Гильдия Теней

-Эжон, иди сюда и познакомься с нашим главным союзником, — пригласил Эмис со всей таинственностью, на какую вообще был способен. Эжон, изо всех сил изображая почтенное спокойствие на лице, как будто бы ему не привыкать быть кем-то другим и знакомиться с главными союзниками заговорщиков самого страшного и безумного формата, восстающих в мечтах своих против власти самого короля, приблизился к плохо освещённому свечками столу. В этом и была хитрость хижины Эмиса, ставшей штабом для всех, кто не желал более терпеть над собой власть одного трона — хватало пары-тройки свечей, чтобы выхватить тусклыми отблесками все углы самой большой комнаты, но их не хватало, чтобы тщательно разглядеть лица. Эжон всё больше молчал, боясь выдать что-то, что навсегда исключит его из этого, возможного последнего приюта для него. Но сейчас, приблизившись по приглашению Эмиса к столу, и в свете тусклого пламени увидев молодое лицо баронета Скарона, Эжон не сдержал вскрика. А как ему было удержаться, когда он ожидал встретить здесь кого угодно, кроме порочного и насквозь разбалованного потомка одного из преданнейших Мааре рода? Как было ему сдержаться, если прежде судьба не испытывала на нём подобных поворотов? Это привлекло внимание. Кое-кто из собравшихся в жалкой лачуге Эмиса взглянул теперь на Эжона внимательнее, а кто-то с сочувствием. Были и те, кто взглянул с подозрением — очень сложно было поверить в такую резкую симпатию сначала одного королевского советника к народу, а потом и второго. -Не кричите, — посоветовал баронет, усмехнувшись так, что это стало видно даже в полумраке комнатки, — а то напугаете тьму, а в наступившем за нею дне напугаетесь сами. Эжон заставил себя стать спокойнее и кивнул, всем своим видом выражая полную боевую готовность. -Знакомы? — обрадовался Эмис, — вот и хорошо! Не люблю представлять, да и вообще — церемонии эти… -Эмис! — окликнули его из темноты, одернули, и, судя по привычному тону одернувшего, уже не в первый раз. -Да-да! — спохватился Эмис и потёр руки, — итак, я призываю к решительным действиям! Число наших сторонников растёт и это говорит о необходимости скорого выступления… -Да! — подхватили неразличимые Эжону люди, и он вздрогнул даже от мощи этих голосов, ему показалось, что крикнуло, по меньшей мере, человек пятьдесят, что, конечно, не могло быть правдой — комнатка Эмиса едва ли могла вместить себя больше трёх десятков человек и то — это если вплотную набивать людьми. — Оружие в руки! -Абсурд! — легко перекрикнул Скарон. — Послушайте меня… -Трусишь? — рявкнули на него где-то совсем рядом с Эжоном и Эжон запоздало и опасливо заозирался, но полумрак верно скрывал свои тени. -Я не страшусь смерти, — возразил Скарон, — я испробовал всё, что может только испробовать человек, и если моя жизнь кончится прямо сейчас — я не пожалею об этом. Но я взываю к вашему уму, как взывал бы к Луалу и Девяти Рыцарям Его верный жрец… -Стелешь уж гладко! — заметили в противоположном Эжону углу, но он решил не оглядываться. На Скарона, находящегося будто бы в своей родной стихии, смотреть было совсем безопасно и в его обществе Эжону не было так страшно. -Мне грубее говорить? — ласково осведомился Скарон. — На то есть король и прочие придворные. Я и мой отец, да и весь мой род всегда хорошо обходились со слугами! -Кончится время слуг… -Кончится или нет, решаться это будет не сейчас! — Скарон оглядел всех присутствующих и то ли блеск свечного пламени так выхватил лицо Эжона и заставил баронета задержать на нем взгляд, то ли была то фантазия самого Эжона, а может быть Скарон и сам не знал, что смотрит именно на недавнего королевского советника, но почти ощутимое мгновение простиралось в комнате ядовитое напряжение, пока не разрядилось. -А когда? -Правильно, чего тянуть?! -Надо