Virhe

      В голове жуткий звон, кажется, головная боль становится с каждым стуком колес все сильнее. Деревяшка впивается в спину, от чего парень ложится на пол вагона, всем телом чувствуя вибрацию движущегося поезда. Кажется, тот ненадолго заснул, пока думал о чем-то. В районе солнечного сплетения стало сильно неприятно, будто тот всеми нервными окончаниями чувствовал каждый стук собственного сердца. Синие от холода руки тряслись. Лампочка с характерным жёлтым тусклым светом оставляла в глазах от трясущихся рук лишь неплавные отпечатки пальцев в разных положениях. Пусть зеркала нет, но парень уверен, что глаза, которые сейчас неистово горят от боли, стали безумно красными. Теплые ботинки так же не защищают от холода, русский думает, что он так и не согреется до смерти. Возможно, это единственный человек за всю его жизнь, что смог вызвать хотя бы какие-то положительные эмоции. Парень уверен, что сейчас он именно там, где встретил финна впервые. Серьезного, но с болью в глазах, что смотрел на своего, кажется, давнего знакомого, которого расстреляли на площади, словно худую, ненужную, старую собаку. Местность холмистая, вечные перепады в рельефе то ускоряли, то замедляли поезд. А в голове параллельно с усилением боли раздавалось «тук-тук-тук».

…

«тук-тук-тук».

      А лампочка все качалась, то вправо, то влево. Глаза неистово горели. Сейчас нужно поспать, но от боли и холода все казалось невозможным. Чего он добился за свою жизнь? Старался следовать правилам, но шрамы и ожоги, часть которых финн так и не увидел, говорят о том, что даже это у него не вышло. А ситуация, которая происходит сейчас, говорит о том, что у него не получилось даже что-то изменить. Но русский и понимает то, что этот месяц, может быть, даже два, ведь сейчас близится семнадцатое января, он действительно провел так, как мечтал когда-то. Вот и настал час расплаты. Он все так же не понимает этих поэтов, что «никогда не променяют свою родину на иноземье». Он не знает что его ожидает дальше, догадывается, но не знает. Ему нужно поменять здесь все, но он запутался окончательно в том, чего он хочет на самом деле. Хочет ли он создать новый мир или просто разрушить старый, хотя оба эти метода приведут к одному результату, но кем он станет, если пойдет хотя бы по одному пути из этих двух? Снаружи темно, поезд вновь ускоряется, преодолев очередной холм в заболоченной карельской местности. Он не видит, что происходит за окном, больно оно высоко. Кажется, страх его немного отпускает. Россия всегда любил и ненавидел зиму. Он родился зимой, и кажется, у того недавно, в начале января, было день рождения, и он не совсем помнит, но кажется исполнилось шестнадцать. Его идея остаться в этом мире навсегда одиноким и своевольным была разрушена, и разгребает эти последствия русский в одиночестве. Россию ждёт злой отец, интересно, будет ли он когда-нибудь добрым и ласковым, как чужие родители? Лампочка, словно маятник, качается в разные стороны и парень понемногу засыпает.       Глаза такие липкие, он вновь проснулся от гогота людей. И у многих вопрос, а почему в такой-то вагон никого не запускают? А у милиции ответ прост: там находится преступник и враг народа. И русский согласен, ведь кто-кто, а он действительно предал свою родину. Отказался от всего, что дорого сердцу, от присущей только русским просторам меланхолии и серости. Отчего-то парню было очень легко принять, что это все можно найти и на территории Финляндии. Россия посмотрел в практически белое окно. Глаза защипало от столь яркого света, отчего парень зажмурился и ещё долго не открывал глаза. Стук колес и болтовня людей из других вагонов. Раздражает. Глаза вновь закрываются. Сколько, черт возьми, можно спать? С каждым днём, что он едет, с каждым часом, с каждой минутой и с каждой секундой на душе становится все спокойнее. Он самый обычный мальчик, который уже не боится смерти. Он не храбрец, но он четко понимает неизбежное. И сейчас не время играть героя и раздумывать о захвате страны. Он лишь пешка, которую власть легко отдаст на съедение. Почему-то все вокруг такое тихое, белое, почти прозрачное. От сапог советских солдат остаются кровавые следы. И вот, проехав дальше, слышно очень громкий плачь, переходящий в крик. Насколько их хватит? Россия знает, они уже уехали с белой непорочной земли, уехали с бывшей столицы, и направляются в Москву. Тот стоит на скамейке и смотрит в окно. Белое-белое, все такое светлое. От чистых озёр отражается яркое, безоблачное, синее небо, отчего и сами озера кажутся волшебными лазуритами, осыпанные по краям лёгким пухом. Все черные, слегка синие, мрачные деревья, что осыпаны серебром, слегка покачиваются на ветру. Выглядит безумно красиво и красочно. Давно он такое не видел, постоянно наблюдая что-то мрачное, обязательно с серыми облаками. Много бегающих радостных детей с красными щеками. Все это заставляет немного улыбаться. Немного забыть о своей жизни. Отпустить все это и отдаться чему-то, что с ним не связано. Он поклялся перед собой, что не станет этого делать, но он опять вспоминает о том, кого стоило бы уже забыть. Катается, сидя на полу и обхватив коленки руками. Всё то радостное, что приносило улыбку опять всплывает в голове, отчего душа вновь полна противоречий. И вновь он поглядывает на безымянный палец с колечком. Пролетел час, летит второй и третий, там уже и шестой на подходе. Ночь, Москва.

