Гильдия Теней

Если долго лежать и надеяться, что проблема исчезнет, то можно дождаться куда более худших для себя обстоятельств. А если проблема решилась в твоё отсутствие, то это не проблема была, а так — мелкая неприятность в декоре драматизма. Эжон понимал, что если он будет просто бездействовать, то ничего не добьётся и будет разоблачен. В конце концов, он никогда в полной мере не читал даже памфлета Ольсена, а здесь его приняли за человека, который верно отстаивает его идеи! Поменять идеи для выживания недолго, но нужно же знать, на что меняешь! Хотя бы чтоб поддержать разговор. Эжон не был глупцом. Может быть наивным был, но вот глупым — нет. реагировал не сразу, выбирая удачный момент и удачную реакцию, выжидал — но это не всегда оборачивалось в его пользу. Теперь нужно было действовать нагло, напролом. Эжон понимал это и то, что терять ему уж точно нечего и нужно играть роль, а вот при случае отступить, если получится. Эжон попытался припомнить из истории и наблюдений как вели себя и как выглядели те, кто пытался разрушить привычный строй жизни. На ум шли мятежники, заговорщики…он же пытался выяснить, что их объединяло? Вера в себя? В идею? Готовность умереть за идеал? Это всё общие фразы, а как продемонстрировать это? Презрением? Насмешкой? В конце концов, Эжон решил напустить на себя загадочности и уверенности и попробовать задавать тон самостоятельно. В следующий раз Эмис принёс ему похлёбку и Эжон, хоть и был голоден, принялся за еду, выверяя каждое движение. Он был далек от актёрства и театра и прежде вообще не проявлял интереса к этой стороне жизни, но жизнь требовала перемен. Эжон покорился им. -Расскажи мне, мой друг, еще раз — подробно и внятно, откуда ты знаешь Арахну, — промолвил Эжон в перерывах между ложками. -Рассказывать-то и нечего, — Эмис дернул плечом, но исполнил просьбу Эжона. — В Коллегии Палачей был глава — Регар и у него трое подчинённых. Один из них попался на чем-то. Они вынуждены были его казнить, потребовалась замена. Ну, а я всегда хватаюсь за каждый шанс в жизни. Но карьера моя не задалась. Арахна то с Мальтом крутилась, то учить меня стала. Ну, и тот, еще один палач приревновал. Попытался меня подставить, но у него что-то не так пошло и подставил он не меня, а самого Регара. Потом признался. Ну, Арахна его вынудила, да и сам он головой поплыл. А тут Мальт…она пыталась спасти всех, но то ли Мальт не помог, то ли сделать ничего нельзя было, Арахна и казнила обоих. Осталась одна из Коллегии. А ночью — бойня. Я ей предложил бежать, упёрлась и осталась. А я погибать не был намерен. Эжон кивнул, принимая слова Эмиса. ему это не значило особенно ничего, так — какие-то внутренние разборки, но время он протянул. -Ты сказал мне что «все наши пришли в восхищение». О каких «наших» идёт речь? -Тех, кто готов бороться за свободу! — Эмис взглянул на Эжона с восторгом. — Мы счастливы, что среди нас настоящий советник короля. -И сколько вас? — спросил Эжон, лицо Эмиса на мгновение омрачилось, но советник (уже бывший, впрочем, советник), нашелся. — Я должен знать, что вы делаете стоящее дело, а не просто молотите языками. Эмис обиделся: -Да мы! Да нас… да мы готовы умереть за свободу. Мир, в котором вся власть принадлежит королям и советникам, жрецам и дворянам — это плохой мир. -Но я из простолюдинов. Арахна из них. мальт, Персиваль, — неосторожно заметил Эжон и тут же прикусил язык. -Вы были нужны, — фыркнул Эмис и тут уже Эжон смутился, почувствовав, что этот рыбак-шут-борец-бард-и Луал знает кто еще — поймал суть быстрее, чем он, советник. — Вы были нужны королю, чтобы сделать переворот, но оставит ли он вас? Это несправедливость