Гильдия Теней

-Есть ли смысл говорить о том, что ты дура? — тихо спросил Персиваль, парой часов позже, разделенный теперь с Арахной непреодолимым препятствием в виде кованой тяжёлой решётки. — Или ты сама знаешь? Пара часов изменила Арахну. Теперь это была как будто бы уже не она. Никаких слёз, никаких истерик и мольбы — лишь круги под глазами, бледность и спокойствие. Арахна казалась человеком, который не находится на краю гибели, а просто закончившим утомительное дело созданием, которое вот-вот должно было уйти на покой. Впрочем — так почти и было! Арахна покачала головой, ответила также спокойно, словно речь шла не о неотвратимом будущем, а о рабочем моменте: -Я знаю, что ты осуждаешь меня. -Я не осуждаю. Я в ярости. В бешенстве! — Персиваль дал себе слово, что не будет устраивать ей сцен в тюрьме, тем более не следовало бы доставлять такого удовольствия страже, что вроде бы и молчалива, но Персиваль (как и любой дознаватель в прошлом) знал, что молчание стражи — самое ненадежное. Он же не желал, чтобы его эмоциональность здесь сыграла когда-нибудь против него, и поэтому дал себе слово держаться. Сдержать же слово оказалось куда сложнее, чем он мог бы предположить. А Персиваль действительно был в ярости и в бешенстве. Арахна, на которую он так рассчитывал, подставилась! Да и было бы для чего! Или для кого. Так нет! И что теперь? Её казнят, в этом можно не сомневаться, но что делать ему? Кем теперь прикрываться? Кого назначат на место Мальта и Арахны? Как с ними сработаться, если для Персиваля эти двое были уже понятны? Потеря Мальта объяснима и даже желанна — причем настолько, что даже с Эммой толком подставлять его не пришлось — советники и без этого радостного заклевали бывшего сподвижника Мираса. Но эта куда полезла?! -Я знаю, — Арахна равнодушно пожала плечами, — ты не этого хотел. Но и я не хотела, чтобы у Совета оказалось вдруг столько бумаг против Мальта. -Неважно, какие бумаги были бы у Совета! — Персиваль оглянулся на стражу, которая словно бы спала, и делала усиленно равнодушный вид. — Дело в том, что его падение было закономерным. Но какого… -Я знаю, — повторила Арахна спокойно, — я знаю твои чувства. Но ты никак не поймешь мои. -Да какие у тебя ещё чувства? — возмутился Персиваль. — Я же дал тебе понять, что всё, что ты называешь любовью к Мальту — это не более, чем… -Дело не в любви, — она снова перебила его и опять же снова осталась очень спокойной. — Дело не в ней, как ты не поймёшь этого? -Что, просто пострадать захотелось? — Персиваль нехорошо усмехнулся, но в его усмешке была угроза скорее привычная. Мотив Арахны до этого момента казался ему очень простым — не выдержала девка, как клюют дорогого ей человека и сорвалась. Что могло быть другого? -Захотелось жить, — возразила убийственно спокойная Арахна. Персиваль демонстративно взглянул на решетки, не желая даже высказываться на тему абсурдного её мотива, но Арахна не смутилась и объяснила: -За меня решали все, всегда и всё. Мои родители решили оставить меня сиротой. Регар решил взять меня на воспитание, а не дать расти в Сиротской Коллегии. Потом решил обучить меня ремеслу палача. Затем, ты не поверишь, он даже решал такие вещи, о которых я не знала. Но они касались меня! В глазах Арахны полыхнуло на мгновение бесноватое пламя. Персиваль вздрогнул — ему показалось вдруг, что это безумное пламя. Но Арахна продолжала снова тихо: -После смерти одного из своих друзей-палачей, я прочла его дневник. Там было написано, что Регар отправлял его казнить в тяжелых погодных условиях. Я почти не казнила никогда в зимний сезон. Регар решил, что это