Гипервентиляция

***

Когда Чимин получил приглашение на вечеринку в семейном загородном доме Хосока и Тэхена, он колебался. Сердце отчаянно ныло, и каждая клетка тела рвалась туда, словно только там он обретет покой. Мозг же уверял, что это неправильно — там наверняка будет Юнги, а Чимин еще не готов встретиться с ним лицом к лицу. Он был уверен, что расклеится в ту же секунду, как посмотрит ему в глаза. Вынести этого он не мог. К тому же ему было до ужаса стыдно перед Тэхеном, которого игнорировал уже несколько недель. Однако Чимин устал от боли и хотел получить ответы. Чем скорее, тем лучше. Может, Юнги будет проще отпустить, если сказать ему об этом прямо, не прятаться и не замалчивать боль? Чимин не знал, и это пугало. Неизвестность выворачивала его наизнанку. Он не понимал, что хуже: позволить себе тихо уйти из жизни Юнги, словно его и не было вовсе, или столкнуться с ним прямо, рискуя быть раздавленным в ту же секунду, как произнесет слова прощания. Одна черта в Чимине говорила о нем больше, чем все остальные вместе взятые — он всегда шел на поводу у эмоций. Ему всегда было трудно пересилить то, что велело сердце. Может, именно поэтому он сейчас стоит перед зеркалом и пристально смотрит на свое отражение. Черты лица стали острее, вид — болезненным. Он не хочет появляться перед друзьями в таком состоянии, но избегать их больше не намерен. Поэтому наносит розовый блеск на губы, надеясь, что он хоть чуть-чуть скроет следы усталости. — Куда ты собрался на ночь глядя? — Джисон подозрительно оглядывает его с ног до головы, прищурившись. Чимином овладевает страх. Он точно не может сказать правду, иначе никуда не пойдет. Решает придумать находчивую ложь: — Тетя внезапно приехала в Сеул, мне нужно ее встретить и побыть с ней дома, иначе она будет волноваться, — выпалил он на одном дыхании. — В таком виде? — А что не так с моим видом? Тебе же всегда нравился этот блеск. — Сотри. — Но это же всего лишь блеск. Что в этом такого? — Чимин почувствовал укол обиды. — Ты меня не расслышал? Я сказал — сотри. — Джисон явно начинал закипать. Чтобы не усугублять ситуацию, Чимин послушно стер блеск с губ и миролюбиво улыбнулся. Джисон на улыбку не ответил — он хмурился и думал о чем-то непривычно для него серьезном.

***

Чимин едва дышал от волнения. Он теребил пачку сигарет в кармане джинс, пытаясь успокоиться. Дверь в дом была широко открыта. Изнутри громко лилась музыка, доносился смех и десятки разговоров, сливавшихся в один шумный поток. Чимин глубоко вдохнул, набрался смелости и зашел в дом, дрожа всем телом. В переполненном незнакомыми людьми коридоре было душно. От недостатка воздуха и паники у Чимина закружилась голова, но он упрямо шел вперед, словно хотел что-то себе доказать. «Я смогу положить этому конец, я сделаю это ради себя», — думал Чимин, пробираясь через толпу. Кто-то сунул ему бумажный стакан со спиртным. Чимин, словно в наваждении, отпил из него, не раздумывая. Стало легче. Он пил еще, будто так мог унять тревогу, поселившуюся в груди и не желавшую уходить. — Чимин! Ни с места! — Чимин вздрогнул. Тэхен чуть ли не подлетел к нему, расталкивая всех на своем пути. Он остановился в двух шагах, изучающе оглядел его с ног до головы и… замолчал. Не произнеся ни слова, сократил ничтожное расстояние между ними и обнял — так крепко, что, казалось, хрустнули ребра. — Чимин, ты так сильно нас напугал, — выдохнул он. — Я не думал, что ты придешь сюда, говорил Хосоку, что это плохая идея, но он оказался прав. Ты не представляешь, как я рад! Юнги тоже здесь, он так надеялся, что ты будешь. Он больше всех переживает и… — Тэхен, — Чимин не дал ему договорить. Он посмотрел другу прямо в глаза, и тот понял: Чимин пришел не для того, чтобы вернуть все, как было. — Я хочу попросить у тебя прощения. Знаю, что сделал всем больно своим исчезновением, но я просто не мог справиться иначе. — Я твой лучший друг, Чимин. — Это было больше, чем «Я тебя понимаю». В этом Тэхен нравился людям больше всего — он никогда не хотел, чтобы они чувствовали себя виноватыми, даже если это было оправданно. — Я должен найти Юнги, сказать, что все кончено. Теперь, когда Чимин сказал это вслух, ему вдруг стало невыносимо холодно и страшно. Вот так просто отпускать человека, который заменил ему кислород, оказалось больнее, чем он мог представить. Но он должен был это сделать. Хотя бы ради себя. Хотя бы в этот раз.

