Гипервентиляция

Вот отредактированная версия текста, готовая к публикации: --- «Чимин, пожалуйста, возьми трубку. Мы очень переживаем за тебя. Почему ты не отвечаешь? Пожалуйста, позвони нам. Мы ходили к твоему дому, но нам никто не открыл. Похоже, твоя тетя уехала. Чимин, нам с Чонгуком очень страшно за тебя». Тэхен всхлипывает и, кажется, больно прикусывает губу, чтобы остановить рыдания. На этом голосовое сообщение обрывается и начинается новое. «Это Чонгук. Пожалуйста, дай знать, когда будешь дома. Мы очень любим тебя, и нам невыносимо видеть, как ты страдаешь. Ты этого не заслуживаешь, Чимин». На фоне доносится глухой плач Тэхена, который, вероятно, ушел в другую комнату, чтобы не мешать Чонгуку записать сообщение. Чимин нашел в себе силы прочитать сообщения от друзей только спустя неделю молчания. Он знает, что поступает очень плохо по отношению к ним, но ничего не может с собой поделать: от боли, парализовавшей его сознание, ему хочется разодрать себя изнутри. А друзья лишь напоминают ему о том, что он отчаянно пытается стереть из памяти. Чимин понимает: они ищут его, стоят у порога его квартиры, не догадываясь, что оттуда никто не выйдет. Он перебрался к Джисону на некоторое время и не планирует возвращаться ближайшие недели. Тети все равно нет в городе – волноваться за него она не будет. Чимин чувствует себя отвратительным человеком: он причиняет боль людям, которые любят его, отдаляется лишь потому, что его самого оттолкнули и ранили. Неужели они этого заслуживают? Конечно, нет. Но Чимину так больно, что он не способен мыслить логически и думать о других. Все, на что его хватает сейчас, – курить ужасные на вкус сигареты с Джисоном и его друзьями да пить дешевый алкоголь. Сигареты Чимин терпеть не может. Джисона, впрочем, тоже. Однако иррациональная сила тянет его к саморазрушению – он чувствует, что иначе не справится. Не потому что по-другому нельзя, он просто не умеет. В его комнате на столе осталась коробка, которую передала мама. Он не нашел в себе сил открыть ее и посмотреть содержимое. Понимал: это может сломать его окончательно, и духа не хватило. Чимин не готов к новому потрясению и не уверен, что когда-нибудь наберется смелости встретиться с тем, что так отчаянно старалась отогнать от него бабушка. В конце концов, он всего лишь ребенок, так рано потерявший всех, кто был ему дорог. Ждать от него взрослых поступков было бы неправильно, особенно потому, что его так и не успели научить, что такое «быть взрослым». – Чимин вчера творил в клубе что-то невероятное, – парень из их компании напротив жадно ловит его взглядом. Он хищно скалится, когда Джисон толкает его. Чимин слабо улыбается, но улыбка не касается глаз. Он пусто смотрит вперед, на огромную дыру в стене, сквозь которую видно кухню. Ему мерзко находиться здесь, но сейчас он иначе не может. Джисон садится рядом и резко целует его, не церемонясь. Кусает губы до крови, мнет тело под собой, управляет им, как тряпичной куклой. Чимин отвечает на автомате, подавляя приступы отвращения, накатывающие волнами при каждом прикосновении Джисона. С Юнги поцелуи совсем другие. Трепетные и нежные. Он – сплошной контраст: одновременно боится сделать больно, относится к Чимину, как к фарфоровой кукле, и не может им насытиться ни на минуту. С Юнги хочется дышать полной грудью, с Джисоном – сил не хватает даже задохнуться. Чимин отчаянно желает, чтобы Юнги исчез из его мыслей, стерся из памяти, будто и не было тех ночей, когда были только они вдвоем в обшарпанной квартире. Когда пили чай из больших кружек, танцевали посреди комнаты и лежали на полу спальни, считая звездочки на потолке. Но все это было в прошлом – таком близком и далеком одновременно. В настоящем же у Чимина ничего не осталось.