будет мне тяжело. Но, как показали последние события — это не так! -Это называется «забота», — буркнул Персиваль, но скорее из вредности, чем для серьёзного замечания. Но Арахна опять не смутилась. Её уже ничего не могло смутить: -Пусть так! Но он решил за меня! А другой друг из моих же палачей решил за меня, что я ему как будто бы назначена. Он спятил от собственных фантазий и идей. Я их не разделила. И я потеряла друга, наставника… Мальт решил впутать меня в заговор, потому что так, до этого — решил за меня король Мирас, да будут дни его долги. Потом решил спасти в ночь перед бойней. А дальше — не спрашивая, стал двигать меня до советников и сделал марионеткой. Арахна на мгновение помолчала, видимо, вспоминая какие-то образы, затем продолжила уже громче: -Они все, и ты, Персиваль, тоже! — все хотели решить за меня всю мою жизнь! Кем быть, кого казнить, кого убивать, что делать. Только один человек накануне бойни дал мне выбор — бежать в неизвестность или оставаться в Мааре. Недавно я встретила его, веришь? И он снова дал мне выбор: остаться здесь, собой или сражаться вместе с ним за идею, которую так восславлял Ольсен в своем последнем памфлете. -Чего? — Персиваль совсем потерялся. Неожиданный переход к Ольсену, к этому злосчастному памфлету вообще не вписывались в её объяснение, Персиваль не ждал этого включения и поэтому растерялся. — Памфлет? Ольсен? -Выбор! — коротко рубанула Арахна. — Один человек, из числа тех, кого ты или Мальт, и даже я сочли бы ничтожным! Но он дважды дал мне выбор. Понимаешь? Персиваль молчал. Все эти размышления он пережил очень давно, когда еще был молод душой и не стал циником. Он мог бы понять Арахну по-человечески, но вся проблема оставалась в том, что человеческие показатели вредили на взгляд Персиваля идейным. он научился приспосабливаться, подставлять, подличать, выживать и взаимодействовать со многими людьми разного мировоззрения, воспитания и происхождения. Ум Персиваля и его страхи за собственную жизнь отвернули его от губительных размышлений о бесповоротном рабстве жизни. А вот Арахну нет. -Я даже не знаю, что ответить на вопрос «кто такая Арахна?» — она горько усмехнулась. — Веришь? Человек будет человеком, когда он состоит из чего-то. А из чего состою я? Из чужих решений? Из чужих амбиций? Я, Персиваль, не имею политических убеждений и даже хобби. У меня нет семьи, у меня нет любви, у меня нет друзей…больше нет. Да и были бы друзья, если бы не наша общая Коллегия?! У меня нет убеждений — я служу королю, потому что должна ему служить, я верю в Луала, потому что все верят. Арахна приблизилась к решетке так, как только могла. -Персиваль, я не умею выбирать. -Есть долг, который ведет нашу жизнь. Ты — законник, а значит… -Я не хочу! — перебила она яростно. — Я не хочу. И не хотела! Понимаешь ты это? И уже тише добавила: -Я знаю, что не хочу той жизни, что у меня сложилась, но я даже не могу представить, какой вообще хочу. Кем бы я была? Чего бы я желала? Я ничего не хочу. Я молода, но я не чувствую молодости. Я поломана и устала. Она повернулась к решетке спиной, оперлась на нее. -Твоя жизнь закончится, — жестко отозвался Персиваль, глядя на опущенные плечи Арахны и всю ее тонкую фигуру, казавшуюся еще тоньше в дурном освещении тюрьмы. — Твоя жизнь закончится очень скоро и очень подло. И никто тебя не вспомнит. Ее не тронули эти слова. -Король, — продолжал Персиваль, — да будут дни его долги, был очень взбешен, когда узнал, что советники тотчас не судили тебя, а сделали перерыв. Их понять можно — испугались, сама знаешь. Но король был в ярости. Он сделал для тебя многое, а