Virhe

      Наверное, он не замечал прежде того, насколько серым является мир вокруг него. И даже попытки его скрасить только ещё больше доказывают то, насколько никчемны эти попытки изменить неоспоримое. Вокруг только душащая пустота с саднящим чувством в горле после добротного алкоголя, но был ли в нём толк, если даже выпивший он все время вспоминал о нем. И самое ужасное чувство в этой всей ситуации это быть не информированным, находиться в подвешенном состоянии. Ему ведь даже похоронка не придет. Погребальная аура царила на кухне без свеч, куда дул назойливый холодный ветер, посвистывая из щелей окна. Было противно. Мог ли он что-то изменить? Мог. Стал ли он? Нет. Его выстроенное на костях и войне существование дороже чего-то настолько переменчивого как чувства. Это называется взрослая жизнь. Почему-то именно сейчас хотелось думать о том, какой он взрослый и умный, особенно по сравнению с русским. Ему было плевать на то, что это не так.       Дверь загрохотала от стука настойчивого почтальона, пока финн, будучи в прострации, игнорировал присутствие чего-либо за пределами его мыслей. Ещё не отремонтированная дверь слетела с петель, а почтальон, увидев неподвижного мужчину, оставил на столе письмо и удалился, попутно извиняясь. Подскочив от неожиданности происходящего, тот подорвался и метнулся к письму. Весточка от него? Уже так быстро? Неужели все было в порядке? Руки дрожали, пока тот распаковывал несчастный конверт, в надежде увидеть уже знакомый почерк. Тот даже не взглянул от кого письмо, ибо настолько был взволнован. Однако перед ним оказалось ни что иное как приглашение на одно из главных событий Финляндии, как страны в целом. Это ежегодное собрание, что состоится через месяц, с определением новых чинов и законов. Расстроившись, тот пошёл ставить дверь обратно. Чинить ее не было ни сил, ни желания. Собравшись с мыслями, тот пошёл в ванную. На раковине лежали ножницы. Те самые, которыми он стриг русского. На самой ванне даже осталось несколько его светлых волос. Всё в этом доме напоминало ему об одном человеке, не значило ли это, что стоит сменить дом? Радио, которое включалось донельзя редко, по каким-то причинам стало необходимо мужчине, и он с каким-то отчаянием переключил на волну с новостями. Возможно, всё, что ему хотелось, это услышать хоть какие-то новости о СССР. Малейший намек на то, что всё происходящее ранее это не иллюзия, не обман и не ошибка. Но новостей не было, всё оставалось по-старому.       Новый день знаменовал возвращение к привычному ритму жизни, а значит, и возвращение на работу. Коль скоро была такая возможность, он узнает от всех и про всё, что происходит там. Конечно, у них был «посредник» на территории Советского Союза, позволяющий сохранить связь, но, по последним данным, он тоже пропал. Исчез, словно никогда такого человека не существовало, а перебрав все архивы, стало ясно, что такой человек даже не рождался. Обманутый, с непонятной тяжестью на сердце, он одевался как можно теплее, ибо казалось, что дрожь была всё же не от нервов, а от холода. Пора в путь, застланный холодом и болью. Один из оленей, которого финн заимствовал у соседей, уже был с упряжкой и в боевом настроении, казалось, это светлое животное даже не подозревает о том, каким бывает чувство траура и насколько оно может подкосить моральное состояние. Оседлав животное, он отправился в путь, рассекая снег и сугробы, которые ранее лишь отягощали, но сейчас это казалось даже чем-то веселым. Будто он всю ответственность и боль переложил на кого-то другого и кажется, словно этого действительно не хватало. Он ехал долго, в тишине, нарушаемой лишь воем ветра и гулом от топота сильных ног великолепного животного. В голове будто гудел рой вопросов, ни один из которых не имел ответа. Или, быть может, ответы были, но он боялся их формулировать. Снег отражал блеклое серое небо, что скрывало холодное зимнее солнце, и белизна казалась непорочной и чистой на фоне темных мыслей в голове, пока весь город продолжал жить, он будто застрял между прошлым и настоящим.       