***

Чимин не помнил, сколько выпил алкоголя и сколько выкурил сигарет. Он не слышал музыку, голова болела так сильно, что казалось, вот-вот взорвется. Из окна дул прохладный ветер, но он не помогал. Было все так же душно. Чимин сидел на полу в спальне. Слезы высохли. Душа, казалось, тоже. Он так и не смог подойти к Юнги, наблюдал за ним со стороны. Конечно, тот был здесь. И все же Чимин не хотел столкнуться с ним так. Юнги не выглядел несчастным. Напротив, он мило беседовал с группой парней и девушек, улыбался им и вовсе не казался раздавленным. Чимину вдруг стало ужасно стыдно, что он мог предположить: Юнги без него плохо, страдает так же сильно. На деле же все оказалось наоборот. Юнги дела не было до Чимина. А Чимин был глупцом, если думал, что может быть иначе. Юнги захлопнул дверь в просторную комнату, внутренне вздрогнув от громкого звука. Музыка из гостиной эхом отражалась от стен, звучала приглушенно. Всеобщее веселье, громкий смех знакомых и их беззаботная юность казались Юнги чем-то далеким, не имеющим к нему отношения, неестественным. Но реальность ощущалась здесь — на кончиках пальцев, невесомо и едва заметно. В комнате пахло едким сигаретным дымом, сладким, очень знакомым парфюмом и отчаянием. Открытое настежь окно не спасало — смесь ароматов въедалась под кожу, в легкие. В полутьме Юнги разглядел до боли знакомый силуэт и с облегчением выдохнул: он наконец нашел Чимина. Тот сидел на полу, широко расставив ноги, докуривал сигарету. В пепельнице рядом дымились, медленно дотлевая, пять окурков. Юнги охватило болезненное беспокойство в груди, внутренности сжало от осознания: Чимин снова курит. То ли из-за астмы, то ли от мыслей, сдавливающих череп, ему стало невыносимо жарко. Дыхание тяжелело, казалось, вот-вот остановится. Страшно до жути, но Юнги терпел. Сейчас не время для слабости. Он сжал ладони в кулаки и старался лишний раз не дышать. Он застыл на месте, не решаясь подойти ближе. Несколько секунд пронзительно смотрел на Чимина, жадно ловя взглядом каждый его вдох. Изучал его всего — без остатка. Скользил взглядом по истерзанной засосами шее, ключицам, просвечивающим сквозь тонкую ткань футболки, по очертаниям бедер в обтягивающих джинсах. Чимин отлично понимал, что Юнги его открыто разглядывает, запоминает, может быть, боится больше никогда не увидеть. Он позволял ему смотреть и получал от этого больное удовольствие. Смотри, что ты со мной сделал! Смотри, где я оказался! Нравится? Нет? Тогда почему ты позволил этому случиться? Я ведь тебе доверился и любил, до сих пор люблю, но тебе об этом никогда не скажу. Потому что я слабый и жалкий, и тебе никогда не буду нужен. Я никому не нужен. Даже себе. Юнги не мог ответить ни на один из этих мысленных вопросов, режущих без ножа. Он понуро опустил голову, едва держась на ногах — смесь ароматов все сильнее въедалась в него, раздражая слизистую и сжимая легкие. А Чимину почему-то стало настолько хорошо, что он улыбнулся — как улыбаются те, кому терять нечего: безумно, пусто, болезненно кусая губы почти до крови. А дальше что? Когда Юнги шел сюда, полный решимости вернуть Чимина, он не представлял, что скажет. Теперь стоял перед ним, глупо моргая, не зная, куда деться. Но совершенно внезапно даже для себя Чимин выдал такое, за что ему непременно станет стыдно утром, но хуже быть уже не могло: — Ты случайно не воздух? Он сказал это лениво, почти нехотя, будто через силу. Голос охрип от слез и сигарет. Чимин