ты…зачем ты? -Я спокойно себя чувствую, — ответила Арахна, глядя в равнодушную треснувшую стену перед собой, — веришь? -У тебя нет и шанса на жизнь! -Пусть. -Тебя казнят как заговорщицу против Маары, Луала и короля! -Хорошо. -Арахана, я не шучу! Повернись ко мне, я не хочу говорить с твоей спиной! Она покорно повернулась. Ее лицо застыло равнодушной белой маской. Персиваль понял, и понял давно, что она не боится смерти. Больше не боится. -Дура! — выплюнул Персиваль в ярости и, не делая больше никакой попытки к разговору, повернулся и быстро зашагал по коридору. Стража слепо смотрела ему вслед, такая же равнодушная, как и Арахна. Арахна даже не стала прислушиваться к его удаляющимся шагам и прилегла на жесткое ложе, сбитое из дерева и прикрытое тонким тюфяком. В камере было холодно и сыро, Арахна знала, что у многих заключенных здесь начинается отвратительный кашель от долгого сидения, но ей было действительно всё равно. До кашля она бы не дожила — это очевидно, а что касается холода и сырости — Арахна их почти не чувствовала. Она легла на ложе и прикрыла глаза, наслаждаясь полной темнотой. Ей не пришлось даже лгать Персивалю — она не жалела ни о чем и почти что приветствовала свою участь. Казнь ее не пугала, а виделась освобождением, и оставалось только одно — последнее — дождаться. А вот Персиваль не чувствовал никакого освобождения или спокойствия. Он дошел до другого тюремного коридора, и снова стража не стала препятствовать его приближению к другой камере. Этот заключенный, однако, ждал Персиваля и в этом ожидании исходил весь жалкий тюремный свой закуток вдоль и поперек на сотни раз. -Ну? — спросил заключенный, увидев Персиваля. — Как она? Что говорит? Что будет? -Мальт, ее казнят. Она спокойна и равнодушна. Кажется, даже умиротворенная, — ответил Персиваль, вглядываясь в заострившиеся черты Мальта, который и занимал эту, привлекшую визит Персиваля, камеру. -Неужели… -Да, сделать ничего нельзя, — опередил Персиваль, — ты же сам слышал, что она сказала! Такое не простят. Не забудут. Ей вменят в вину то, что вменили тебе. -Я обязан был спросить, — заметил Мальт извиняющимся тоном и вдруг взглянул на Персиваля растерянно. — И что теперь будет? -А ничего! — яростно отозвался Персиваль. — Ничего уже не будет! Ни для тебя, ни для твоей Арахны. Достали вы меня оба. Надоели! Казнят вас и делу конец. -Казнят…- повторил Мальт как зачарованный, а потом вдруг взбесился. — Ты! Ты обещал мне, что она сдержится! Ты обещал, что позаботишься о ней! Ты — ублюдок… -Не ори! — Персиваль прислонился лбом со своей, свободной стороны к решетке Мальта, и Мальт, услышав этот призыв, подкрепленный видимым бессилием Персиваля, присмирел и осекся. — Не ори, Мальт, во имя Девяти! Я обещал, что постараюсь оградить ее от бед. Ее и твоего сына. Но она не хочет быть спасенной и вряд ли бы хотела. Свободна она! Знает, что это ее выбор! Персиваль оторвался с видимым усилием от клетки — она приятно холодила своим металлом разгоряченный его лоб, и продолжил, глядя в глаза Мальту: -Говорит, что выбора ей не давали, что убеждений у нее нет, и что ей уже хочется сгинуть и не возвращаться никогда! Мальт прикрыл глаза, пытаясь справиться со своими чувствами. На него навалилось слишком многое за очень короткий срок, и Арахна — как одно из самых сильный и ярких пятен его сероватой и пыльной жизни, вызывала в нем разные чувства. Он страшился ее, потому что привязался. Он хотел быть рядом с нею и боялся, что это соседство сделает Арахну в глазах всех будущих судей его сообщницей… Но она оказалась осуждена, хоть Мальт и пытался оградить ее от этого. Не