Когда он добрался до центра города, в воздухе витало напряжение. Люди проходили мимо с отстраненными лицами, и каждый, кого он знал, будто ведал чуть больше, чем следовало бы. Он ощущал это и лично видел, и взгляды, и затихающие разговоры, по людям было видно, словно побаивались и презирали одновременно. Ах, маленький город, в котором слухами земля полнится. В такие моменты в голове мысли звучали всё громче и не давали покоя. Становилось страшно. Больше пессимистичного конца он боялся запятнать репутацию, именно к нынешнему положению он так долго шёл. И он не позволит растерять всё за раз. В здании правительства, где всё так знакомо пахло бумагами и сигарами, его ждал следователь, обещавший стать посредником и имевший «своего» человека в СССР. Сидел прямо, с холодной невозмутимостью, будто и не человек вовсе, а тень. Финн молча прошёл мимо, но тот заговорил сам, как только дверь закрылась.       — En todellakaan tiennyt mitään, — голос его был усталым, но ровным.       — Kaikki tämä… Olen todella pahoillani, mielestäni minua pitäisi rangaista kunnianloukkauksesta.Mutta tällä tavalla tulet todellakin pärjäämään paremmin. Ilman häntä... — Финн не желал продолжать диалог, потому не ответил, меньшее, что он хочет сейчас, так это выслушивать чужие оправдания. Лишь когда пришло официальное распоряжение от правительства, сухое и бездушное, где среди бесконечных фраз о безопасности, международных отношениях и государственной необходимости мелькнула единственная важная строка «подтверждаем смерть гражданина СССР, будущего представителя Российской Федерации…» что-то внутри сжалось до предела. Он ушёл молча, напоследок хлопнув дверью чужого кабинета, после чего уверенными шагами поспешил в свой, закрыв тот на ключ. В кабинете было тихо, никто не желал беспокоить мужчину, что и без того был на взводе. Он плеснул себе водки, ту же, что всегда держал на особые случаи, и сел на стул возле своего стола. Рюмка за рюмкой, горечь словно возвращала к жизни на пару секунд, а после приходило лишь безразличие и онемение. Он смотрел на улицу, где метель начинала кружиться сильнее. Мир опять серел, как и он сам. Когда-то он был уверен, что всё под контролем, что даже смерть можно поставить на паузу, если знать нужных людей, но сейчас даже этот снег казался более живым, чем он.       — Я знал, что так будет, прости… — прошептал он куда-то в пустоту, сам не зная, кому именно. Себе? России? Или просто в адрес всего, что пошло не так. Он пил медленно, каждый глоток, словно крохотное самонаказание. И снова вспоминаются светлые волосы. Небольшой номер в СССР и задержка поезда из-за новогодних праздников. Впившиеся в сердце искренние фразы на прощание перед тем, как Россия покинул его навсегда. То тепло, которого больше не будет. За окном метель бушевала, словно его же истерика из-за разбитой надежды. Снежинки били в стекло мелкой дробью, будто кто-то снаружи умолял впустить того, кого уже не вернуть. Морозное дыхание зимы вползало даже сквозь двойные рамы, обволакивая комнату холодом, но труп его вечного друга сердца был явно холоднее. Этот мертвый холод не раз всплывал в голове мужчины, но почему-то сейчас он все равно не мог быть к нему безразличным. Всё стало глухо, и звук, и свет, и даже время словно сбилось с ритма и теперь шло как попало, путаясь в воспоминаниях, в лицах, в голосах. Он сидел так долго, что стекло рюмки начало запотевать от его пальцев, кои являлись единственной тёплой частью его тела, и, пожалуй, единственной, в которой еще осталось желание жить дальше. Где-то вдали приглушённо звенели колокола, не то праздник венчания, не то общая молитва за счастливое будущее, молитва за упокой или молитва о новой жизни и судьбе. А он в бога не верит, ведь божество не оставит всякого страдающего в этой бесконечной зиме, не допустит такого итога.       