавых страниц, скандалов и черных пятен. -Понятно, что пойду я, — вздохнул Мальт, — но ты, Персиваль, мог бы, хоть из вежливости, составить мне компанию! -Я лучше составлю компанию по допросу Гарсиа, — Персиваль совершенно не испугался и не смутился, уж не в его это было правилах. Мальт еще раз внимательно взглянул на него, но при Арахне решил не развивать этой темы до стычки, вместо этого он коротко кивнул ей и вышел на встречу с графом Сутором. -Можем, конечно, нарисовать протокол допроса, — заметил Персиваль. — но я предлагаю тебе все-таки посетить наших арестантов. Она не взглянула на него, никак не отреагировала, только молча поднялась и последовала прочь из кабинета в зал допросов. Гарсиа не желали уходить мирно. Они ругались, рвались в своих цепях, что приковывали их к креслам для допроса, требовали себе короля и перебивали друг друга. Брат и сестра, похожие друг на друга до жути, готовы были заниматься бесконечным самообманом, лишь бы не допустить мысли о том, что их обожаемый друг, любимец юга, больше не нуждается в их покровительстве. Теперь он сам покровитель и ему не нужна память о прошлых днях. -Приведите короля! — бушевала фурией сестра-Гарсиа. -Доложите о нашем аресте, вы — ублюдки! — брат не отступал от нее. Арахна попробовала заговорить мирно: -Уважаемые советники… -Вот именно! Советники! Именно! Ты — дворовая девка…- сестра Гарсиа не была в состоянии контролировать себя. Ее красивое лицо исказилось и пошло уродливыми красными пятнами. -Но! — перебил Персиваль бесполезное выступление, — думаете, советников короля можно арестовать без согласия короля? Это было волшебной фразой. Оба Гарсиа сразу же обессилели, в одно мгновение. Самообман кончился. Шанса на ошибку не было. -Чего он хочет от нас? — брат пришел в себя первым. — Чего он еще хочет от моего края? -Твоего? — Персиваль хмыкнул, — твоего в королевстве ничего нет. все, что было дано тебе, твоей сестре и югу — это только милость короля, но она закончена. Теперь важна преданность. Вы пользовались его милосердием, его дарами… -Мы отплатили! — вспыхнула сестра. — Наш юг спас… -Вашего ничего нет, — напомнил дознаватель, который всегда остаётся дознавателем. -Что он хочет? — повторил свой вопрос брат. -Подпишите, — Персиваль вытащил из одеревеневших рук Арахны два листа совершенно чистых, нетронутых еще чернилами и клеветой. — Один вы, другой ваша сестра. -А в чем смысл подписывать пустые листы? — фыркнула означенная сестра. Она смирилась. Нет, не смирилась, конечно, в душе, но уже смогла вернуться в реальность, поняв бесплотность своих нелепых попыток к освобождению. -Это пока они пустые, — ответила Арахна, неожиданно опередив Персиваля. — Жрец Медер объявил себя виновников и грешником, объявил себя убийцей многих достойных людей Маары. По результатам расследования Трибунала, стало очевидно, что Медер — провокатор. Он назвал ваши имена, как тех, кто и подбил его на провокацию. Как очевидна была ложь! Как глухо звучали ее слова, совершенно отвратительные и подлые. Но она ясно раскрыла картину перед Гарсиа и те медленно осознавали происходящее, понимая, в чем их обвинят, и уже предвидя без труда, что за этим последует. Персиваль не удержался и искоса глянул на нее — столь бесцветный и равнодушный голос! О, как ему не нравилось это состояние в людях. Пусть лучше спорят, пусть лучше ругаются, но никогда, ни за что не теряют внутренней своей силы. -Все равно будет так, как хочет его величество, — продолжала Арахна, — все равно! Вопрос лишь в том, как именно вы уйдете? Смиренными грешниками с покаянием жреца и милостью короля к вашим друзьям или как мятежники из непокорного края? Брат и сестра переглянулись. Они были готовы бы умереть, если бы смерть та была во имя идеи, или короля, или на войне, но умирать вот так, чтобы признаться в том, чего