выдержала. Такая молодая, и так бесславно уйдет! Несчастная девчонка, родившаяся не в той семье и попавшая не в ту Коллегию. даже не по своей воле! Персиваль внимательно наблюдал за лицом Мальта. Он хорошо его знал и видел, как тот пытается справиться с собою, но черты, искажающиеся от сдерживаемой боли и ржавых крючьев тоски, выдавали с головой «бюрократическую сволочь». Мальту потребовалось еще около двух минут, чтобы овладеть собой, затем он раскрыл глаза и коротко спросил: -Побег? -Я думал об этом, — признал Персиваль, — но я не думаю, что это будет спасением. Она не хочет жить. Она упивается своим положением, находя его единственно верным. И к тому же, Мальт… я не стану рисковать для нее. Да, мне жаль Арахну, но я не собираюсь устраивать побег преступнице из советников. Я не хочу для нее такого конца, но своя шкура мне куда дороже. Попытайся презирать меня — может быть, получится. Мальт попытался. Взметнул на Персиваля презрительный взгляд, но тут же опустил голову: в словах Персиваля был смысл, и не было никакого намека, никакого крючка, чтобы зацепиться и вывернуть всё наизнанку. Об этом Персиваль позаботился — слишком хорошо знал Мальта. Мальт кивнул, принимая слова его к сведению, и спросил только: -Мой сын… -Он, в отличие от некоторых, выступлений в зале Трибунала не дает! — ответил Персиваль. — Не переживай. Здесь все в силе. -На тебя одного надеюсь, — признал Мальт, — хоть ты и был мне всегда отвратителен. -Взаимно, — не стал скрывать Персиваль и пошел прочь, в сторону свободы, дальше от тюремных коридоров. Ни ему, ни Мальту не удалось бы найти лучших слов друг для друга, но они прекрасно поняли, кто и чего не сказал, но очень бы хотел, и даже решился бы, если бы оказался чуть уступчивее. Между тем Арахну привели в зал допроса. Арахна усмехнулась — еще недавно она сама здесь убеждала всяких Гарсиа и Медера подписать признание в вине. Теперь, очевидно, это предложить должны были ей. На удивление (легкое и отдаленно, как и все теперь ее чувства), — напротив нее, на место, принадлежащее обычно Арахне, сел Скарон. -Надеюсь, вы не против, — издевательски начал он. — Дело, на самом деле, роковое и страшное. Его величество, да будут дни его долги, желал, чтобы над Мальтом провели суд члены королевского совета. Но вы тоже советница и сознались как раз на слушании Мальта, так что… давайте дадим отдых вашему несчастному Персивалю, у которого оказались такие дурные друзья, и побеседуем? Арахна пожала плечами. Ей было все равно, кто будет заниматься ее делом. Пусть Скарон, если так ему хочется. Хорошо! -Объясните мне, — попросил Скарон, недовольный ее молчанием и равнодушием (сам он вызвался, чтобы понаблюдать бурю эмоций, ту самую кипящую силу, которую давно уже не мог пробудить в себе, потому что испробовал и пережил уже решительно все, что мог только испытать и пережить), — как среди трех ведущих законников Маары — двое оказались преступниками? -Так же, как и среди первого состава советников короля Мираса, да будут дни его долги, очень многие оказались преступниками, — равнодушно отозвалась Арахна. -А если серьезно? — спросил Скарон, — почему и вы, и Мальт? Может быть, только Мальт, а вы его покрываете? Или еще и Персиваль? -За Персиваля не знаю, — не стала отпираться Арахна. — А я виновная, да. Убивала, а не судила, когда надо бы было. Подделывала протоколы. А еще — отреклась от прежнего короля, то есть предала закон, которому должна была бы служить. -Все предали! — заметил испытующе Скарон. -Я заранее, — равнодушно отозвалась Арахна. — Король Мирас, да будут дни его долги, еще не взошел на трон, а я уже