Пора выходить.

***

      В темном доме, где даже не проглядывался свет яркой полной луны, звонко лилось из бутылки спиртное. Закусок подле не было, да и зачем они, раз сегодня «такое» горе. Как только он пришел с улицы в дом, он пил. Пил много и в гордом одиночестве, не страшась ни белочки, ни похмелья. Он опять привязался. И вспоминал он сейчас не русского, а карела, ведь с ним была похожая история.       1900-е года. Финн красуется перед зеркалом, расчесывает светлые прядки, да радостно собирается. Тогда не было речи о независимости финского народа, да и отец говорил, что оно и не надо. Ещё парнишку это не волновало, простой ребенок в чьей жизни прополоть грядки было адским трудом. Сегодня его познакомят с будущим правителем соседской территории, то есть с Северо-Карельским государством. И сколько названий у него, а все одно и суть одна. И человек один. Раннее теплое утро, за окном голубое чистое небо и палящее солнце, что алыми полосами и лучами пробиралось в дом. Отец отчитывает за неподобающий для встречи вид, и улыбается себе — все свои, потому и нечего пестрить важными нарядами, но поучить сына надо хоть чему-то, даже если сынок уже выше отца. Финн едва закатывает глаза и торопит отца, встретиться хочется и побыстрее. Некоторое время назад отец не разрешил поехать к Швеции и временно жить среди скандинавов, расстроенный отсутствием друзей парень спешил завести новых. И вот они идут, рассекая высокую, такую живую с каплями росы траву, топча известные лишь им тропы в Карелию. — А вот и блудный друг явился, почему уже десяток лет ко мне не приходишь? — Позднее он станет Ухтинской волостью или беломорским карелом, сейчас он просто молодой мужчина с неизвестным флагом и вечно веселым настроением. Несмотря на молодой вид половина волос его уже седые, а руки постоянно трясутся. Рядом с ним парень, на вид чуть младше финна с не менее добродушным и веселым нравом.        Пока старшие пили чай, младшие ушли гулять по деревне и лесам. Рассказывать о себе и знакомиться было не нужно, все было видно по манере речи, жестам и поступкам. Карел то и дело пугал финна лягушками и показывал рыбьи зубы, а после убегал от него же, ведь финн после подобного спешил отлупить второго крапивой. А потом они вместе ужинали, спали и жить стало хорошо и так приятно

***

— Научи меня стрелять из винтовки и прятаться? — — А тебе зачем? — Они вновь в лесу, над ухом жужжит мошкара и иные насекомые. Шелест деревьев и едва слышное хихиканье. Это были 1910-е года, когда стало очевидно, что их дальнейшая жизнь будет без царя. Не желая менять уклад собственной жизни, карел явно желал остаться с своим товарищем, или стать независимым. Это напоминало то, как нынешние выпускники гимназий выбирали институт, в который пойдут друзья. Главное не с «большевиками». В этот день карел узнал, какой, как оказалось, меткий его друг. И сказано это было без иронии, даже казалось, что тот заточен под военное дело, а также невероятно заточен под собственный климат. Северо-карельскому государству лишь предстояло взять в руки ружье и сделать первый неудачный выстрел. Но всё-таки было что-то в этом. В лесу карел был похож на дикаря — он умел прятаться в болоте и без труда вылезать, цепляясь за кусты. Он мог залезть на дерево и скрыться в нем. С благодарностью за обучение стрелковому делу, тот обучал соседа ловкости. А по вечерам их за уши дергали предыдущие представители со словами «вы должны обучаться дипломатии, а не войне». Старикам так тяжело понять нынешние тенденции, даже когда на улице первая мировая.