за ними не было? Гнусно, подло… -Это политика, — напомнил Персиваль, — вы присягнули королю и должны исполнить его волю, какой бы она ни была. Сестра Гарсиа первой поставила свою подпись. Она протянула к себе листок, взяла перо и криво вывела свои инициалы, затем устало разжала пальцы, и перо соскользнуло на стол. -Берите и будьте прокляты! Брат ее отказался от лишних фраз и просто вывел нужную закорючку. Персиваль взял драгоценные листки и кивнул Арахне: -Пойдем? Она также молча поднялась, и была уже у дверей, когда вопрос фурии-Гарсии настиг ее: -А ты, которая смеет на себя брать такой грех, была ли хоть день по-настоящему свободна? Персиваль вытолкнул Арахну в коридор, чувствуя, что не следует позволять ей отвечать на это. Она покорно вывалилась в полумрак спасительного коридора и привалилась к стене. -Не слушай их, — сразу предупредил Персиваль. — Эти южане — вечные мятежники. У них семь перемен за сезон, как захотели, так и сделали. Что это за край, который даже не может управляться толком? -А я и не слушаю, — Арахна вдруг совершенно доверчиво взглянула на Персиваля, — Это ведь не моя вина, да? Как люди любят самообман! Арахна желала лжи, желала услышать, что это все воля трона, а ее долг — идти наперекор совести. Одним словом Персиваль мог ее спасти и утопить. Но он не испытывал к Арахне ненависти или отвращения, а потом предпочел не губить и сказал искренне: -Конечно! Твоей вины ни в чем нет! Она нашла в себе силы улыбнуться и пойти по коридору, рассеянным кивком приветствуя других членов Трибунала, набранных из числа бывших дознавателей или патрульных. Арахна слишком быстро взлетела и слишком высоко оказалась, чтобы знать, как ее ненавидят те. Кто вынужден был теперь подчиняться ей. Многие, особенно из числа дознавателей, помнили, что она — всего лишь палач, и использовали по отношению к ней грубости, самой мягкой из которых было «подстилка». Память не уходит. Люди помнили времена трех Коллегий в Секции Закона. Помнили, что палачи были презренными, что в их Коллегии было четыре человека. Но трое сгинули на эшафоте, а одна — цепкая зараза, успела переметнуться на сторону Мираса, спасенная Мальтом, и возведенная с его же помощью в Совет. За что ей такие почести? В начале смуты, когда ее возвышение только началось, боялись говорить о ней дурное. Но постепенно это сходило. Страх уступал место гневу и досаде, обмазывался ненавистью. Если Мальт в советниках был еще понятен, Персиваль тоже, то эта молодая девчонка?! За какие услуги ей дали пост советницы и поставили над другими? Мальт знал, что говорят про Арахну, хоть при нем, не желая ссориться, старались избегать подобных разговоров. Но дознаватель не бывает бывшим. Необязательно служить именно в Дознании, чтобы по старой привычке улавливать все то, что недоступно другим. Персиваль слышал, что говорят про нее. Не заступался, не поддерживал, лишь слушал и запоминал, кто и что сказал. Он не доносил этих слухов до Арахны, считая, что ей незачем знать о себе гадости, но был настороже. А Арахна жила в неведении. Она догадывалась, конечно, что ее ненавидят, ловила, может быть, ненавистные взгляды, презрительные усмешки… но позволяла себе делать вид, что не знает ни о чем, полагая, что всякое обвинение в ее сторону имеет справедливость. Не она ли уцелела, когда погибли ее близкие? Не сменила ли сторону? Не стала ли советницей? Не отправляла ли по воле короля его же сторонников на эшафот? -Я всё это заслужила, — сказала Арахна когда-то живой еще Атенаис. Атенаис не поняла, но тон Арахны и ее решимость испугали ее, и еще живая слабовольная советница позволила себе перейти на другую тему. Персиваль глянул ей в след и вдруг ощутил удушливую тоску, больно сжавшую горло. Не быть ей счастливой, никогда не быть. И свободной. И даже живой. Не надо даже