Он зажал лицо в ладонях, дыхание стало рваным, как будто его снова душат чужие руки у стены. Ему нельзя плакать, и никогда не было можно. Ни в юности, ни на войне, ни позже, когда строил свою карьеру, скрывая слабость за отчётами, а дрожащий на международных конференциях голос молчанием. И сейчас он не плакал, ведь ему нельзя. Сколько таких мальчиков будет ещё в его жизни? Ему не положено, но, кажется, никому на самом деле нет до него дела, до того, как он плачет, тоже. Ещё одна рюмка, и слёзы потекли сами, пока мужчина упёрся лицом в стол, даже перед собой было стыдно. Он хотел быть бездушным, но ледяная бездна за окном слишком сильно напоминала о том, насколько близка смерть, о том, что ничего нельзя изменить. На улице люди сменяли друг друга, исчезая за метелью, словно в белой пелене, как призраки, о них нет памяти, они сами никого не помнят. А Финляндия помнит. Один помнит всё и всех. Хочет забыть, но не может, ведь все люди его жизни — это часть него, а Россия — больше половины. И большая часть в нём умерла. Огоньки фонарей дрожали в метели, как крошечные сердца, пытающиеся выжить в этой снежной пустоте. Где-то за горизонтом, возможно, заканчивался день. Но для него этот вечер уже не имел смысла, домой он всё равно не пойдет. И всё, что ему осталось, так это сидеть и ждать, пока снег, наконец, не занесёт улицы, следы, воспоминания. Не занесет Россию.       На следующий день Финляндия получил новое распоряжение. Встреча глав некоторых государств на международной конференции через несколько дней. Несмотря на тяжелую голову и пустоту в груди, он начал собираться в путь. Международная встреча, назначенная на нейтральной шведской территории, требовала его присутствия, и какая ирония, он живой и ему плохо из-за смерти близкого человека, но представлять страну как живой символ стабильности и прагматизма должен был он. Его назначили не потому, что он обладает навыками дипломатии, а потому что он не выражал эмоций и являлся воплощением Республики Финляндия. Теперь он чувствовал, что, возможно, это и было его главным проклятием, пусть и таким желанным. Путь предстоял долгий, и он выбрал дорогу не через Хельсинки, а через леса и предгорья, где можно было не видеть людей. Сначала поезд, в котором через пару станций вышли практически все пассажиры, и дальше тот ехал в полном одиночестве, в ушах гудело от работы печки и скрипели старые сидения после каждого стука колес, а после финна ждал запряжённый олень, что скакал так быстро, что щеки периодически царапались до крови сильным северным ветром с метелью. Скакал олень через заснеженные перевалы и тёмные, как ночь, еловые чащи. Лес был недвижим, зима парализовала всё, от тончайших веточек до обнажённых скал, замерзших водопадов и следов зайца, застывших в шаге от гибели. Иногда он останавливался в лесу и вглядывался в мглу, пытался учуять аромат еловых шишек, но всё тщетно, и никак не унимало тревогу внутри. Он шёл по лесу и каждый шаг звучал, как обвинение в чужой смерти, словно все смятые снежинки под сапогами чувствовали боль и всё это было именно из-за финна.       Швеция встретила его хрупкой, почти сказочной ясностью, морозным воздухом, скрипучим снегом и небом яркого голубого цвета. Гостиница в маленьком приморском городке не была необычной, в ней не было пафоса, высокие потолки, скрип полов, запах дерева. Здесь всё было слишком просто, слишком стерильно, слишком чуждо, чтобы чувствовать что-либо, кроме вечного напряжения. Он не знал, кто ещё будет на встрече, да и Финляндия не хотел знать, всё, что ему было нужно, это новость о прибытии представителя Советского Союза, а остальные его не интересовали. Кровать в гостинице, что было ожидаемо, была мягкой и удобной. Всё слишком чисто и идеально, сдержанно, что даже мерзко. Уснуть получилось сразу несмотря на чувство тошноты, а утро его началось с неприятного звона будильника, который бережно отключили, заставляя вставать и готовиться к встрече. Наверное, стоило повторить материал, однако финну было всё равно. Спустя время его потревожил стук в дверь. Он поправил галстук и проверил в зеркале то, как на нём сидит его чёрный костюм. Ни единой соринки, ни капли грязи, всё выглажено, на столе кожаная папка с бумагами. Он не хотел быть безупречным, он хотел быть обычным, каким был всегда. Все чувства, которые находились внутри, должны были остаться под снегом в Финляндии.       