***

Юнец остриг волосы, меж бровей сердитая морщина. Взгляд уставший, и всё время смотрит на календарь. Теперь Финская Республика независима, теперь он действует в интересах своей родины. Он добился того, чего хотел когда-то с другом. Отныне он пёс, но не коммунистов. Но что насчёт друга? Пусть родина и стала независимой и от этого радостно, увы, голод коснулся и его. На севере жить тяжело, особенно зимой. В одном из ящиков в столе лежит стопка писем от друга, с которым тот переписывался. Это всё тот же карел. Он по прежнему веселый, немного не учтивый и громкий. В недавнем письме он писал о том, что из-за военного коммунизма из складов забрали последние остатки пищи. Нет ничего печального в том, чтобы делиться с государством. Только вот в свой рот ничего так и не падает. Даже оленей вывезли. Финн мог только посочувствовать, но никак не поддерживал тот бунтарский дух рядом с собой. Он был бы не против взять Карелию под свое крыло, но осилит ли он? «Осилит». Когда восстание стало слишком очевидным, не поддержать друга было нельзя. Правительство говорило финну «Эти идиоты не знают, во что вмешиваются. Это же прямой путь к смерти». Белое движение уговаривало присоединиться. Иностранные послы считали вмешательство в дела РСФСР непозволительным. Желая помочь своей земле юный дипломат с маленькой буквы не понимал, какое решение принять. Выбрав друга, тот пожалел. Вблизи заполярья ничего не меняется, это был март 1918 года, и вместо талого южного снега на улицах зверская метель. Сквозь унылые завывания из-за закрытой двери радио рябило обрывками фраз, из которых точно стало ясно, что из дома пора выходить. Финляндия сделал свой ход, поддержав Северо-Карельское государство. Парень поспешил одеться как можно теплее, после чего, почти выбивая дверь, тот выбежал в беспросветную мглу. Спотыкаясь о снег и задыхаясь, он вошёл в один из военных штабов, что готовился к восстанию. Радостные они пили чай, называя себя «izändä»

***

Всё шла беспросветная метель, и тёмные улицы перестали пугать так сильно, как живые люди. Финляндия перестал воспринимать нынешнюю ситуацию, и не понимал, кто прав, а кто виноват. Он ничего не может поделать, и ничего не может отменить. Братья могли кидаться с вилами друг на друга и сжигать дома с огромными семьями. Не это ожидал увидеть Финляндия, которому, как оказалось, не всё равно на собственные ошибки. 5 лет полностью иссушили экономику его страны, Карелия всё ещё принадлежит СССР, а участников восстания, что не успели сбежать в Финляндию, не стеснялись «казнить» прямо на улицах. Тогда его верный друг каждый день жил как последний, и дело не в развлечениях, просто репрессии легко могли дойти и до него. «Он был бы плохим политиком» подумал финн, ведь даже после позорного поражения карел всё ещё надеялся стать «izändä». Было ли это глупо? Возможно. Но даже так Финляндия восхищался им до самых глубин души. Жалкие три цвета стали его собственным символом свободы. Люди, не забывшие доброту своих собратьев, впоследствии помогли уже в русско-финской войне, помогая финнам под тем самым трехцветным флагом с карельским крестом. В жизни Финляндии это был первый «пропавший человек», что растворился спустя несколько лет прочной дружбы. Финн понимал причину этих поступков, понимал, почему его друг не приедет в Финляндию, дабы сбежать от власти. Но всё равно было тошно. Всё его одиночество, всё чужое страдание и чужая кровь это сугубо его вина и его ошибка. Это результат его неправильных действий и рассуждений. Теперь он остался один на один со своими мыслями и ему впервые стало страшно.