выступать! -Возмущение толпы — это возмущение толпы. Сейчас, когда отгремела смута, когда казнятся последние официальные преступники из тех, что начинали бойню и способствовали перевороту, делать что-то бесполезно. Народ только-только успокоился и поверил своему королю Мирасу, да кончатся дни его в ледяной бездне! Всё, что мы можем сейчас — ждать, пока король совершил ошибку, казня не того и не так. а до этого времени — нам необходимо стягивать силы! -У нас есть силы! Есть! — это уже возразил Эмис. Но на его месте Эжон бы не возражал. -Пара сотен готовых идти ремесленников и рыбаков — это не сила! — это было возмущение и возражение не от самого Скарона, но откуда-то из-за его спины раздавался этот голос, а сам обладатель оставался в неподвижной тьме. -Да и разбегутся…- поддержали его. -Да и что потом? — напомнил Скарон. — До сих пор у народа нет ничего, кроме бездарных копий памфлета Ольсена. Если мы хотим выступить перед народом, если мы хотим пробудить его и обратить в силу, то пока мы должны что-то предложить. -Предложить? — Эжон сам не знал, какая сила дернула его язык, ведь сам себе он обещался больше молчать. Встретив же радостно полыхнувший ядом взгляд Скарона, и угадав, что сейчас просто кажется уличным шутом со своими замечаниями, поспешил выкрутиться: -Я думаю, нам надо выработать первичный концепт нового устройства…ну, когда короля не станет. С королями придется уничтожить и министров. Ведь так? как уничтожены были Коллегии, так и должны быть уничтожены теперь всякие советники и Трибунал! На его месте должно быть… Эжон сделал едва заметный вдох, собираясь с силами: -Народное правление! Его слова потонули в гвалте — самом настоящем, яростном гвалте одобрения, какой еще никогда не обваливался на хрупкие плечи Эжона: -Молодец! -Голова! Голова! -Сразу видно — советник! -За нас! Эжон чувствовал, как сильные руки хлопают его по спине, но не мог обернуться ни на одно касание, его словно бы приковал к неподвижности взгляд Скарона — какой-то особенно печальный и тихий, многозначительный взгляд. Эжону пришло вдруг в голову, что такой взгляд может быть если не у Луала, то у кого-нибудь из Девяти Рыцарей Его, которые точно знают будущее, но вынуждены наблюдать за покорной их божественной воле землей. -Люди! Люди! — в возбуждении, перекрывая гвалт, закричал Эмис, и понемногу толпа стихла, желая выслушать, чем вызвано такое необычайное оживление его. — Люди! Вот оно — верное решение! Пока мы занимаемся мощью, пусть такой человек как Эжон займётся нашим будущим! -Я? — у Эжона даже голос охрип от внезапного страшного волнения. — Я?! -Пусть, — надрывался Эмис, не обращая внимания на реакцию самого «осчастливленного», — пусть он придумает, как королевский советник, нам новую систему! Пусть он определит, как мы будем выбирать среди народа тех представителей, что будут достойны, пусть… -Да! Да! -Единогласно! Эжон метнулся в одну сторону полумрачной хижины, в другую, но всюду встречал лишь горячее и страшное от этого ободрение. В отчаянии даже взглянул на баронета, и тот неожиданно сказал: -Это хорошая идея, Эмис! -Но я…- Эжон попытался возразить, да куда там! Толпа, понемногу пропитывающаяся воинственностью, не успевшая заполучить всех благ в период смуты и желавшая от этого новой смуты и нового шанса, желавшая отомстить за себя…эта многоликая толпа, выходящая далеко за количество присутствующих сегодня в лачуге, ликовала, уже заранее решив всё за Эжона. И долго длилось пустое рассуждение о том, как будет свергнут король. Эжон попытался возражать еще и еще, но не был принят и даже замечен. Всякое его слова протеста встречалось воодушевленным гулом, его не желали слышать и не слышали. И только позже, когда по одному-двое, чтобы не привлекать внимания бдительной стражи, расходились