размышлять о том, насколько устойчиво ее положение… оно слабое. Без Мальта Арахна бы не оказалась советницей и трибуналом, погибла бы, вот и всё. Без Мальта она и бороться вряд ли станет. Но зачем остается? В расплату? В надежду? в безумство? Персиваль не знал, да и размышлять ему было некогда — в его руках были пустые листы с подписями Гарсиа, а листы следовало еще заполнить нужными обвинениями. Столица не знала, как разделиться. С одной стороны — арест двух королевских советников, с другой — безумство (или не безумство — ходил опасный слух и об этом) жреца Медера, а с третьей — прибытие Корсара с двумя представителями от северного края. И в какую сторону броситься столице? Добрый король Мирас, да будут дни его долги, сократил переживание народу, и, под ворчание Фалько, объявил о всеобщем празднике в столице — в честь прибытия Корсара и заключение единства Маары. Снег совсем сошел, и пусть трава еще не взошла, но ощущалось уже все совсем иначе. Оживление природы совпало с концом смуты и присоединением последнего удела к трону. Пиршество было устроено. Мирас велел устроить угощение народу, организовать празднество и народ стал забывать о жреце и о Гарсиа… к тому же, новый жрец, бывший прежде заместителем Медера, а ныне ставший советником — Дору, оказался человеком весьма приятным, не чуждым увеселениям и умело проповедующим. У народа — в массовости не осталось никакой досады. Празднество было объявлено, зажигали огоньки на всей площади, выставляли столы, разносили блюда со сладостями, которые были такой редкостью для многих из собравшихся на праздник горожан, фрукты, даже сыры и вина… король не скупился. Этим он покупал молчание толпы. Музыканты и танцовщицы, уличные карикатуристы и народные поэты (частично выпущенные под руководством живого тогда еще Ольсена), честно отрабатывали свое жалование. Но куплены они были не королём, а его дворянами, понемногу возвращающимися в столицу и приносящими в качестве извинений за свое бегство из нее, денежные дары и бесконечные клятвы в преданности. Король был милосерден и принимал их обратно. Оживала столица… Северяне очень переживали за то, как их примет трон. Они не были искушенными в интригах, и прежде вообще держались честно, но времена меняются, и приходится поступаться прежними вековыми устоями. Опыта, правда, еще нет, но они научатся… Его величество Мирас, Совет, среди которых уже не было Гарсиа, но был новый Высший Жрец Луала, приветствовали на ступенях королевского замка подъехавшую процессию, состоящую из двух представителей севера, их дара в виде мятежного прежнего управителя и довольного Корсара. Но король тепло обнял представителей, расцеловал Корсара, а пленника велел увести и накормить. Народ расстроился — хотелось бы зрелищ! Голод ушел, тревога ушла, холод тоже…развлечений, великий король Маары, развлечений! И его величество дал отмашку самому пиру. Скользнули музыканты и танцовщицы, раздернули закрытые прежде столы и вот уже люд сметает угощение и славит трон. Но король Мирас спешит в замок — предстоит подписание соглашений, которые север не имеет пока морального даже права оспаривать — слишком уж медлили! Но прежде нужно решить еще два обстоятельства. Его величество касается локтя Арахны, оказавшейся неожиданно близко к нему, и шепчет: -Я более не нуждаюсь в услугах Шенье и Морана… И вот уже нет этого прикосновения. Остаётся лишь одна Арахна на ступеньках, едва не задетая графом Мораном. Граф Моран — человек опытный и умный, он замечает что-то в ее лице, и, пользуясь своим правом на вежливость (он же ее едва не сбил), отводит советницу в сторону. -Кто? — шепчет он, изучая ее лицо. — Кто, отвечай? -Ваша светлость! — Мальт не желает наблюдать за столь бесцеремонным обращением с нею. Граф Моран смущается на мгновение, затем, крепко сжав ее пальцы в