***

Работающий на станции открывает дверь вагона, а после уходит, даже не глядя. Под ногами снег, везде темно и ничего не видно, парень просто пытается идти вперёд, надеясь, что это поможет. Звёзд не видно, луны тоже, лишь полное серых облаков небо, что от света столичных фонарей во тьме приобрело приятный, теплый, коричневый оттенок. Кое-как русский нащупал дверь, после чего вошёл внутрь. Как и ожидалось, столичный вокзал пестрит огнями и яркими оттенками, везде красиво и чисто. Слегка задрав голову, тот наблюдает местную архитектуру и колонны, и ему кажется, что здесь все имеет сходство с Петербургом времён Российской империи. Различные картины и таблички подсвечивают тусклые желтые лампочки. Вот и выход. Дверь открывается, вновь ночь и снег. Кажется, рядом опять нет деревьев. На выходе с территории вокзала стоит много милиции. Видимо, они его ждут. Он остановился. Вдохнул как можно больше воздуха и выдохнул, и только после пошел уверенным, быстрым шагом. Милиция его быстро остановила, сравнила с какой-то фотокарточкой, после чего двое скрутили его до боли в руках и спине, после чего вели, а если быть точнее, то как можно сильнее толкали, в местный участок. Все, что мог Россия — задрать голову и смотреть в небо. Полное облаков и интересных оттенков. Снега по колени, ноги еле идут. Колошматит, причем очень сильно, кажется, опять температура. Как бы не стошнило, хотя, и тошнить то нечем, он даже не поел нормально. Жёлтые фонари, стоящие через километр друг от друга, практически ничего не освещают. Вдали видно серое кирпичное здание с флагом СССР. Видимо, пришли. Деревянная дверь, выкрашенные в зелёный с белым, словно в подъезде, стены. Лестница в крови и желчи, маленькая тусклая лампочка, участок напоминал больше подвальное помещение. Ведут дальше. Разветвление в черный, не освещенный коридор. Влево. Опять очень долго идти в никуда, после чего дверь вновь открывается. На удивление, помещение отделано белой плиткой, правда она уже вся в фекалиях, крови, какой-то слизи. Одно единственное окно с решеткой и слева огорожен участок хлиплой, и опять, решеткой, за которой спят жирные, лысые мужики, которые так же измазаны в жиже, которая покрывает уже не белоснежную плитку. Справа от окна бетонная стенка, разделяющая комнату на две части, войти в каждую возможно сквозь проход, которую создаёт короткая длина этой стены. За этой стеной, что так же измазана в крови, есть маленький столик, на которой стоит минимум три полных бутылки водки, на грязном от той же жижи полу валяется в три раза больше, большинство из них разбиты. Вдали, уже давно за стенкой, опять за решеткой, кажется, она везде, опять дверь. За дверью какой-то странный дед. На вид у него очень колючая седая борода и такая же лысая голова, как и у зеков. Тот взял стопку бумаг, что объединены бумажным пакетом, вытащил листы, перебрал. С удивлением глянул на второго в этой комнате, продолжил читать. — Вы, как никто другой, вызываете доверие партии. Как так, товарищ? Я верю вам, вы не можете быть врагом народа и коммунизма. — — Я не верю в коммунизм. Можете меня сразу расстрелять, я буду этому только рад. — Старик рассмеялся, после чего с доброй улыбкой посмотрел на русского. Тот, в свою очередь, стоял с гордо поднятой головой и уверенным взглядом. Кажется, сейчас он был серьезнее некуда. И, как его и учил отец, холодный взгляд и цепкие жесты, что дают понять, что кроме него никто и не может быть прав. — Ты должен быть политически подкован, ведь никто иной, кроме тебя, не продолжит дело твоего отца в политике. Я готов научить тебя тому, что такое коммунизм и почему ты должен принять его и восхвалять нашего великого вождя. Ленин должен быть в твоём сердце, а Сталин должен быть в твоём мозгу. — — Не собираюсь. Коммунизм — утопия, и я это продолжу говорить и в зале суда. — Старик грустно и устало вздохнул. — Знаешь, я хочу сделать все, чтобы тебе было лучше, но, знаешь, ты ведь сам этого не хочешь? Я сделал все, что смог. Надеюсь, ты поменяешь свое решение. — Тот, держась за спину, встал со стула, и прошел обратно в прежнее помещение, которое открыли служащие милиции. Что-то прокряхтев, тот жестом позвал Россию за собой. На удивление, вместе с этим стариком в помещении проснулись и