смотрел на Юнги снизу вверх, с трудом хватая ртом воздух. Сделал глубокую затяжку, глядя на него с вызовом. Измученно прикрыл веки — голова вот-вот взорвется от боли. В висках пульсировало, думать было тяжело. Усталость, копившаяся неделями и отпечатавшаяся в синяках под глазами, давала о себе знать только сейчас. Он вдруг понял, что не в силах встать и уйти, гордо задрав подбородок, как делал всегда. От одной мысли, что придется снова сбегать, его бросало в дрожь, в груди все противно сжималось. Он не мог. Потому что как бы Чимин себя ни убеждал, на подкорке сознания он понимал: скучает по Юнги непозволительно сильно и сам себя за это презирает. Ему хотелось выть от мысли, что он не может прикоснуться к Юнги как раньше, не может ощутить его тепло. Почему все стало так сложно? Неужели виноват он сам? Юнги не успел подумать о словах Чимина, как начал кашлять от нехватки кислорода. Легкие сжались от внезапной боли, он задыхался от дыма, но изо всех сил старался унять кашель. Юнги боялся позорно упасть перед Чимином, лишившись возможности поговорить. Если бы он не мучился от приступа, то увидел бы, как Чимин поспешно тушит сигарету о пепельницу, обеспокоенно глядя на него. Однако, когда кашель прекратился, Чимин мгновенно вернул лицу привычное равнодушно-ленивое выражение. Он сразу запил сигарету ванильной колой. Наверное, она была ледяной — он всегда такую пил. Юнги успокоился. Медленно и болезненно сердце начало биться в правильном ритме. «Все обошлось». Чимин слишком устал от всего. Ему хотелось одного — тишины. Но не той, что висела между ними сейчас — в ней было что-то неправильное. Хотелось, как раньше, прийти домой к Юнги поздно вечером, до утра говорить обо всем и ощущать чужое тепло в каждом жесте. — Тогда почему сейчас тебя так не хватает? Чимин был пьян и очень обижен на Юнги, так что это не имело значения. Он убеждал себя, что трезвым ни за что не опустился бы до таких глупостей. Но, по правде, он был не настолько пьян, чтобы не соображать. Он вполне понимал, о чем говорил, и отвечал за свои слова, хоть и пытался это отрицать. Непонятно было только, зачем он обманывал себя и попутно пытался обмануть Юнги. Чимин сидел на холодном паркете, прямо в центре просторной спальни. Спина опиралась на стену с уродливыми обоями, которые сейчас почему-то бесили самим фактом своего существования. Он смотрел стеклянным взглядом сквозь Юнги, отчаянно делая вид, что ему не больно. Но не получалось. Юнги всегда все понимал, этот раз не стал исключением. На слова Чимина он едва заметно улыбнулся уголками губ, а сам выдохнул с облегчением: похоже, он тоже скучал. И сигаретный дым вдруг перестал давить на легкие. Когда Юнги сделал шаг вперед, Чимин напрягся всем телом, попытался отползти назад, но не вышло — сзади была стена. Юнги тем временем сел рядом с ним на холодный паркет, но не ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Подсесть еще ближе не хватало смелости — он понимал, что не заслужил даже дышать с Чимин одним воздухом, не то что упиваться тем, что он был рядом. — Я идиот, — прозвучало у Юнги так жалобно, что Чимин невольно вздрогнул от тона, пробивавшего прямо в душу. Но смотреть на парня он не торопился. Знал: если увидит его так близко — не выдержит, захлебнется чувствами. — Ты идиот, — в подтверждение Чимин кивнул сам себе, будто убеждаясь в своей правоте. — Я давно понял, что, спасая других, я, по правде, спасаю только себя. Мне всегда становилось легче от