исторических масштабов и она должна быть искоренена в борьбе, за нее заплатят кровью! «Угораздило!» — с ненавистью подумалось Эжону, но он улыбнулся и вслух уже сказал: -Если слова твои верны, то дело пойдет. Если ты и твои соратники не убоятся… -Да кто убоится? Кто? Мы все идем от торговцев, которые не могли торговать во время смуты; от крестьян, что были вынуждены голодать и за счет которых кормится столица; от рыбаков и ремесленников, от городских жителей и жителей деревень…наша борьба чиста и должна оставаться чистой. Наша борьба — это верное дело. Мы хотим всего лишь справедливости и равенства для каждого. Чтобы дворянин не мог убить безнаказанно, чтобы закон творился одинаково. Чтобы… Эти речи Эжон слышал. Они всегда были странными и обрывочными, выражали тысячу и одно «хочу» и никогда не выражали «как к этому прийти». Такие речи были популярны в смуту, пока их разносчики не замолчали, а теперь. С памфлетом Ольсена все вернулось. Народ почувствовал в часы бойни не только угрозу своей жизни, но и свободу. Он увидел, что король — человек и его можно убить. Мирас, да будут дни его долги, пытаясь получить свою власть, свой трон, расшатал его сильнее. Право, если бы он просто отравил короля — проблем было бы меньше! -И твои соратники разделяют твое мнение? — прервал Эжон спокойно. -Нет моего или не моего. Есть наше! Еще хуже. Эту идею Эжон тоже слышал. Идея об отсутствии чего-то частного…кажется, кто-то уже пытался во время смуты продвигать подобное в народе. Мальт и Арахна докладывали об этом, стараясь не смеяться от памфлетов тех дней. Что там было? Что-то про общины, общий труд и дележку между всеми членами общины… Бред, ну бред же? Как можно разделить то, что не принадлежит другому? Да и потом — все по-разному распоряжаются разделенным. Кто-то растратит, а кто-то приумножит — и что. Снова делить? Нет, всегда будет расслоение и абсолют невозможен… Впрочем, в Мааре пока не было такой идеи. Никогда не было. Может быть, на практике эта мысль себя оправдает? -Нам нужны люди, разделяющие наши убеждения… -Есть ли у вас план? — прервал Эжон. — Мало людей и мало убеждений! Нужно нечто большее. Добились вы…мы своего, а дальше? Как навести порядок, как перестроить вековой уклад в угоду нашим желаниям? -Ну…- Эмис потер руки, застигнутый врасплох. — Мы думаем об этом, но пока мыслей нет. на нас идет охота. На памфлеты тоже. Нас мало, но мы сильны, и… -Это прекрасно, но что идет за силой? — Эжон почувствовал в себе спокойствие. Он понимал, как ему действовать. Теперь точно понимал и даже обретал в себе настоящую уверенность. — Мы не можем высунуться сейчас и заявить о своих желаниях, своих правах — нас снесут в то же мгновение! Единственное, что мы можем — таиться, понемногу подбираясь к нашим врагам все ближе и разрабатывать последующий план порядка и переустройства. Мы видели бойню…ты вот ее видел, Эмис? -Видел, — последовал тихий ответ. — Было много смертей. Много горя и слёз. -Хочешь ли ты, чтобы еще раз нечто подобное обрушилось на Маару? Хочешь ли ты участи руководителей тех дней? Хочешь ли крови, что льется теперь на юге, западе и востоке по приказу короля? -Это не слухи? — Эмис в ужасе взглянул на Эжона. -Это тайна, но тайна, которую не скрыть. Мы — народ Маары — единый народ, и мы знаем эти беды. Корсар отправлен карателем. Каждый край примет это. Каждый край заслужил это, но имел ли кто-то право выбирать себе жертв только по вине своих управителей, что зарвались или же не присягнули вовремя королю? -Король наказывает невинных… -Он устрашает будущее, — возразил Эжон. — И это должно быть напоминанием нам. Если мы не хотим подняться по крови