сидевшие, которых, как уже потом понял русский, скоро перенаправят в исправительные лагеря. Оба прошли за бетонную стенку, старик достал из пазухи мешочек, откуда вытащил две рюмки и поставил на маленький столик. — Если не хочешь помучаться, как в лагере у нацистов, ты должен выпить со мной. — Россия ни капли не удивлен, лишь кивает и садится на грязный пол, ожидая, пока старик нальет ему алкоголя. О его мучениях, пусть и не полностью, но знают все, с кем общался его отец. Даже приводил тринадцатилетнего русского, раздевал его, и показывал шрамы от нацистов, зачастую показывая на те, которые сделал сам. Только про часть с изнасилованием молчат абсолютно все. И Россия тоже. Парню налили рюмку, и тот, чокнувшись с стариком, выпил залпом содержимое, ожидая, когда жжение и горечь пройдут. Старик смеётся, снова наливает, хитро улыбаясь. — Ещё рюмочку. За знакомство. — — Больше пить не собираюсь. — — Будешь, будешь, как миленький. — Старик морщинистой рукой схватил парня за светлые волосы и, с болью, почти вырывая, притянул к себе. Седой взял бутылку с водкой и силой пропихнул горлышко в рот русскому. Тот пытался что-то сделать, но в этоге все обращалось против него. Оставалось только глотать. Глотать и не чувствовать. Отключить свое сознание от этого мира. Это закончилось. Наконец-то. Все внутри сильно горело, щипало, казалось, тот начнет сейчас кашлять кровью, да и запах крови везде присутствовал. В желудке стало до отвратительного больно и Россия не знал, что с этим делать. Парень не помнил, чувствовал ли он такую боль от порезов и ожогов, но кажется, что сейчас намного больнее. Через минуту его вывернуло наизнанку, и тот, стоя на четвереньках, рыгал под себя, выблевывая только что выпитую залпом водку. Чувство стыда перед этим стариком за это действие отсутствовало совсем. Будто это что-то обыденное, да и судя по его взгляду, так и есть. Непонятно откуда, но у старика оказался черный кусок хлеба. — На, съешь, а то голодный ты, алкоголь голодных не любит. — И парень ест. Он просто принял то, что происходит. Просто выпьет с этим папиным другом или кто он… Просто уснет на суде. Просто окажется оправдан по этой же причине. Вновь налитая рюмка, в голову уже заметно ударило. Он контролировал речь, мог спокойно идти, но отчёт своим действиям и словам он уже совсем не давал. А старику с этого только весело. И когда русский остался лежать и залипать в потолок, тот отошёл и открыл решетку огражденного участка за бетонной стенкой, после чего тот запер свой «кабинет» и с сотрудниками милиции вышел из белой комнаты, брякнув зекам, чтоб те хорошенько поиздевались, так же плотно заперев комнатку на замок. Как он там говорил? Он сделал все, что мог. Ноги ватные, голова гудит. Он не понимает, что ему говорят, и это сильно злит собеседников. Вновь хватают за волосы. Так необычно. Бьют головой об грязную плитку, разбивая ту в кровь. Русскому показалось, что тот даже трезвым стал. Второй того ударил в живот, а после встал из-за стола и начал пинать его ногами, по итогу прикатив к углу. Не сильно удовлетворившись, тот решил ещё и спустить нужду на парня. Тот все так же старался не воспринимать этот мир. Иначе на душе будет очень, очень гадко. Голова сильно болит, и почему-то в голове отрывками всплывают воспоминания, как добрые дяди налили ему шнапса, а после изнасиловали. Сейчас водка, и что будет дальше, не ясно. Но парень просто смотрит, лёжа на полу, куда-то далеко и надеется, что он выживет. Тот лежал без единой эмоции на лице. Это личный ад на земле, под названием жизнь, и Россия готов поклясться, что страшнее него люди ещё не придумали, по той причине, что для каждого человека разные проблемы имеют разное значение. Полетели горящие спички. Как прекрасно, ощущение ожогов на руках. На лице. Третий вновь схватил за волосы. Почему им всем так это нравится. Отпустил. Погладил. Вновь потянул. Отпустил. Погладил. За собаку держит? Почти вырывая волосы с корнем, его оттащили за ржавую решетку и кинули отдыхать. Живот сильно скрутило, а горло стало сжиматься, чему сопутствовало душащее чувство в груди. На глазах слезы, из него опять выходят рвотные массы вместе с кровью. Его уже не волновало то, что происходит вокруг, потому тот лег на грязный пол, что был измазан в