Раскаяние

Открыв глаза поздним утром, когда стрелка часов приближалась к отметке 11, Мики проснулся в холодном поту. Посмотрел на мирно спящего рядом Кейта и ужаснулся. Неужели он действительно переспал с охотником, и неужели этим охотником оказался Кейт? Но, хоть первым его желанием было сбежать, он остался, он не хотел отпускать Кейта, такого недостижимого и желанного. Сердце отчаянно хотело раствориться в захлестнувших его чувствах и эмоциях, окунуться с головой в громкое чувство под названием любовь. Вместе проводить дни и ночи, встречать закат и рассвет. Хочется обнять лежащего рядом человека, целовать его, никогда и никуда не отпускать. — Кейт, — тихо прошептал Микаэль и бережно сжал ладонь Кейта, так нежно, словно в последний раз. — Доброе утро, — ласково произнёс Кейт, проснувшись. — Давай ещё поспим, — продолжил Кейт и подтянул Мики к себе в объятья, стараясь продлить счастливый момент утренней неги в кровати вместе с любимым. Он хотел сказать столь много, сколько хотел скрыть. Однако, если Мики спросит, ему не останется ничего кроме как рассказать правду и предстать голым перед его судом. И даже не бездна его пугает, а шанс того, что в зелёных глазах он увидит разочарование, отвращение или страх. — Можно тебя спросить? — пробурчал Мики, который, как оказалось, не заснул снова, а лишь притих под тёплым боком и мягким одеялом. — Я знаю, что скорее всего не услышу ничего приятного, но всё же… Кейт задрожал, как в приступе лихорадки, но попытался совладать со своим телом и расслабить сжавшиеся в кулаки ладони. — …всё же скажи мне, почему ты стал охотником? Я имею виду, кем ты был до… — Я понял. Не сбежишь ли ты после? — с горечью, обречённо спросил охотник, больше чтобы убедить себя. В ответ Мики лишь покачал головой, сильнее прижался к Кейту, словно стараясь спрятаться от холода, и обратился в слух. Когда-то давно, в расцвет Железного века, когда по мощёным камнями улицам проезжали конные экипажи, а блохи были постоянными спутниками как низших, так и высших классов, в том числе и дам с маленькими собачками. Когда беспризорники шныряли по рынку, проклинаемые криками «Воры!» и «Держите их!», а продукты на лавках находились под пристальным вниманием крыс, которые норовили урвать себе лакомый кусочек. Именно в такое время, в таких условиях рос мальчик, что подобно крысе, старался вытянуть у нерасторопных продавцов пресную булочку или хотя бы яблоко. Вот уже пару дней в его рту не было ни крошки съестного и теперь все его мысли были поглощены видом и ароматом свежеиспечённой булочки. Он представлял, как жадно впивается зубами в плотное, безвкусное тесто и насыщается каждым маленьким кусочком, а чувство голода, терзавшее его последние дни отступает, словно его никогда и не было. Он дождался, когда женщина с болезненным жёлтым лицом отвлечётся за разговором с таким же болезненным мужчиной и со всех ног побежал по направлению к заветному хлебобулочному изделию. Мгновение, ещё одно, и теперь он, мелькая между рядами лавок, бежит с рыночной площади под крики разгневанной женщины. «Отродье!» — раздаётся позади, за секунду до того, как голова мальчишки ударяется о чьи-то ноги. — И что это мы делаем? — беззлобно спросил мужчина, склонившийся над ним. — Этот поганец уже не первый раз у добрых людей ворует! — выкрикнула женщина из-за прилавка. Понимая, что, возможно, он и сегодня может остаться без еды, мальчик начал судорожно откусывать огромные куски от булочки и с трудом пытаться их проглотить. — Не стоит так торопиться, — произнёс мужчина и протянул мальчику кожаную флягу с водой. — Если не сбежишь, получишь ещё, — пообещал он, а сам пошёл заплатить за украденный товар. Своей одеждой мужчина, не ярко, но всё же выделялся среди общей серой грязной массы людей на рынке. Одежда не отличалась броскостью, роскошью или вычурным блеском, как у местной аристократии, но она была в меру опрятна и ухожена, без потёртостей, дыр или заплаток. Лицо было закрыто плотной кожаной тканью да так, что были видны лишь холодные глаза. Глаза, которые с притворным блеском протягивали руку помощи и будто только и ждали, когда отчаявшийся ухватится за неё, чтобы затем утянуть того за собой туда, откуда нет пути назад. Однако откуда об этом было знать ребёнку, который кроме тумаков, угроз и проклятий не получал от мира даже слова доброго. Поэтому, когда