и потерять наши идеалы, мы должны быть умнее и сдержаннее. Эжон ждал. Он был уверен в своей правоте и в своих словах, но всё-таки хотел получить более значимое подтверждение правоте, чем уверенность. Эмис раздумывал, глядя в пол, лицо его казалось очень мрачным и даже жестоким. Эжон, наблюдая за ним, пытался представить, как он проводил свои казни с Арахной, да и как Арахна обучала его? Какой она была? Эжон застал всё её восхождение и видел, как Арахна пустела во взгляде своём с каждой новой встречей. И в самом начале — растерянная, слабая…были ли она такой всегда? Сломалась ли? Была ли сломана? В иной час Эжон мог бы порассуждать на эту тему, но сейчас его больше занимала собственная судьба. -В твоих словах есть резон, — наконец промолвил Эмис. — Недаром ты советник короля. Я думаю, тебя нужно представить другим. -То, что я открылся тебе, не означает, что я откроюсь другим, — напомнил Эжон с тревогой. Провести одного Эмиса ему было все равно сложновато, это требовало постоянной сосредоточенности ума, что же говорить о большем количестве заговорщиков? -Не только ты откроешься нам, но и другие тебе! — вот здесь Эмис уже загнал Эжона в ловушку. Если бы эта фраза прозвучала в отношении человека, обладающего более быстрой реакцией, то он бы смог еще выкрутиться. Но Эжон был медлительным для быстрой реакции и осторожным. Поэтому сдался. -Только помни про будущее. Каждый неверный шаг может оказаться провалом, — напомнил Эжон. -Тебе что-нибудь нужно? — Эмис глянул в окно, — еда, одежда? Может быть, перо и бумага? -Перо, чернила, бумага…и еще…- Эжон понял, что некуда бежать и все равно придется это сделать. И лучше тогда уже на своих условиях, — мне нужен экземпляр памфлета Ольсена. Эмис взглянул с подозрением и бывший королевский советник выкрутился: -Я хочу сделать пометки. Для себя. Кое-что переписать и разобрать на цитаты. Памфлет очень длинный, а мы должны обращаться к народу как можно короче, чтобы не утомлять его. -Резонно! — взгляд Эмиса просветлел, он поднялся со стула, потер руки, — так…я дам тебе свой экземпляр. Только обращайся с ним осторожно! А бумагу и чернила принесу к вечеру. Надеюсь, сегодня меня ждет удачный улов. Ну а ты восстанавливайся, советник! Эжон выдохнул с облегчением, когда за Эмисом закрылась дверь. этот небольшой разговор стоил ему больших эмоциональных затрат. Неужели теперь ему придется и в дальнейшем еще притворяться и притворяться, чтобы выжить? Подумалось ему о будущем, но в будущем было страшно, и он заторопился мыслями в прошлое. Память гадливо и подло ткнула ему в сознание именами графа Морана и маркиза Шенье, и Эжон с тоскою подумал о них — что с ними сейчас? Живы ли еще? А маркиз Шенье и граф Моран были живы. Они коротали последние минуты своей жизни за решеткой, впервые говоря друг с другом искренне. Они всю жизнь противостояли друг другу! А ведь когда-то были друзьями! Ровно до того момента, пока на охоте отцов, еще детьми, не оказались соперниками. Будущий маркиз Шенье уже нацелился в добычу, а ее убил будущий граф Моран. С тех пор — вражда. И многое было сделано и сказано за годы, но никогда, пожалуй, не было сказано так тихо, как сейчас: -Мне страшно. Очень страшно идти туда. Я боюсь не выдержать. Многие теряют сознание…их вносят, — маркиз прикрыл глаза, чтобы не видеть тюремных решеток. Он никогда не показывал своего страха. Никогда и ни за что. Но в последние минуты жизни, когда нашлось место даже примирению, оставалось лишь сдаться. -Мне тоже страшно. Станем держаться вместе и, может быть, выдержим это достойно. Так, чтобы народ знал, что погибают невиновные, но погибают достойно, — граф Моран лукавил. Он