подобной жидкости, что выходила из него пару минут назад. Все тело накрыла невероятная усталость, от чего парень смог уснуть просто закрыв глаза. А если он их откроет, то увидит потрясающие виды на трёх жирных заключённых, у которых алкоголь отключает мозг. Парня будит следователь. Десять минут на то, чтоб привести себя в порядок в отдельном туалете. Из предоставленного была лишь общая щётка и расческа с парой сломанных зубьей. Кое-как почистил зубы мылом, стараясь как можно лучше промыть рот, расчесался и умылся. Вроде все не так плохо. Осталось отмыть руки и ноги. Все липкое и неприятное, кровь отдирается кусками. После выхода России дали новый комплект одежды, он переоделся и пошел на заседание. Оно должно было проходить в здании, до которого примерно идти пятнадцать минут. На практике идти в одной сорочке со штанами и в тапках не должно быть адской мукой, ибо к чему-то подобному он привык в Финляндии. Кстати про него. На фоне странных вещей, которые творились в тюремной камере, он даже не задумался ни разу о том что было и что будет. Как к нему отнесутся в будущем? Поддержит ли его Финляндия, если русский выживет и захочет свергнуть отца? Финн всегда был сам по себе и не понятно, чего же он хочет на самом деле. Все-таки взрослые очень пугали. Медленно, еле переплетая ноги, слегка шатаясь, тот идёт за сотрудниками КГБ по скрипучему деревянному полу. По сторонам русский даже не смотрел — было противно, однако на дверь кабинета, в который его привели, тот всё же взглянул. Железобетонная дверь с прочным замком и массивной надписью на ней «Суд чести». Внутри было холодно, то-ли от излишка металла в чудной комнате, то-ли от того, как сурова всё-таки относится родина к своим изменникам. А ведь потрясающий отец-опекун будущей Федерации даже не соизволил прийти на судебное заседание. Какая жалость. Сотрудники КГБ любезно заковали руки русского в наручники «формальности ради» и посадили за решетку перед судьей. — Зачитываю исход дела. За подозрение в предательстве родины, шпионажу и передаче информации иностранному лицу политической власти вы приговорены к расстрелу. Однако нынешнее воплощение Союза Советских Социалистических Республик, ввиду собственного нахождения на посту представителя государства, облегчил ваше наказание до домашнего ареста. Иными словами выезд за пределы Сибири вам запрещен. — Россия обессиленно кивает, но внутри что-то жжётся, вызывая панику и сильную тревогу. Руки неистово трясутся, от чего металл наручников звонко бьется друг об друга. Подобное решение суда он рассматривал. Оно хуже, чем расстрел. Но всё ещё… Не безвыходное? Судья вместе с иными работниками местного учреждения удалились для оформления бумаг, пока Россия сидел под присмотром КГБ. Мысли всё сгущались, он уже представлял, как отец на него накинется с порога и не даст ему нормальной жизни. Спокойный, хладнокровный и авторитетный, таким он был на съездах и собраниях. Но дома он вспыльчивый и агрессивный, оттого и действия его предположить было до грустного легко. В зал заседания прежние лица вернулись, что-то начали писать и поставили пару печатей, после чего решётку открыли, а с русского сняли наручники. По деревянному, скрипучему полу тот идёт на улицу в сопровождении прежних сотрудников КГБ, что уже порядком устали возиться с ребенком. Дверь открывается в холодный, знойный, темный мир, где всё, чего ты достоин — режущую лицо метель и тяжёлый воздух. Под босыми ногами снег будто впивался в кожу, лишая способности нормально ходить, а всё тело лихорадочно трясло. — Эй, ты что, припадочный? — Русский замертво падает на четвереньки, сжимая пальцами снег в приступе тошноты, но кроме желчи с кровью из него ничего не вышло. До синяков грубо, рывком, его подняли и потащили по снегу дальше, проталкивая в сомнительный военный грузовик. Почти сразу водитель трогается, из-за чего парень отлетает назад, ударяясь головой об угол. Окон не было, только пустая, пыльная коробка, в которой он собственно едет. Дышать было тяжело, а мокрые руки и ноги испачкались в этой древней грязи. Обессиленный парень почти сразу закрыл глаза, ложась на бок и игнорируя кочки на дороге. Поездка была долгой, наверное, только дыры в полу помогали здесь не задохнуться. Русский количество дней