Зал для переговоров находился в старинной усадьбе, окружённой соснами и озёрами, будто сама Швеция старалась стереть географию, чтобы все были на равных. Под высоким потолком, под тяжёлой люстрой, собрались представители с натянутыми улыбками, гордо показывая на себе флаги, словно их не столь волновала встреча, сколько осознание, кем они являются и насколько они здесь важны. Представитель СССР казался из них самым большим, как бы иронично это не звучало. Высокий рост, крупное телосложение, явно натренированное ещё в военный период. Все его видели не впервые, а финн с немцем и вовсе видели того практически каждый день, разница лишь во времени. Темнее, чем у России, волосы, широкое лицо с острыми скулами, почти неулыбчивое лицо. Он напоминал о том мальчике, и от этого было ещё больнее. Финн не сразу подошёл, сначала смотрел на него издалека, словно боясь, но после сел за стол переговоров. Переговоры начались формально, привычная для послевоенного периода речь о демилитаризации, после о торговых соглашениях, статусе восточных территорий. Но он ничего не слышал. Слова пролетали мимо, как ветер, сквозь голые ветки деревьев, а потом кто-то предложил недолгий перерыв на перекур и вежливые приветствия. Финляндия вышел, хотелось побыть одному, несмотря на то, как усердно его искал швед.       Ноги повели в сторону зимнего сада, в место, куда никто не ходил, а когда он повернулся, заметил, что советский идёт следом. Сердце заколотилось быстрее. Он сюда просто так не пошёл бы. Спустя пару минут они оказались вдвоем, между высоких деревьев, покрытых инеем, между огромных сосен, где ничего не слышно.       — Ты ведь в курсе? — голос прозвучал от мужчины с полуулыбкой, сквозь которую просачивалось плохо скрытое презрение.       — В курсе чего, товарищ? — финн повернулся к внезапно появившемуся собеседнику с лицом, словно не переваривает чужого присутствия. Хотя он ждал. Ждал этого разговора.       — Смерти моего преемника. Тебя должны были известить. На тебе ответственность за чужую смерть, чтобы ты знал. Отправил бы ты его домой раньше и всё было бы проще. — тот продолжал улыбаться, пока финн стоял в напряжении и чувствовал, что разговор уже идёт не в то русло. Ему не нравится.       — Говорите так, словно это не вы его пристрелили. — Финн стоял, как вкопанный. Снег под ногами будто подтаивал от гнетущей вины, которая поднималась с каждой фразой.       — Говоришь какие-то глупости. Он всего лишь сгорел заживо. По невнимательности. Его никто не убивал. — Финляндия вздохнул, понимая, что не этого он ждал от разговора. Только вот собеседник не хотел затыкаться.       — Знаешь, перед своим концом он винил тебя. Кричал, что ваша встреча была ошибкой всей его жизни. Он не хотел тебя знать. — Сердце финна пропустило удар. Может, ложь. А может, нет. В его словах было что-то... слишком правдоподобное. И самое страшное, что он начинал верить. Или уже поверил.       — Ошибка. — Продолжал он. — Ошибка. Как этот подонок в моей жизни, ты стал подонком в его. Даже жаль его. —       — Ложь. Он говорил, что будет верить. И я в это верю. — Финн опустил взгляд вниз, слишком уж сильно ощущалось чужое присутствие. Оно давило. От него было плохо. Как в глухом водовороте, где не слышно даже себя. И тут в макушку что-то прилетело, маленькое, круглое.       — Это колечко. Вроде твое? —       — Мое — СССР улыбался, а взгляд Финляндии поник. Кулак сжимал кольцо, теперь он точно верит.       — Ложь, говоришь. Тебе ли судить его характер? Очень часто видел, как он горит заживо? Хотя ты действительно мог что-то сделать, но не захотел. Твоя родина ведь важнее? Даже пару городов просто так не отдашь, даже если они тебе и правительству не нужны. — СССР усмехнулся, пока финн смотрел на него с бесстрастным лицом с пустыми глазами. Безжизненным, как взгляд замёрзшего до смерти животного.       — Это всё ещё не отменяет факт того, что убийца не я, а ты. —       — Это всё ещё не отменяет факт, что ты его оставил одного. Ты молчал, может даже бухал от горя, но ничего не делал. Ни одной записки. Ни одной попытки вернуть. Ты ведь даже не позвал его обратно, когда поезд примчал к перрону. Россия не рассказывал о тебе ничего, но я знаю. Потому что ты всегда был таким человеком. Будешь страдать, ну, или делать вид, но по итогу тебе на всех всё равно. Ты любого оставишь в сложной ситуации, лишь бы самому быть чистым. А потом будешь думать "Ах, вот же, ещё один человек, который был мне дорог, ах, как жаль" — Финляндии хотелось кричать, сказать "замолчи" и уткнуться в снег, куда-то в сугроб, уйти от разговора, он не понимал, почему он слышит всё это от убийцы. Он явно не горел любовью к своему преемнику, возможно, был даже рад убить его. Что в итоге? Винят его? За что? Финн закрыл лицо ладонями. Веки жгло, и что-то в груди кололо, отдавая в голову. Не злость. Нет. Это было хуже, вроде беспомощность. Он хотел поверить, что всё это ложь. Что это провокация. Но... каждое слово отдавалось в голове, билось о стенки черепушки, с эхом повторяясь.       — Чего ты от меня хочешь? — выдохнул он, глядя на снег, на неподвижные сосны. —Хочешь, чтобы я встал на колени и просил прощения? СССР сделал паузу. Потом, тихо произнёс       — Я хочу, чтобы ты жил с этим и истязал себя чувством вины до конца своей жизни, ведь ты всегда был тварью, но теперь, может, тебе хоть немного будет хреново. — ответил СССР. — Каждый день. Чтобы ты помнил. Он не заслужил быть забытым. Не тобой. Финн закрыл глаза.       — Я никогда не забываю. Никого. И его не забуду. —       — Слушай, я уж слишком хорошо тебя знаю. Пройдут годы, и ты забудешь. Найдешь себе кого-то ещё. И в состав союзной республики ты не вошёл, пришлось принять твою независимость, ведь тебе она понадобилась именно в развал твоего государства. И про соседей ты после этого особо не вспоминал, забегал только после восстания. Надеюсь, ты умрёшь, как и он, преданным — СССР удалился, вытаскивая из карманов коробочку с дорогими сигарами, скрылся за деревьями, вкушая приятный табак. Финляндия сел на снег, оперся о дерево и не желал возвращаться. Этот диалог был для него слишком сложным. И он так и не узнал главных ответов на свои вопросы. Можно ли ему на родину к России? Посетить могилу? Без понятия. Но спрашивать повторно было страшно, словно у злого отца. Снова чувствует себя ребенком. Беспомощным. Снова возвращается в день, когда он истекал кровью в русско-финскую войну и просто ждал смерти, лёжа на снегу. Он надел кольцо, которое не так давно отдал России, посмотрел на него. На серебре, в местах с гравировкой, отчетливо видны скопления крови, которые ещё предстоит оттереть. Но Финляндия не станет. Это память. Память о нём. Слёзы полились сами собой. В тот момент в голове было лишь одно.

Vihaan itseäni niin paljon.

Virhe.

В груди было такое глухое, плотное чувство, будто внутрь заледенелый камень вкатился и остался там, не давая ни дышать, ни говорить. И ни один вдох не приносил облегчения, только больше боли, как если бы мороз снаружи проникал внутрь и замораживал душу. Он пытался собрать себя, но с каждым вздохом осознавал, что нет, он не справляется. Ни костюм, ни галстук, ни вычищенные ботинки не спасали от ощущения, что он проиграл, что кто-то внутри него умер. Может в нём умерла его же вера в чудо, а может, тот, кто когда-то всё же решился полюбить. А теперь туда никто не сможет войти, ибо попросту некуда. Он смотрел на кольцо, на следы крови, и в этих пятнах, казалось, отражалась целая жизнь, прожитая не так. Он вспоминал каждую встречу, каждый жест, каждую возможность сказать «останься», но каждый раз пресекал себя, говорил нельзя и вот он остался один. Вокруг зимний сад. Иней на ветках мерцал, как драгоценные камни. Белые иглы осыпались при малейшем ветре, и Финляндия смотрел, как они падают на землю, медленно, почти как слёзы. У каждого кристалла была своя траектория, но всё равно они встречались внизу, превращались в одну массу, в грязный снег под ногами, никому не нужный. Снег скрипел где-то вдалеке, может, ветер, может, человек, но финн не оглядывался. Разговор забрал все силы, внутри было паршиво, сам себе он казался елью по весне, такой сильной, а внутри подгнившей от времени, от бессонных ночей и вьюг. Он хотел вернуться на ту станцию, где ещё можно было изменить что-то, где русский ещё не зашёл в поезд, а впереди ещё была надежда. Хотел повернуть время, но прекрасно понимал, что это невозможно. А Финляндия остался там, где привычно, где не будет проблем и где теперь пусто. Где на пальце кольцо и вся их любовь в этом металле, а на символе их любви только кровь и смерть. Снег начал скрипеть все громче. — Och jag letade efter dig. Kom tillbaka, vi kan inte börja förhandla utan dig. — Чуть веселый голос шведа немного растворил мглу из навязчивых мыслей, и мужчина встал, нехотя пошёл за шведом в здание, ведь несмотря на то, что кто-то умер, жизнь вокруг всё ещё продолжается.