не считал себя совсем уж невиновным. Невиновные, как правило, не становятся советниками у короля. Но вина разная. И в обвинении, предложенном Трибуналом, граф Моран не таится — нет его вины! Они скрепили рукопожатием — крепким и уважительным, обещая держаться вместе до конца, обещая устоять для того, чтобы устоял другой. А эшафот уже был готов к тому моменту. Расчищен, промыт, прометён…собирались зеваки, да и просто любопытные. Кое-кто желал в последний раз увидеть сегодняшних преступников и подивиться тому, что они, прежде преданные народу и королю, предали его во имя… Алчности? Власти? В чужие пороки легко поверить. До казни оставалось четверть часа, когда Персиваль заметил, что Арахны еще нет. для нее это было странно. Она всегда приходила рано и нередко сама подметала площадку и проверяла всё орудие, настраиваясь на рабочий лад. В крайнем случае, приходила за полчаса до казни, и молча стояла в стороне, собираясь покарать (именно покарать, а не убить!), но сейчас… Сейчас её не было! Персиваль оглядел площадку несколько раз, оглядел углы — нет, ее не было. Тогда, чувствуя неприятную тревогу, он направился в здание трибунала и очень вовремя — предчувствие тревожной дурноты не обмануло его: Арахна была пьяна. Честь палача велит иметь твердую руку. Честь палача велит не пить перед казнью, а поминать душу уже после. Но и замысел палача в том, чтобы карать по закону. Если ушел закон, то что уже до чести? И Арахна пила. Вернее, пила она до появления Персиваля, когда еще могла. Он застал её уже распластанную и вообще не соображающую — безвольное тело, которому плевать на Луала и долг. И уж тем более на себя. Персиваль с трудом подавил желание не отвесить ей пощечин. Остановило только то, что делу бы это не помогло. Арахна что-то попыталась промычать на его появление и мутно взглянула… -Какое же…- Персиваль заставил держать себя в руках и ограничился не тем, что висело у него на языке, готовое сорваться и оскорбить, а более корректным, — скотство! Арахна что-то буркнула, Персиваль прислонился лбом к дверному косяку. Само собой — она не в состоянии провести казнь. Это, конечно, будет провалом, если выпустить ее на эшафот. Нет, нельзя. Но что? Не самому же идти! не Мальту. Она там кого-то учила…ладно! С этим ясно. Если Эжон был человеком вдумчивым, избегающим скорой реакции на происходящее, то Персиваль был его противоположностью в этом. Он не медлил. Отошел от дверного косяка, вытянул тело Арахны из-за стола и заставил улечься на кушетку, после чего мгновенно вылил все из кувшина, стоявшего на ее столе. Кувшин был почти пуст, но всё же Персиваль не желал ей вообще ничего оставлять. -Ты чем думала? — не выдержал он, обращаясь к Арахне. — Пьянь! Подлюга…тьфу! Отчитывать ее было бесполезно. Она не понимала слова и вряд ли вообще слышала, забывшись пьяным провалом. Персиваль решил, что отложит воспитание Арахны на потом, а пока все-таки разберется с казнью и он, заперев ее на ключ, чтоб не вздумала еще в таком виде шляться по Трибуналу, ушел. Найти учеников Арахны было просто — они толпились у эшафота. Персиваль оглядел их и выбрал того, кто казался ему разумен: -Эй, как тебя? -Я? — испугался молодой совсем парень, мгновенно побелев от обращения Персиваля к себе. -Ты-ты, — подтвердил Персиваль. — Сюда иди. Очевидно несчастный уже простился с жизнью. Но покорно приблизился, робко взглянул на советника: -Я провинился? Но в чем? -Как твое имя? — Персиваль попытался расположить его к себе и даже улыбнулся. Улыбка получилась кривоватой из-за неожиданной нервной деятельности, созданной пьянством Арахны. -Больдо…- прошелестел парень. -Ты учился у Арахны как быть