заговорщики, Эжон поймал баронета Скарона — единственного, как казалось ему разумного человека и в отчаянии попытался воззвать к нему: -Я не справлюсь! -Разумеется, — согласился Скарон спокойно. — Ни вы, ни я, ни они. Нас сметут. Но потом будут другие… и уже они пройдут дальше нас. в конце концов, если и вторых постигнет неудача, будут третьи, четвертые, пятые…самое главное — начать, а сойти с этого пути уже никогда не удастся. Эжон так изумился от таких речей Скарона, что едва не упустил его, спохватился в последнее мгновение: -Я не справлюсь! Вы понимаете? Я даже… И Эжон понизил голос до шепота: -Я даже с памфлетом Ольсена познакомился лишь недавно! Он был готов увидеть ярость в глазах Скарона или удивление, или хотя бы гнев, но в баронете уже мало оставалось от того человеческого эмоционального составляющего, что и делает человека существом, которое не желает умирать как можно дольше. -Я знаю, — сообщил Скарон спокойно. — По вам видно. Вся эта деревенщина — эти рыбаки да ремесленники не видят, а я вижу. -Ви… -Ви-ви! — передразнил Скарон и хлопнул с силой по плечу Эжона, да так, что у того слегка подкосились ноги, — это не так важно, пока ты делаешь то, что нужно идее! Они набирают людей и оружие, я принес новые листовки и экземпляры с выдержками из памфлетов, касается ли тебя это? Нет! Но ты теперь с нами в одном узле, который даже смерть не разрубит теперь, ибо имя твое навсегда с нашими переплетено. Так оправдай хотя бы этот узел и сделай то, что должен, то, что по-настоящему нужно! Скарон больше не добавил и слова, не пожелав проститься с Эжоном, он, дождавшись с концом речи и своей очереди на выход из лачуги Эмиса, выскользнул в провал темноты, скрываясь от любопытного и ненужного взора. -О чем вы говорили? — спросил Эмис с восторженным придыханием, приблизившись к Эжону. -Мы? — Эжон криво усмехнулся, — пытались выработать общий ценз грядущих выборов. -Кого? — не понял, но заранее очень проникся Эмис. -Кому можно голосовать за народных представителей. С какого возраста и какого имущества, — объяснил Эжон, и, продолжая сохранять запоздалую и смешную таинственность, повторил действие Скарона с той только разницей, что тот скрылся в ночи и вышел прочь из лачуги Эмиса, а Эжону податься кроме как в соседнюю клетушку-комнатку было и некуда. Но, тем не менее, Эжон гордо вышагал туда. Если Эжон не умел скрывать своей истинной сущности от тех, кто был хитёр и разборчив от перенасыщенности жизнью, то Персиваль совсем наоборот. Скрывать свои истинные чувства под двумя-тремя масками было его основным занятием. Разумеется, он не мог не заметить, как по Мааре продолжают «гулять» памфлеты, напечатанные на этот раз не на дурной бумаге, на какой печатал лишь первые экземпляры Ольсен, а на более качественной. Он перехватил их раз, другой… И задумался, встретив в третий раз экземпляр: кто и зачем выкидывает большие деньги на бумагу и печатников, ради этих экземпляров? Тогда Персиваль перестал арестовывать бумаги и начал внимательное наблюдение. Он был хорошим дознавателем и в скором времени выявил, что в Мааре существует реальный заговор, вдохновленный памфлетом Олсьена — тем самым подлым и гадостным памфлетом! И все вдохновленные желают сменить королевскую власть на выборную — народную. Сначала Персиваль пришел в ужас, потом выдохнул, посмотрел направо, посмотрел налево и понял, что «ужас» — это преувеличение. -В конце концов, я не король, — заметил Персиваль сам себе, так как большего посоветоваться напрямую ему было не с кем, — а это значит, что мне не нужно опасаться народной власти. Но вот то, что народной власти нужен закон — это факт! Персиваль умел выживать. Он чувствовал, что нужно определяться и именно сейчас и потому, не желая метаться, пока осторожно лавировал меж двумя сторонами, стараясь