служила ему. -И за это он вас казнит? — этот вопрос был неожиданным. Арахна, приготовившаяся уже ьк самым беспощадным и заковыристым вопросам, суть которых была одна — заставить ее подписать полное признание во всех преступлениях, осеклась. Ловушка? Любопытство? Как ответить? Можно ли ухудшить свое положение, если сказать правду? Да и нужна ли эта правда? -Вы бы поосторожнее, — Арахна нашла ответ и с облегчением выдохнула, — с такими вопросами, Скарон, а не то окажетесь соседом моим и Мальта! -Отвечайте! — промолвил Скарон, не отреагировав на ее замечание. -Его величество казнит меня, потому что я виновна, — Арахна не отступала от того, что собиралась говорить. — Обвинен Мвальт, значит, обвинена и я. -А Персиваль? -За него не знаю. Может быть, в его биографии тоже есть темные места, но он пришел на службу к королю Мирасу чуть позже, чем я. Тогда, когда следовало прийти. Присягнул и служил. Нареканий у меня к нему, как к члену Трибунала нет. -Тогда — следующий вопрос. Мог ли Мальт, по вашему мнению, убить советницу Эмму? -Мое мнение ничего не значит, — возразила Арахна. — Мое дело — это обвинение меня. Я не занимаюсь обвинением или защитой Мальта. Все, что я могла сказать на его счет, я уже сказала. -Но от ваших показаний может многое измениться, — попытался надавить Скарон. -Верно, — кивнула Арахна, — поэтому я молчу, и буду молчать насчет Мальта. В конце концов, вы пришли допросить меня. -Резонно! — Скарон начинал скучать. Он пришел за эмоциями, за страхом, за переживаниями, а она сидела как кукла, равнодушная и к своей участи и к участи своего ближнего. И совершенно, похоже, не пыталась бороться за собственную же жизнь. — Арахна, когда вы изменили прежнему королю, присягнув королю Мирасу, да будут дни его долги? Арахна задумалась. Точного дня их встречи она вспомнить не могла, как и того, как Мальт уговорил ее следовать с ним. это были странные дни, полные первых и самых страшных от этого потерь. К тому же, Мальт как-то все так обставлял, что они постоянно виделись, постоянно разговаривали, и Арахна уже не могла бы сказать даже самой себе, когда именно она помогала Мальту в делах переворота. Но Скарон ждал ответа и Арахна неуверенно отозвалась: -Мне кажется, что за пару недель до ночи бойни. -Что вас сподвигло на предательство? — Скарон откровенно скучал. Ему было лень спрашивать, да и ответы не захватывали его уставшее и изможденное воображение. Арахна снова задумалась. Что сподвигло? А ведь на самом деле — что? То, что она вдруг начала понимать, что пока её Коллегия живет на казенном довольствии, народ страдает? Так плевать — нет? Мальт толкнул? А где она сама была? Какая сила повела ее? Некоторых вел страх, некоторых безысходность, а других — идея. А она? -Я что, задаю слишком сложные вопросы? — Скарон терял терпение. -Я не знаю, что мне ответить, — честно сказала Арахна. — Так получилось. То есть, я служила прежнему королю и была палачом на этой службе. Одним из четырех. А потом как-то…ну вот как-то так. Скарон посмотрел на нее очень внимательно, поборол в себе желание высказаться по поводу ее интеллектуальных способностей и спросил: -Были ли какие-то причины у вас ненавидеть или предавать короля прежнего? -Кажется, не было, — Арахна пожала плечами. — Я получала жалование… ну, знаете — жалование палачей? Немного, но всю одежду и пищу мы получали от казны, так что — вполне неплохо. К тому же, доплаты, выходные… Увидев брезгливое выражение на лице Скарона, Арахна решила уточнить: -У меня не было причин к ненависти или предательству прежнего короля. -Это будет сложнее, чем я думал! — пожаловался Скарон. — Зачем