палачом, не так ли? — Персиваль уже знал ответ, но хотел прощупать почву. -Я не хотел ее оскорблять! — испугался еще больше парень. — Я хотел. -Да или нет? — советник с трудом держал себя в руках. Ему казалось, что он задавал очень простые вопросы, и должен получать не поток страха, вины или сознания, а такие же простые ответы. Но его желания сегодня не учитывались. -Да. То есть нет. то есть — я палач, но не казнил, — Больдо путался в своих же ответах. Персиваль. однако, услышал главное — уже прогресс! -Так, Арахна…приболела. Она не может провести казнь этих двоих. Поэтому я прошу тебя как ее ближайший друг, советник короля и трибун. Лицо Больдо стало совсем несчастным. Он нервно взглянул в сторону тюремного отделения, из которого должны были с минуты на минуту вывести осужденных, затем на Персиваля: -Но я не смогу! -Придется! — рявкнул Персиваль. — Ты палач или что? Давай! Выполни свой долг и подбери сопли! Ну? Давай! Больдо еще попытался посопротивляться, но всякую попытку к бунту Персиваль мгновенно обрывал, в конце концов, палачу пришлось сдаться. Он кивнул, стараясь не смотреть на Персиваля. Наверное, возымела действие фраза: -Если ты не казнишь предателей Маары, то ты сам предатель и будешь казнен! Больдо заторопился переодеваться. В теории он знал, как казнить, но… теория — это помогать на эшафоте, это убирать тела, это не наносить удар плоти и практиковаться на мешках. А теории больше не было. Это кажется, что легко властвовать над жизнью человека, что ты бы смог это сделать, но когда ты видишь, как выводят остриженных осужденных, которые ещё вчера были на вершине могущества, ты сам не веришь в себя. Граф Моран и маркиз Шенье не выдавали никакого беспокойства, словно не к эшафоту шли, а так — на прогулку. Лишь Луал да Девять Рыцарей Его могли бы знать о том, какая выдержка была у этих людей. Им было страшно! Они, видевшие смерть, боялись ее присутствия теперь, потому что теперь это присутствие касалось их самих. Но они прикладывали все силы, чтобы не уйти оскорбленными, что выстоять против унизительного своего падения… кровь не давала им уйти просто так, кровь не давала им выйти к эшафоту со слезами или страхом. Кровь, чистая и древняя держала имена. А вот Больдо трясло. Откровенно трясло. Персиваль уже пожалел о своем выборе, но во второй раз заменить палача было уже скандалом. В первый раз — неприятность, но во второй — действительно скандал. Больдо не знал, куда смотреть и что делать. Он видел казни, но сам не казнил. Он не думал, что однажды ему придется. И не думал, что это окажется так сложно. Да, графу Морану был понятен приговор. Нет, он не желает никакой исповеди. Да, он верит в Луала, но отвечать намерен лишь перед ним, ибо Луал и только он видел все его мысли и всю его жизнь. Нет, против себя он не станет свидетельствовать. И признаваться не намерен. Приговор понимает и принимает его как волю короны, восходя на эшафот преданным слугой. Граф Моран не отказал себе в кладбищенском остроумии, и, заметив дрожь Больдо, спросил, но так, чтобы слышал лишь сам Больдо: -А меч-то удержишь? Больдо сглотнул нервный комок в горле. Ему было безумно страшно от такого вопроса. Граф Моран не ждал ответа. Он встал на колени, лицом к народу и прикрыл глаза, не желая запоминать плывущие перед его взглядом лица. Он обращался к своей памяти, к своим любимым и близким, которые — он не знал наверняка — но, быть может, видели его сейчас. Но если бы он взглянул на них, хватило бы ему мужества? Больдо замахнулся и сразу же нарушил урок Арахны, четко объяснявшей, до какой степени нужно отводить руку, чтобы не причинить ей боли, не выбить и прочее. Но в нервах