не зверствовать над заговорщиками, но и не позволяя Трибуналу или придворным усомниться в своей преданности. В некотором роде — ситуация с Арахной даже сыграла ему на руку, ведь Трибунал, казнивший советника, да еще и из числа законников — это звучит весьма и весьма солидно. Персиваль решил, что ему мало, определенно мало связей с заговорщиками, а потому принялся выстраивать тонкие ниточки паутины по столице, чтобы сплести, наконец, следы и вызнать хоть одно — по-настоящему стоящее имя. какой толк связываться с несчастным рыбаком или ремесленником? -Нет, — рассуждал Персиваль, — всегда есть вдохновитель, лидер! И именно лидер должен был помочь Персивалю, в случае чего, уцелеть. Нужно было только узнать хоть кого-то стоящего и чем-нибудь задобрить, а вот чем — исходить следовало только из имени и личности! Задачка была та ещё… Но Персиваль был хорошим дознавателем, а люди, занимающиеся этой деятельностью, как известно, никогда не оставляют более своего поста и навсегда остаются дознавателями. Вскоре он узнал, что в группу заговорщиков входит Эжон. -О-па! Нашлась пропажа! — обрадовался Персиваль и пожелал, было, по минутной слабости своей, даже арестовать его, чтобы сдать короне и казнить следом за Шенье и Мораном, но минутная слабость прошла, и Персиваль с досадой на самого себя понял, что ему нет никакого толка от казни или жизни Эжона. -К тому же, Эжон не занимался этим делом до недавних пор! — успокоил себя Персиваль и вскоре вышел на следующего участника — Эмиса. Эмис был ему знаком как палач (пусть и начинающий, пусть и ученик), в те времена, когда не было смуты. Эта нить вела к Арахне, а у Персиваля было непроходящее раздражение — досадливое и жалостливое к ней, поэтому он решил искать дальше и не связываться с Эмисом. И только позже ему повезло. Он вышел на Скарона. Попытался удивиться и не смог. В его представлении такой избалованный и переживший всё, что только можно было пережить в мире живых человек, и мог ввязаться в заранее безнадежный (или почти безнадежный) заговор. Персиваль понял, что намёками у самого Скарона ничего не выведать — таков уж был характер у этого человека — отшучиваться и уклоняться, если нужно, и тогда Персиваль вытащил из архивных дел дело Ольсена, где лежали листки памфлета и за свой счет, таясь и действуя через вторые-третьи руки, отпечатал в трех разных печатях по дюжине экземпляров. Затем, гордый своей придумкой, принес все эти экземпляры Скарону. Скарон снова не удивился. Спросил только: -А почему три печатника? -Чтобы запутать Трибунал! — объяснил Персиваль. -Так ты же сам трибун? -Ну…- Персиваль пожал плечами, — времена меняются. Приходит время победителей. -За местечко под солнышком боишься? — усмехнулся Скарон, но подношение взял и никак более не заговорил с Персивалем, однако, Персиваль не сомневался: пару баллов перед Скароном ему заработать всё-таки удалось… Конечно, Персиваль понимал, что становится полновесным преступником, но теперь, когда у него больше не было прикрытия в лице Арахны — толку-то от нее — осужденной? — ему приходилось действовать только самому и самому рассчитывать своё будущее. Впрочем, не только своё. Персиваль честно опекал, не приближаясь, но не выпуская из-под контроля, сына Мальта — Львёнка. Тот был сиротой, хотя отец его был жив, но что толку от жизни, которой отведены считанные дни и изменить это обстоятельство никто не в силах? А Арахне и Мальту был уже вынесен приговор. Ни его ни ее не вызывали больше на заседание, не приносили документов — ничего! Всё было решено за них и без них. От них требовалось одно — смирение. И Арахна и Мальт приняли это смирение и пытались переносить его со всей стойкостью, какая была только отпущена им обоим Луалом и Девятью Рыцарями Его. За считанные часы до казни их обоих перевели