своих, уводит по ступеням вниз, вроде бы к народу. Народ не замечает — у народа праздник, народ стал единым… -Отпустите, — просит Арахна, — мне очень больно. -От пальцев? — граф изумлен, но отпускает ее руки, смотрит в лицо советницы. Она плачет. Беззвучно плачет. Слезы блестят в свете огоньков празднества на ее лице. Где-то совсем рядом жизнь, но Арахна не чувствует себя живой. -Я? — угадывает граф, пытаясь понять, что он чувствует при этом и с ужасом понимает, что ничего в нем, кроме голода, нет. ко всему привыкает человек! Даже к угрозе своей жизни. -И маркиз, — Арахна не помнит своих рук, не узнает своих же движений. Наплевав на всякое приличие, не думая даже о том, как это выглядит со стороны, она вдруг бросается вперед и обхватывает графа крепко-крепко, не то пытаясь вымолить у него прощение, не то пытаясь его сломать… -Ну-ну, граф с усилием отрывает ее руки от себя, — прекратите, Арахна! Веселее! Сегодня праздник! Да отпустите же вы меня, наконец, не то ваш Мальт меня просто взглядом прожжет… Арахна оборачивается и замечает приближающихся Мальта и Персиваля. Первый насторожен, второй расслаблен. Персиваль вообще до странного беспечен. -Напейтесь, Арахна, — советует граф Моран, — а маркизу я ваше послание передам. Ловко вывернувшись, не отреагировав на прибытие Персиваля и Мальта, граф спешит за своим королем в замок, раздумывая, с чего бы начать: с рыбы или с оленины? Рыба подается в медово-ореховом традиционном соусе, а оленина — в холодном клюквенном. Спеша за королем, граф Моран представляет оба вкуса, выбирая тот, что будет ему приятен… -Ну, и что это было? — Мальт старается держать себя в руках, но что-то саднит в его душе. -Ничего, — Арахна делает глубокий вдох, пытаясь успокоить саму себя. Лично ей ни граф, ни маркиз не сделали ничего плохого, напротив, были добры. -О, — влезает Персиваль, — разве не видел ты? Здесь было любовное свидание! -Я тебя задушу…- тихо обещает Мальт. -А успеешь? — лукаво подмигивает Персиваль и обращается к Арахне. — Можем немного побыть на празднике, а можем поработать. У нас там казнь Медера, Гарсиа и еще по мелочи пара ненужных… Арахна смотрит на свои руки. Почему они еще тверды в своих движениях? Она пьет, она плачет, она ненавидит и больше не милосердный палач. А руки еще тверды! -Я возвращаюсь в Трибунал, — отвечает Арахна, даже не думая. Ей не полезет кусок в горло. Совет же графа про «напейтесь» вызывает неожиданно приятное жжение в горле. Они молча возвращаются в Трибунал. Пока народ на празднестве, действительно, нельзя не воспользоваться ситуацией. Нужно избавить Маару от громких имен, пока про них забыли. Персиваль подготавливает протоколы, наскоро лепя на заранее подписанных листах глупое признание в заговоре с целью захвата власти. Мальт подготавливает протоколы о казни. Арахна просит: -Не виселица. -Почему? — удивляется Мальт. -Регар учил, что виселица для холода. Так — сталь. -Регара здесь нет, — напоминает Мальт осторожно. — Ты можешь не делать даже этого сама. Но Арахне неожиданно не хочется продолжать его прикосновение. Ее смущает и жар ладони мальта, и то, что все это в присутствии Персиваля. Она отдергивает руку, вроде бы, случайно, но Мальт понимает, что это не так. Он чувствует себя прокаженным, ненужным и брошенным. Персиваль, хоть и не отрывал вроде от бумаги взгляда, а усмехнулся…и вряд ли строкам. -Я и без того подготовила несколько палачей, — отмахивается Арахна, — советники…они заслуживают другой участи. -Преступники равны, — Персиваль все-таки влезает, — кажется, Регар учил тебя этому. Что за поблажки? Это могло быть истоком скандала, но нет — Арахна вдруг улыбается по-настоящему: -разве ты знал учение Регара? -Он своим милосердием нас достал. Всех нас. Ходил и доказывал, что палачи лучше просто по тому, что не судят. -Милосердие может