Больдо забыл уже об этом и не высчитал нужный угол, и плечо мгновенно отозвалось болевым ощущением… Больдо охнул, зажмурился и нанес удар. Он долго не решался взглянуть — целое мгновение, пока толпа охала и вздыхала. Затем решился и взглянул на дело рук своих — сделано чисто. Не так, как мог бы сделать профессиональный палач, но чисто. Особенно для первого раза. Персиваль, наблюдавший за этим, приободрился — все не так плохо! Больдо тоже присмирел и сделал знак помощникам. Тело графа стащили в телегу, промыли наспех водой площадку и уже ввели следующего — маркиза Шенье. -Он снова меня обошел…- промолвил маркиз, глядя на въевшиеся пятна крови графа. Непонятно, к кому он обращался, или был в своих мыслях так глубоко?.. Встряхнули. Да, маркизу Шенье понятен приговор. Нет, от исповеди он также отказывается, ибо исповедовался в этой жизни достаточно. -А вскоре и вовсе встречусь с Ним лично, — не удержался Шенье. Нет, против себя он свидетельствовать не станет. Нет, вину свою отрицает. Нет, добавить ему для допроса нечего. Приговор понимает и принимает как волю короны и восходит преданным слугою трона, народа и Маары на эшафот. На этот раз Больдо был храбрее. Он решил не зажмуриваться и отвел руку…и снова неверно! Но на этот раз боль повела его движение не так, как должна была повести, и как повела в прошлый раз и Больдо понял это слишком поздно. Что представляет человек, слыша о неудачной казни? Оборванную веревку висельника? Костер, который не смогли разжечь? Вряд ли кто-то из тех, кто собрался посмотреть на казнь маркиза и графа задумывались до сегодняшнего дня над этим вопросом. Но вот после они совершенно точно могли сказать, что такое «неудачная казнь». Это когда лицо палача вдруг сводит маской оцепенения, едва он осознает, что сотворил. Когда плоть — изувеченная, оскорбленная, но еще живая! — бьется перед ним, не походя на человеческое существо, а голова… Он едва задел ее. Достаточно, чтобы ранить и обеспечить медленную и мучительную смерть, но недостаточно, чтобы покарать по закону. Это было высшей точкой абсурда и ужаса, провалом над провалами, и все растерялись. Кого-то тошнило, а кто-то поспешил упасть в обморок. Палач, которого нельзя допускать до эшафота, как оказалось, впал в оцепенение, наблюдая за тоненько уходящей жизнью…лицо маркиза Шенье выражало муку, и бесконечное страдание. Тело дергало, он пытался не умирать, но и жить уже не мог. Даже Мальт, желудок которого был значительно закален от всего, что встретил он в жизни, свело судорогой. Есть все-таки зрелища не для человека! Бойня понятна, война понятна — уничтожаются враги, уничтожаются опасные элементы, но это…почему происходит такое унижение перед смертью? Зачем такая боль? Даже преступник не заслуживает такой муки! Он уже отвечает своей жизнью за нарушение закона, зачем лишнее издевательство, будь оно хоть трижды случайным? Есть то, что не забывается… Персивалю поплохело. Он не любил маркиза Шенье, но знал, что ни одна нелюбовь не стоит такой расплаты. Он вообще был противником показной жестокости. Больдо не знал что теперь ему делать. Он смотрел на Персиваля и ждал его команды. Это не Арахна, которая не допустила бы этого, конечно, это не она. -Руби! — крикнул Персиваль, отворачиваясь от изувеченного тела. -Руби! Руби! — громыхнула толпа, в одно мгновение возжелавшая, чтобы это страшное видение, наконец, исчезло. Больдо не чувствовал уже рук, но он собрал все свои силы и рубанул…страшное мгновение и тяжелый глухой стук падающей головы и оседающего, наконец, тела. Больдо уже не сопротивлялся, когда ему крикнули: -Провокатор! И не отбивался, когда по чьему-то знаку (он так