в последнюю — в общую камеру, потому что теперь от них не могло быть угрозы, никакой опасности — последние часы в обществе всегда проходят легче, чем в одиночестве, когда стены камеры кажутся уже сжимающимся до точки коридором жизни… Мальта привели первым. Он знал, что Арахна появится очень скоро и потому ни разу не удивился, когда услышал, а мгновением позже и увидел ее появление в компании стражников. Но она поразила его своим спокойствием, размеренным шагом и абсолютно равнодушной безмятежностью черт! Как будто бы не до казни она осталась в этом последнем пристанище с ним, а просто по-дружески или по рабочей встрече засиделась в непривычном для себя кабинете. Мальт искренне поразился такой перемене. Да, она была бледна, и круги под глазами выдавали бессонницу, но ее движения стали будто бы изящнее и более плавными — воистину, страдания шли ей на пользу, украшали весь лик каким-то таинственным свечением тихого спокойствия… -Ара…- Мальт охрип от неожиданности, когда ее ввели в камеру и закрыли решетку. Он был готов утешать Арахну, обещать ей быть с нею до последнего мгновения на эшафоте, а выходило, что-то невразумительное, словно бы она и не боялась. -Не говори, — попросила Арахна, — не надо мне сожалений или слез. Я не жалею ни о чем. -Ара! — мысли Мальта путались. Он никогда прежде не видел ее такой и, видит Луал и видят Девять Рыцарей Его, такая Арахна была ему не просто непривычна, но даже и неприятна, ведь прежде она нуждалась либо в его защите, либо в его присутствии. А тут?.. -Не занято? — пошутила Арахна, усаживаясь на жесткую деревянную скамью, приготовленную для преступников, проводящих последние часы на земле, — вот и славно. -Ты…- Мальт обрел слова и скользнул к ней, схватил ее руки — неожиданно теплые и совсем не дрожащие, коснулся их губами, — как ты? -Нормально, — не удивилась она, — жду. А ты? -И я… Арахна отняла свои руки и улеглась на скамью, прикрыла глаза. Мальту оставалось лишь сказать: -Похоже, что ты не боишься! -А чего мне бояться? — не открывая глаз, спросила Арахна. — Я сама казнила, значит, и меня казнят. В конце концов, все мы смертны, Мальт! И короли, и жрецы, и солдаты и крестьяне. Так почему палач, замаравший свое имя в интригах, предавший закон и само убеждение палача в милосердстве должен жить вечно? В качестве наказания? Луал не так жесток… -Я хотел бы, чтобы ты жила, — вымученно признался Мальт. — И ты, и Регар, и Лепен, Сколер, Сонор… -Атенаис, Эмма, Медер, Ольсен, Лагот, Гарсиа…- подхватила Арахна, — не надо, Мальт. Мы не можем возвращать жизни. мы можем только… Она вдруг села на скамье, тряхнула волосами и с горечью возразила сама себе: -Мы ничего не можем, Мальт! Помнить? Этого мало! забыть? Этого слишком много. Ты не тянул меня никогда и никуда. Всюду я пошла сама, потому что не думала. Но вот — подумала и оказалась здесь. -Ты должна была продолжить служение Мааре и закону! Продолжить, быть моей преемницей, а не сидеть здесь! — рявкнул Мальт в ярости, которую теперь не мог никуда деть и которая оставалась беспомощно и безжалостно тлеть в его душе. -А я не хочу, — вдруг спокойно ответила Арахна. — Ни Маары, ни закона, ни быть преемницей. Я хочу расплатиться за все свои грехи, хочу покаяться перед Луалом. Я устала. Я не думала, что в молодости можно так устать. Веришь? Мальт молчал. Он знал от Персиваля мотивы ее признаний и нежелание защищаться, но одно было — знать от Персиваля и совсем другое — видеть ее сейчас такой и не уметь ей возразить, потому что и сам Мальт смертельно устал от всего и ото всех. В первую очередь от самого себя, во вторую — от Арахны. -Знаешь, — продолжала Арахна, не нуждавшаяся, похоже, в его согласии или возражении, — каждый зимний сезон Коллегия Палачей, да-да, иногда и Регар! Мы все лепили снежные фигурки для