не считал, а только щупал в темноте то самое кольцо. Наверное, вопреки советам финна, тот его все же снимет. Не хотелось бы, чтобы отец его разбил молотком от злости. Колечко тот быстро припрятал в кармане. Машина останавливается, задняя дверь открывается, и Россия еле-еле выползает из углов бездонной коробки. Жадно вдыхает жгучий морозный воздух, смывая с себя пыль снегом, пока неравнодушные рабы родины толкают его в спину, дабы тот уже шёл. Пальцы на ногах уже с некой прелестью сминают белоснежный покров, а жгучий холод даже не чувствуется, словно каждая эмоция внутри притупилась, а страх и тревога исчезли. Ему казалось, что перед входом в собственный родной дом тот будет трястись и его пробьет на слезы, но ему все равно? Какого черта? Он мысленно прожил каждый вариант события, но не подготовки ради, а от простой боли в сердце из-за тревоги. Он стоит на пороге отцовского особняка, стучится в дверь и ждет. Дверь открывается. Парень поднимает лицо. «Это он». Да, обычно Россия редко видит его, но сейчас это было по другому. Он был даже рад его увидеть? Спустя столько времени увидеть лицо, что снилось в кошмарах, но оно всё ещё было родным. Или русский попросту не хочет принимать факт того, насколько всё ужасно? Про себя тот отмечает, что мужчина пополнел. — Что стоишь, как не родной, проходи внутрь. — Немного в шоке, но тот заходит, на этом сотрудники КГБ прощаются, а за парнем закрывается деревянная дверь. Глава семейства спокойно уходит на кухню, пока парень идёт переодеваться к себе в комнату. На теле уже привычная кофта и штаны, в кармане колечко, которое он спрячет позже. Россия сел на кровать, словно всего этого не было. Расческой, что уже месяц пылилась на столе без владельца, тот расчесал волосы, после чего пошёл на кухню. Тапочки характерно шоркали по полу, а на кухне стоял запах чая с листьями смородины. — Понравилось в Финляндии? — — Дома лучше. — Мужчина ухмыляется, наливая в две чашки чай, пока сынок болтает ножками, сидя на стуле. — Как сам финн? Я давно его не видел. По прежнему общается только с оленями? — — Можно и так сказать. Гостей у него обычно нет. — — Вот как. — Тот поставил чашки на столе, пока юноша сидел в замешательстве. Даже лет 5 назад его отец с ним так не разговаривал, и в его голосе всегда прослеживалась злость и строгость. Откуда в нем такие перемены? Россия отпил немного чая из чашки, а СССР уселся читать газету. Как они закончили чаепитие, парень вымыл чашки и пошёл к себе в комнату. Было непонятно что его ждет завтра. Вполне возможно, что его отвезут обратно в военную часть, и он продолжит бумажную волокиту. Взяв с полки одну из нетронутых книг, тот принялся читать. После финского языка, на котором тот читал книги в доме Финляндии, русские буквы выглядели непривычными и оттого по новому интересными. Стало вечереть, Россия вышел в коридор, переобулся в сапоги и вышел на улицу дабы пойти протопить баню. Хорошенько помыться ему хотелось уже не первый день, особенно после ночи перед честным судом. Тот вошёл внутрь, накинул в топку дров и зажег. Что-то щёлкнуло, видать дрова начали гореть. Россия решил выйти за водой, дабы намочить веник, заодно и позвать отца, но выйти тот не смог, а дыма внутри становилось всё больше. Осознание пришло почти сразу. Стучать тот не стал, побежал к маленькому окошку, пытаясь выбить стекло, пока тот не задохнулся от дыма. Осколки полетели внутрь, а вместо желанного кислорода и шанса выбраться пламя огня начало разгораться лишь сильнее. Найденным топором тот стал выбивать себе возможность выбраться наружу, времени было мало, а огонь уже обжигал руки и ноги. От дыма держать в руках топор было всё сложнее, в глазах потемнело, не видя ничего тот побежал в часть бани, где не было огня, и с сгоревшими бревнами вывалился наружу. Обессиленно он лежал и смотрел на горящую перед ним баню, а сам пополз как можно дальше от нее, случайно роняя из кармана кольцо. В эту ночь, как и в почти каждую сибирскую, шла метель, заметая чужие следы. В эту ночь представитель СССР со слезами на глазах сообщал народу, что сегодня случился несчастный случай и трагично умер воплощение будущей Российской Федерации — его любимый сын.

Федерация сгорела в ночной мгле, подтвердив бессмертие Советского Союза.