никогда и не узнал, Мальт то был или Персиваль), его скрутили и пару раз ударили от переизбытка чувств и для острастки. Единственное, что сделал Больдо — это слабо застонал, когда ему очень сильно вывернули уже измученные и ставшие дрожащими руки. Палач отличается от убийцы милосердием. Больдо не смог быть палачом. И казнь, которая должна была стать рядовой, обратилась в кровавое и тошнотворное зрелище. Хвала Луалу и Девяти Рыцарям Его, свидетелей этой казни было немного. Позже, конечно, по столице пошли слухи и ужасные рассказы о том, как все происходило, но слухи на то и слухи, чтобы менять и приукрашать все, что было. Народ же, в большем своем сосредоточении не знал, что на казни будет не рядовой процесс, а настоящее чудовищное преступление. Он вообще ничего не знал и торопился на площадь, чтобы встретить возвращающегося из долгожданной отлучки Корсара. Всем было интересно, как вернется заливший кровью несколько уделов Маары подряд полководец? О том, что приказы полководцу кто-то все-таки дает, почему-то не вспоминали. Да и как обвинять короля, когда его власть идет от Луала? Когда он хранит Маару? Мирас, да будут дни его долги, облачился ради такого случая в тяжелые траурные одежды. Он показывал свою скорбь народу и возвышался над толпой, готовый приветствовать своего слугу и своего ближайшего преступника. Корсар ожидал триумфа. Ожидал празднества или, на худой конец, цветочных дорожек…он не гордился своими деяниями, своей кровавой работой на юге, западе и востоке, но верил, что его ждут с теплом, как преданного слугу. Конечно, он предпочитал воевать с армией, а не топить и не жечь граждан, не разрушать их дома, руководствуясь сухой жеребьевкой. Ему не было победного чувства, но все-таки он чувствовал, что выполнил какой-то долг. Перед троном и народом. Перед любимым королём. Но его встречали как преступника. Для народа он и был преступником, но, что важнее, таким он и был для короны. Корсар понял это слишком поздно. Он увидел любимого им короля, за которого и билось его сердце, преданность и долг жили в нем только для Маары и ее правителя. Но Мирас тоже его увидел и простер к нему руки, но не в приветственно объятии, а в обвинении: -Смотри, Маара, на своего угнетателя! Смотри на своего гонителя, своего убийцу. Вот тот человек, что обесчестил имя армии, вот тот человек, что воспротивился моему приказу нести мир и добродетель по моим краям… Корсар застыл. Верные ему люди тоже. Они всюду следовали за своим командиром, зная, что тот последнюю каплю крови отдаст за народ и трон и странно было слышать им такое! Но было предусмотрено и это. Что может небольшой отряд, въехавший вместе с Корсаром в столицу, против безжалостной толпы? Что может он против законников, что призваны хранить Маару от всякой свободной и даже сомнительной мысли? Отбивайся или нет, а тебя стащат с лошади. Толпа будет больше и страшнее, чем тысячи врагов против маленького отряда. Чем все битвы. Потому что ты не пойдешь против своего народа — преданный друг! Мирас смотрел, как толпа терзает по кускам отряд Корсара. Кто-то вырывался, но далеко не убегал. Сам же Корсар был оплетен тысячеруким, тысячеглавым чудовищем, и погибал в нем, тонул в людском море и никто не мог спасти его. Король смотрел на это. Он скорбел. Ему очень сложно было верить кому-то так, как Корсару. Не было более верного соратника, но верность — это преступление против политики, с нее не уйдешь далеко. Король должен уметь предавать и жертвовать, чтобы быть королем. Это тоже было зрелищем. Зрелищем, которое по распоряжению короля Мираса, да будут дни его долги, никогда не должно было оказаться на страницах истории.