одной мысли, что помогаю людям. Его слова ударили под дых. Чимину захотелось закрыть уши и перестать слушать, потому что было невыносимо. Больно. Но Чимин не попросил его замолчать, не ушел, захлопнув дверь. Он решил остаться. Его гордость осталась гнить во вчерашнем дне. Он собственноручно калечил ее, тушил о нее сигареты, смеялся над ней, потому что, как оказалось, толку в ней не было. Юнги, понимая, что Чимин позволяет ему объясниться, продолжил, осторожно подбирая слова: — В детстве я держался за брата: понимал, что не имею права опустить руки, пока он маленький. Потом Югем вырос, они с мамой переехали в Тэгу, отец больше не появлялся. Когда мне стало не от кого его защищать, я почувствовал невыносимую пустоту. Казалось, что от меня ничего не осталось. Поэтому каждый вечер я выходил из дома в одном свитере и гулял в одиночестве, пока ноги не переставали держать. Чимин замер, перестал дышать: боялся отвлечь Юнги и упустить что-то важное. Сейчас он чувствовал себя так близко к нему, что хотелось плакать. Юнги делился самым сокровенным, о чем никогда никому не рассказывал. — А потом появился ты, и я снова обрел смысл. Когда увидел тебя в парке в первый раз, сразу понял, что без тебя не смогу. А когда ты появился у Хосока, я даже в судьбу поверил и понял: не отпущу больше. Даже если ты захочешь — не смогу. Этот мир не был для Юнги; он чувствовал себя в нем вечно чужим. Он с детства боролся за нормальную, счастливую жизнь, которая многим доставалась просто так. Чимин знал: сейчас он видит Юнги насквозь — всего, без остатка. Между ними не было пропасти. Казалось, они стоят друг перед другом совершенно голые, обнажив души. Чимин резко встал, посмотрел Юнги прямо в глаза — без тени холода и равнодушия. В его взгляде читалось вселенское облегчение и тепло, переполнявшее его до краев. Больше не будет недосказанности, лжи и пустых обид. Чимин больше не хотел быть гордым. Он вмиг сократил смехотворно малое расстояние между ними и поцеловал Юнги в губы — глубоко и влажно. Оказывается, это всегда было так просто. Только Чимин все усложнял, искренне веря, что поступает правильно. Наверное, Юнги чувствовал на языке отвратительный вкус сигарет, но, судя по тому, как отчаянно он вжимал Чимина в стену, это волновало его в последнюю очередь. Теперь все будет хорошо. Чимин это знал точно. — Я так сильно скучал по тебе, — прошептал Юнги ему в губы, не отпуская ни на секунду и сжимая так сильно, что у Чимина потемнело в глазах. Чимин дал себе волю — он заплакал. Впервые с того злополучного дня, когда увидел красную помаду Виен на его губах, он не сдерживался — схватил Юнги за запястья так крепко, что на них точно останутся следы от пальцев. И вся боль, заполнявшая его до краев, постепенно уходила. Юнги забирал ее себе, не позволяя Чимину справляться с ней в одиночку. Ему и не придется. Отныне он своего не отпустит. И внезапно все показалось таким бессмысленным: мучительная разлука из-за недопонимания, отстранение Чимина из-за страха что-то сделать со своими мыслями. Важен был только этот момент — здесь и сейчас. В этой комнате, пропахшей сигаретным дымом, отчаянием и надеждой. На душе стало так легко, словно и не было тех бесконечно болезненных дней, когда Чимин думал, что не дождется рассвета. Чимин улыбался так искренне и нежно, что становилось ясно: отныне все будет хорошо. Они вырвали свое счастье зубами и точно больше не отпустят. Как сказал Юнги: даже если захотят — не смогут.