быть разным, — возражает Арахна собственной же совести. Она направляется к дверям, думая о том, что выходила уже через них столько раз! И каждый раз это было что-то плохое. Может быть, вся вина вообще, и сосредоточена на этой двери? Бред, глупость, но какая-то забавная — Арахне кажется именно так. Не дойдя до дверей, она вдруг останавливается напротив Мальта и кладет ему руку на плечо. Ту самую руку, что отдернула из-под его ладони. -Что хотел Сутор? — почему-то это важно ей слышать. -Просил предупредить, когда его черед. Он отошлет сына, — Мальт хотел коснуться ее руки, но боялся, что она снова дернется, испугавшись…понятно чего она может испугаться, но все же! -А ты? — Арахна не отстранялась. -если узнаю, я сообщу, — Мальт не стал лукавить. — У меня тоже сын. Арахна убрала руку, но осталась стоять рядом. Это было очень странно с ее стороны, и даже Персиваль перестал сочинять бредни в своих протоколах и взглянул на нее с удивлением. Еще мгновение она боролась с собою, а потом сказала как-то очень тихо и отрешенно: -Я не знаю, что во мне за чувство…благодарность за твое присутствие в самые тяжелые моменты моей жизни, или, может быть, отчаяние. А может — любовь? Я не знаю. Но ты дорог мне. И будешь дорог. -Арахна! — Мальт резко поднялся со своего места, рассчитывая перехватить ее слова, прижать к себе, обнять — сделать хоть что-нибудь, но она отстранилась от него, и выскользнула, не взглянув, за дверь. Мальт остался стоять в полной растерянности. Взглянул на Персиваля, как бы ожидая его решения, но тот только пожал плечами: -Женщины! Как думаешь, в протоколе лучше оставить место для других провокаторов? Ну, если вдруг понадобится вписать чье-нибудь имя?.. А Арахна спешила. Люди, перенимавшие понемногу ее ремесло, были представителями из патрульного штаба — так определил Персиваль. они не знали Арахну палачом и пропитались по первости только страхом перед нею. Но среди членов Трибунала невозможно было находиться долго и не услышать о грязи, замаравшей ее имя. Арахна велела торопиться с подготовкой к казни. Один из бывших патрульных, имевших хорошее происхождение и попавший в штаб по причине искренних убеждений, а не из нужды, чувствуя бесконечное презрение к этой женщине, нарочно же затягивал и медлил. Арахна сначала не обратила внимания, проверяя остроту поданного ей меча, но даже ей в глаза бросилось то, как медленно, зевая и издеваясь в своей медлительности, он выполняет поручения. -Как твое имя? — спросила она, обретая тон Трибунала. Тон возымел действие, но юноша был больше наглым, чем умным, и ответил: -Больдо. Меня зовут Больдо. -Шевелись, — посоветовала ему Арахна. — Шевелись быстрее, Больдо, а не то… -Разделю участь ваших друзей? — подсказал бывший патрульный и хихикнул. Арахна побелела. Другие ее помощники, может быть, и имели весьма неоднозначное мнение на ее счет, но не посмели его высказывать в столь грубой форме. Инстинкт самосохранения велел заткнуться и делать. Один из них даже слегка пихнул Больдо под ребра. Но Арахна уже услышала то, что избегала слышать. Бороться можно было по-разному. Можно было игнорировать. Можно было закатить скандал или отвесить оплеуху. Можно было начать оправдываться или заплакать… Но у нее не было слез еще на это. Оправданий бы не хватило. Игнорировать Арахна не научилась, а потому спросила: -У вас есть что добавить? Больдо не ожидал такой реакции, но перед товарищами отступать было негоже. -Если только вопрос! Под скольких людей надо лечь, чтобы стать советницей? -Собираетесь повторить? — осведомилась Арахна. -Хочу знать, сколько стоит кресло советницы, — гоготнул Больдо, но на этот раз он остался совсем в одиночестве. -Вы знаете, что сейчас оскорбили не меня, а короля? — поинтересовалась Арахна. -Я? — Больдо в ужасе взглянул на нее и не прочел в ее взгляде