тогда вы пошли за королем Мирасом? Почему не остались верной своему долгу? -Ну…- Арахна снова пожала плечами. Она чувствовала себя дурой, но объяснить внятно Скарону, что она не хотела, да и вообще — это все начали ее родители, погибшие когда-то за Мираса и заслужившие этим его признательность, Арахна не имела никакого желания. -Что «ну»? — спросил Скарон. — Я спрашиваю мотив ваших поступков! -Скарон, — позвала Арахна неуверенно, — давайте поступим так…меня казнят, я это прекрасно понимаю, и чтобы я не отнимала ваше время, и не тратила ваши нервы — я готова написать признание в том, что разлагала Маару, что готовила заговор против трона, предала прежнюю власть из-за своих амбиций… Баронет Скарон слушал ее внимательно. Он видел усталость Арахны и абсолютное спокойствие в ней и понимал все больше, что мотивов ее деяний не следовало искать там, где это казалось бы логичным. Амбициями Арахна не обладала, власти не искала, до денег жадной не была. Тогда что? Какие дорогие привели все дело Арахны к тому, что она застряла теперь навсегда в плену истории как очередная предательница из числа советников мудрого и славного короля Мираса, да будут дни его долги? -Я напишу, — повторила Арахна. — Позвольте мне написать и я сделаю это. Не мучайте меня этими протоколами. Признание позволит вынести приговор. -В вашем случае приговор может быть лишь один. Если будет признание, вам не будет дано никакого слушания и никакого заседания. И даже возможности защититься, — напомнил Скарон. — Вы это понимаете? -Я стояла во главе Трибунала, — напомнила Арахна и даже слегка улыбнулась — лишь краешком губ, но это была настоящая улыбка, из числа тех, которые так редко в последний год посещали ее лицо. — Я создала этот алгоритм работы с преступниками. -Я не знаю, что сказать, — признался баронет Скарон, — я в затруднительном положении! -Дайте мне перо и бумагу, — попросила Арахна, — и я напишу признание обо всех своих злодеяниях. Скарон мог не присутствовать при этом написании, но все-таки остался тихим наблюдателем, когда Арахне подали перо и бумагу. И здесь он получил, наконец, то, чего ему не хватало: эмоции. Арахна не могла больше выражать их в своих словах, но когда она писала, черты ее лица менялись очень быстро от переживаемого нервного напряжения. Она погружалась в волнение и в ярость, понимая, как глупо выглядит ее признание; оказывалась в меланхолии и в тоске, стоило ей отвлечься от письма и задуматься, перечитывая, о своем прошлом. Арахна была молода, но очень устала от жизни и сваленного на нее испытания, когда приходилось подминать свою природу и вложенные в нее Регаром установки о том, что палач не судит, не убивает. Он карает по закону и казнит по нему же. Раньше Арахна не выносила приговоры, не обличала, не лгала, не подделывала, не занималась подпиской под признаниями. Она не творила подлог и мошенничество, а просто выполняла свой долг и казнила. Но вот — с самого начала смуты, а если честно, то еще за день до нее, ей пришлось нарушить все, что так любовно и кропотливо закладывал Регар, и все для одной единственной цели — для жизни. Но жизнь оказалась всего лишь выживанием и истощила Арахну. И теперь никакая сила не могла уже вернуть ее в прежний мир. Да и не было теперь этого прежнего мира. Скарон жадно вглядывался в лицо Арахны, запоминал пульсирующую жизнь в ней и пытался примерить это на себя — для него самого находилось все меньше и меньше вещей, которые могли бы его хоть как-нибудь тронуть. Она писала почти четверть часа, сломала в волнении три пера и испачкала пальцы в чернилах, но зато, исписав четыре листа