***

Год спустя.

Чимин чувствовал себя самым счастливым человеком на планете: он помирился с друзьями, окончательно оборвал все связи с Джисоном и его компанией и наконец обрел себя. В этом он видел огромную заслугу Юнги — они шли к этому медленно, шаг за шагом преодолевая препятствия. Было сложно, но справились. По-другому и быть не могло. Чимин не видел жизни без Юнги. Поначалу это пугало, однако сейчас он понимал: все сложилось так, как должно было. Виен, как оказалось, уехала обратно в Пусан почти сразу после того, как поцеловала Юнги. Она еще некоторое время старалась расположить его к себе, но он был непреклонен: дошло даже до ссоры на улице. Виен поняла, что без Юнги в Сеуле ее ничего не держит, собрала вещи и следующим утром села в автобус с билетом в один конец. Чимин не держал на нее зла. Со временем он понял, что Виен была таким же напуганным и потерянным человеком, как и он сам. Их горе было лишь в том, что они нашли счастье в одном человеке. Оставалась лишь одна вещь, которая волновала его каждый день с момента получения — коробка от мамы, пылившаяся весь год под кроватью. Все это время он не мог заставить себя открыть ее и просмотреть содержимое. Его крепко держал страх. Он всю жизнь цеплялся за крупицы информации о матери, неумело складывая их в голове, как мозаику, чтобы хоть чуть-чуть понять ее. А теперь все, что нужно было знать о ней, лежало в коробке. Он мог получить ответы на вопросы, мучившие его долгими бессонными ночами. Однако Чимин долго не решался, боясь, что хрупкий образ его матери, годами складывавшийся в сознании из слов других людей и догадок, вдруг исчезнет и он потеряет ее навсегда — этого он допустить не хотел. Сейчас Чимин чувствовал, что готов. Не потому что прошло время и рана затянулась, — нет. Он осознал, что не сможет обрести настоящее счастье, если будет цепляться за прошлое, держащее его мертвой хваткой. А вырваться можно было только одним путем — ударить и бежать, не оглядываясь, не поддаваясь слабости замереть. Именно это он и собирался сделать. Сердце стучало так сильно, словно вот-вот проломит кости. Было почти физически больно и до жути страшно. Но кому не бывает страшно? Чимин должен был сделать это ради себя, а не ради матери. Эта мысль придала решимости — он резко открыл коробку и зачем-то прикрыл глаза, будто из нее должно вырваться чудовище. Но ничего не произошло. Опасливо заглянув внутрь, он смягчился. Первое, что он увидел, — фотографию молодой Джиен, улыбавшейся во все тридцать два зуба так широко, словно сердце вот-вот лопнет от радости. «Я так на нее похож», — подумал Чимин, узнавая в улыбке себя, в глазах — свое отражение. Он еще никогда не чувствовал такой связи с матерью. Это была не любовь — слишком поздно, слишком много воды утекло. Они разделяли общую тоску, невидимой нитью соединявшую их души. Чимин скорбел о том, что никогда не знал маму такой, какой она видела себя . Джиен сожалела о том, что не смогла стать настоящей матерью для родного сына. На другой фотографии они стояли вдвоем. Джиен все так же радостно улыбалась рядом с его отцом, обняв его за плечи. На подкорке сознания мелькнула мысль: он никогда не видел папу таким счастливым. Его вид дышал умиротворением. Под фотографией лежало пожелтевшее от времени письмо о поступлении в медицинский университет. Джиен так и не смогла пойти учиться. Она оставила мечту. Чимин заметил скомканные дневниковые страницы. «Мама узнала, что я беременна. Я сказала ей, что не хочу этого ребенка, что он — случайность, но она и слушать не хочет. Я не знаю, что делать. Запуталась. Мне так плохо. Почему никто не хочет становиться на мою сторону? Мама сказала, что мне нельзя поступать в университет, что нужно заботиться о ребенке, но я не хочу ни о ком заботиться! Мне всего восемнадцать! Я хочу жить. Но мама не позволит мне решить, что делать дальше». Чимину стало больно. Он сжал лист так сильно, словно был виноват во всех бедах. Он знал, что не был желанным ребенком, но не хотел понимать, что бабушка буквально заставила маму родить его. Он не мог представить, каково это. «У меня все валится из рук, и кажется, что лучше уже не будет. У меня стойкое ощущение, что я потеряла себя. Все волнуются о том, кого еще нет на свете, но никто не спрашивает, что чувствую я. Мне так одиноко». Последнее письмо было мокрым от слез и еще более помятым. Чимин запоздало понял, что оно адресовано ему. «Малыш, мне так жаль. Я сожалею, что обрекаю тебя на жизнь без матери. Ты родился всего пять часов назад, совсем крошечный и очень хорошенький. Когда я впервые взяла тебя на руки и ты закричал у меня на груди, на мгновение я подумала, что смогу стать частью твоей жизни. Но это невозможно. Ты ни в чем не виноват, малыш. В этой больнице я оставлю самую большую и важную часть себя. Пройдут годы, ты вырастешь и станешь прекрасным человеком. Но меня в твоей жизни не будет. Так будет лучше для всех. Люди говорят, что я поступаю эгоистично, но разве это они выносили под сердцем человека, с первой секунды беременности понимая, что им не суждено стать матерью? Я точно знаю, что о тебе хорошо позаботятся. У тебя есть бабушка, тетя, двоюродная сестра и папа. Я не жду, что ты когда-нибудь сможешь меня понять, а уж тем более простить. Я не имею права просить тебя о чем-то, ведь даже имени тебе не дала. Но, малыш, каждую секунду своей жизни, пожалуйста, будь счастлив. Сделай это ради себя. Я в тебя верю». Чимин не сдержался: он плакал, прижимая письмо к груди, словно так мог стать ближе к Джин. Он чувствовал, будто с его плеч упал огромный груз, годами не дававший расправиться. Теперь он был по-настоящему свободен. Его больше ничего не держало. Чимин точно знал, что выполнит просьбу матери. Он обязательно будет счастлив.