Сиротской Коллегии, а до этого еще делали печенья для них или пряничные домики. Смешно. У меня были дни, когда я казнила ни одного-двух человек, а пять-семь. Или секла. И то, тогда я так не уставала, как в те дни зимнего сезона. Я валилась с ног, падала в снег и чувствовала ломоту во всем теле по утрам, но я была счастлива от этой усталости. А теперь во мне совсем другая усталость, и совсем другая ломота. Я хочу закрыть глаза и не открывать… -Они отдали жизни, — напомнил Мальт неожиданно тихо, — Регар, Лепен, Сколер…чтобы ты жила. Чтобы ты осталась. -А мне не надо было оставаться. С тех самых пор я не живу, а существую. И делаю вид будто мне совсем не трудно притворяться. И будто бы я верю во что-то. но, знаешь, я поняла одно — закон надо любить и закону надо служить, но на расстоянии… Регар всегда говорил, что палач не выносит приговора, а я начала выносить. Но какое у меня было право? Я орудие топора, а стала орудием слова и протоколов! Голос Арахны окреп и на мгновение потерял свое спокойствие. Мальт не мешал ей. он знал, как ведут себя люди перед казнью, только почему-то даже зная о своем надвигающемся падении, никогда не примерял этой роли на себя. -Я понял это давно. Просто мне не хватило храбрости, чтобы сбежать прочь и найти себя в чем-то другом, — признался Мальт и ему неожиданно полегчало. — Я хотел карьеры, я хотел власти, а потом держался лишь страхом. И моя участь была решена. Но я решил и участи других людей, в том числе и твою… -Не бери на себя много, — пригрозила Арахна, — а не то я перестану с тобой разговаривать. Да, Арахна всегда была никем, и всегда решали за нее, но Арахна ведь это позволяла. Значит, в некоторой мере это было ее решением — не решать? А что касается моего ареста — тут я уже сама. Ты не решил мою участь, ты просто… Она осеклась и неожиданно рассмеялась. Смеялась, вздрагивая, долго, нервно. Мальт не мог решиться прикоснуться к ней или успокоить, да и не знал он, насколько нуждается Арахна в успокоении. а она, отсмеявшись наконец, промолвила: -А ты просто идиот! -Что? — не понял Мальт, готовый почти ко всему, только не к этому. -Идиот, — повторила Арахна легко. — И Персиваль прав. -В чём? -Я полюбила бы любого. Вернее, на любого подумала бы, что люблю, — объяснила спутанно Арахна, но Мальту хватило, чтобы понять и он прикрыл глаза, чтобы исчезла колкая боль в глазах — безжалостная и въедающаяся. Последние часы для осужденных — это не добродетель, это не шанс попрощаться и закончить свою земную жизнь в слезливых уверениях и клятвах. Это пытка. Последняя пытка — та самая, что всегда была законной, и для которой никогда не нужно было подавать заявку в Судейство. Это часть наказания, о которой никто никогда не говорит, но понять это можно оказавшись лишь на месте осужденных. И Арахна и Мальт чувствовали это сейчас лучше, чем в любую минуту своих жизней. Сами служившие такому порядку и такому закону, они чувствовали, как жестоко было сводить их в последние часы в камере, из которой не будет иного выхода, кроме как на эшафот. Им нечего было сказать — всё было уже сказано или оставалось бессмысленным, не нуждающимся более в словах. Им не о чем было мечтать. И даже обвинять друг друга не получалось. Мальт открыл глаза и, глядя на Арахну, сидевшую на скамье, изучающую внимательным взглядом ледяной каменный пол, сказал то, о чем дал клятву сказать: -Мне жаль, Арахна. До последней минуты я буду жалеть об этом. Прошу только, чтобы ты была сильной, и… Он не договорил. Арахна подняла на него совсем белое, мертвенное лицо и все слова застряли в горле Мальта. И тогда Мальт, не чувствуя больше ничего к этой жизни, просто сполз спиною по прутьям решетки и закрыл голову руками, защищаясь от света и от реальности. Арахна молчала, и он молчал. Время слов для них прошло.