бумаги, подняла мгновенно потухший и равнодушный взгляд на Скарона и бесцветно промолвила: -Всё. -Всё? — Скарон принял листы, заботливо ею же пронумерованные (Арахна столкнулась по долгу службы с полным беспорядком в признаниях и поняла на своем опыте, как тяжело разбирать признания и протоколы, где непонятно, какой лист за каким идет), и принялся проглядывать их. Арахна не спорила и не торопила — ждала. Хотя последние ее силы и пошли на это эмоциональное признание во всем подряд, и она хотела только упасть и забыться, Арахна не торопила Скарона и не просилась в камеру, лишь тихо сидела и смотрела в столешницу, даже не замечая ее… -Итак, — Скарон отложил бумаги и совсем иначе взглянул на Арахну, — ты всерьез признаешься в том, что творила заговор против Маары, ее трона, ее народа и власти Луала и Девяти Рыцарей? В том, что участвовала в шантаже и подлоге безвинно осужденных преступников, лишь бы прикрыть от Трибунала и закона истину? У Арахны пересохло в горле и слова не слушались, поэтому она не поднимая головы, кивнула. -И ты осознаешь все это? Все написанное? — Скарон взглянул на последний лист, где Арахна поставила дату и поставила свой росчерк. — Признаешь, что не была напугана или вынуждена каким-нибудь образом написать все это, а сделала сама? Арахна повторно кивнула. -Ну, знаешь! — Скарон не нашел, что сказать и принялся убирать исписанные ею листы в папку, — вы, конечно, все законники не от мира сего, да простит меня Луал за такую фразу, но даже среди ненормальных, ты, Арахна, поражаешь меня! Хотя бы попытаться-то могла защититься! Да и не высунулась бы…далось тебе это слушание? Дался тебе этот Мальт? Арахна заставила себя взглянуть на Скарона и без труда поймала его взгляд, открыла рот, чтобы обрушиться, но передумала и поспешно закрыла его, не испытывая никакого желания объясняться или говорить. Скарон был для нее никем. Даже меньше того — он оставался живым никем, потому что себя Арахна уже видела на эшафоте и не сомневалась в скором окончании своего дела. Скарон ожидал от нее другой реакции, и, увидев, что Арахна передумала говорить, даже расстроился и разочарованно вздохнул: -Дела-а! ну, Арахна, есть ли у вас ко мне какие-то вопросы? Арахна покачала головой: какие уж тут могли бы быть вопросы? К чему? Зачем? О чем? О том ли, что ее положение решенное? Так она это прекрасно знает. О том, что она совершает ошибку? Что ж, и это возможно, но нечего уже исправлять, пора заняться искуплением, и, может быть, Луал, встретив ее на пороге своих вечных чертогов, проявит в ответ на ее искупление милосердие. А может быть и нет… -Тогда вас сейчас уведут в вашу камеру, — кивнул Скарон и поднялся с места. Он уже был у дверей, когда вдруг обернулся и тихо промолвил, не удержавшись по натуре своей от мелкого позерства. — .- «Народ знает лучше, чем далекие короли, как собой управлять. Лучше министров знает он свои потребности, и лучше поставленных советников ведает свои провалы, а что важнее — мнение…» Арахна быстро взглянула на него. Эти строки цитировал Медер — казненный высший жрец Маары, а до этого их написал Ольсен… Значит ли это, что Скарон…да это ничего другого и не может значить! Арахна вскочила, растеряв свое равнодушие: -вы?.. вы из этих?! Из этих?! -Всюду эти, всюду те! — фыркнул Скарон и махнул ей рукой, — пока, Арахна. Она еще стояла ошеломленная и сбитая с толку баронетом, когда вошла стража, чтобы вести ее обратно в камеру, а Скарон уже был далеко в коридорах. В его руках было признание Арахны, а у него самого от ее шока и эмоционального выплеска во время написания бумаг, настроение сделалось прекрасным.