ничего, кроме равнодушия. — Я? -Вы сказали, что место подле короля может получить любая дешевка, научившаяся раздвигать ноги, — объяснила Арахна абсолютно спокойно. — Значит, вы оскорбили совет, значит, и короля. И народ. Свой же народ. На такой эффект Больдо не рассчитывал. -нет! я сказал…я только…это была шутка! -Я тоже люблю пошутить, — Арахна не стала спорить, — а еще я люблю выметать жизни изменников из Маары. На это у меня есть все полномочия. -Да нет же… Арахна! Госпожа! Больдо — еще пару минут назад готовый унизить ее, бросился перед ней на колени. -Не губите, госпожа! -Прочь! — Арахна отпихнула его от себя с брезгливостью. — Прочь от меня. Уведите! -Куда? — тихо осведомился другой бывший патрульный, подававший большие надежды как палач. — В тюрьму или на эшафот? -Прочь отсюда, — усмехнулась Арахна. — Мне такие поганцы не нужны. И шевелимся! Они спешили. Спешили, потому что праздник набирал обороты. Потому что боялись… Медер взошел на эшафот первым. Он выглядел спокойным и осмысленным. Его походка оказалась очень легка, и он попросил разрешения ступить босым на эшафот. -Хочу почувствовать тепло, — смущенно объяснил жрец, — кожей, без обмана. Арахна разрешила кивком. Наспех прочла приговор, объясняя больше своим ученикам и последователям, что Медер признает себя провокатором, служившим лишь на благо врагов Маары, желавшим уничтожить ее порядок и развоплотить все свершения короля Мираса, да будут дни того долги. -Вам ясен приговор? — спросила Арахна, сдерживая дрожь в голосе. -Ясен, — Медер покорно опустился на колени, — Прими, Луала, душу мою грешную, суди ее строго, суди ее бесстрастно, и да перейдет она в вечность… он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Арахна взяла меч. Меч был особенным — облегченным. Конечно, орудовать им в бою было бы преступлением, ибо исполнен тот был по особому заказу еще Регаром, но специально для Арахны. -Прости меня, Луал, за слугу твоего, — прошептала Арахна и нанесла твердый, решительный удар. Голова еще целое страшное мгновение оставалась на месте, а потом медленно, словно сквозь дурман, упала на доски, а в противоположную сторону рухнуло тело. Тело жреца тотчас подняли и перенесли на телегу, с которой должны были отвезти подальше и сжечь. -Гарсиа! — велела Арахна и, взглянув на лица оставшихся подле нее людей, не выступивших вместе с Больдо, поняла, что те ее боятся. Боятся и презирают. Арахна не знала, что на ступеньках король Мирас, да будут дни его долги. Коснулся не только ее. Он коснулся и Корсара, соскучившегося по войне, и отдал ему новый приказ — идти на юг. Планы изменились и первым должен окончательно покориться юг! Покориться так, чтобы четко следовать трону, а не своему бунташному духу. Корсар не успел отпраздновать своё возвращение и бескровную победу, а его уже выгоняли обратно в путь, но это еще ничего, но куда выгоняли! Карать! Карать невинные десятки людей за преступления единиц! Но Корсар был предан королю и последовал его приказу, сумев запереть в своем сердце всякое сопротивление… Не знала Арахна и того, что граф Моран и маркиз Шенье, враждовавшие всю жизнь до смутного времени, до вступления в заговор Мираса, провожают последние часы своей жизни в тихом согласии и спокойствии. -Нам нужно будет выдержать это. Еще только это… -Замолкните, маркиз. От ваших стенаний голова раскалывается! Лучше бы вы были немногословны, как прежде! — оба пьянствовали. — девчонка предупредила, чтобы мы могли собраться… -Совсем девчонка! — горестно подтвердил Шенье и уронил голову на грудь, — жаль! -О себе подумайте! — огрызнулся, но уже без всякой злобы, лишь для порядка граф. Но всего этого Арахна не знала. Она казнила сподвижников короля Мираса в этот час — ближайших его сподвижников, чувствуя все больше, что ее собственный конец будет бесславным.