мальчик понял, что высокий человек в хороших одеждах не только пнул его в наказание, но заплатил за украденный продукт. Таким образом, большая часть доверия ребёнка перешла на сторону его спасителя. — Идём со мной. Так начались дни маленького Кейта в мужском монастыре Байо, где его обучили грамоте, чтению и счёту, дали кров, одежду и еду. Вставали рано, со звоном колокола, когда первые птицы ещё не начинали свои песни, а солнце ещё не показало свои лучи, проводили богослужение, читая стихотворения Святого Писания и Священное Предание сначала на латинском, затем на старофранцузском. До семи раз в день, полностью прочитывал Псалтирь за неделю и начиная заново каждый Воскресный день. Были мальчики и младше, и старше его, но все придерживались строгого, однообразного распорядка дня. Никто не был обделён или избалован, питание хоть и скромное, но удовлетворяло все потребности растущего организма, крыша над головой и постель, в которой можно было укрыться холодными зимними ночами, когда задували ветра, а мороз сковывал навечно тех, кто не смог от него спрятаться. Главным правилом была безукоризненная вера в Господа, любой, кто выкажет неповиновение его воле, усомнится в его заповедях будет неизбежно отлучён от церкви и изгнан из монастыря. Лишь пару раз Кейт снова смог увидеть своего спасителя. В те немногочисленные разы что он приходил, забирал вместе с собой самых старших юношей, которые больше никогда не возвращались в монастырь. Кейту твердили, что, если он будет исправно выполнять службу, будет кроток, послушен и не предаст имя Господа, по достижении пятнадцатилетнего возраста, тот человек придёт и за ним. И когда настал заветный день, после восьми лет изоляции от внешнего мира, после восьми лет неустанных богослужений и аскезы, Кейт и несколько его ровесников отправились в город, с, так называемой, целью «в дальнейшем распространять волю Божью и наставлять сбившихся с пути». Однако мечты о благой миссии спустя недолгое время разбились о жестокую реальность. Из двенадцати юношей, в числе которых был Кейт, после двух недель осталось пятеро. Остальные, по словам человека-спасителя, коим оказался Жан, как все его называли, оказались «слабы духом», а потому негодны для исполнения воли Божьей. Судьба их так и осталась неизвестной. Вскоре ещё трое оказались «недостойны». — Оливер, подойди сюда, — Жан позвал Кейта, по имени, данному тому при Церкви. — Помнишь, ты спрашивал, что стало с твоими братьями? — Да, — покорно ответил Оливер, но не осмелился вновь задать вопрос. — Всё ещё хочешь узнать? Впрочем, ты должно быть догадываешься. Понимаешь ли ты, что здесь может остаться только один? Оливер, — одновременно строгим и мягким оказался тон Жана. — есть что-то, что мне стоит знать? «Он знает» — без остановки проносилось в голове Кейта. «Он знает, что брат мой согрешил и теперь проверяет меня». Спина его покрылась холодным потом и, если бы не окружающий их шум людских жизней, можно было услышать бешеный ритм сердца. Сейчас одно неверное слово будет шагом в пропасть, выбраться из которой на этот раз у него не получится. И, казалось бы, всё просто, сказать правду, ведь покрывать чужой грех, равносильно грешить самому. — Да, сэр… Шли годы, одной суровой зимой, когда температура в домах была ненамного выше, чем на улице, Жан слёг с чахоткой и закрыл глаза в последний раз. Его место занял Кейт, который, хоть и решил не перенимать дело монастыря Байо, но стал не менее жестоким человеком, чем Жан. — Во имя отца и сына и святого духа пресвятой девы Марии, Иоанна крестителя, Петра и Павла и всех святых, предаём анафеме и отлучаем от святого причастия…[такого-то], восставшего против нас. Да постигнет его проклятие наше в его доме, житнице, постели, поле, в дороге, городе, замке. Да будет он проклят в сражении, в молитве, в разговоре, в молчании, в еде, в питье, во сне. Да будут прокляты все его чувства: зрение, слух, обоняние, вкус; и всё его тело от темени головы до подошвы ног. Взываю к сатане со всеми его ангелами, да не примут они покоя, пока не доведут этого грешника до вечного стыда, пока не погубит его вода или верёвка, не разорвут дикие звери или не истребит огонь. Да осиротеют его дети, да овдовеет его жена. Предписывают тебе, сатана, со всеми твоими ангелами, чтобы, как я гашу теперь эти светильники, — Кейт погасил две восковые свечи, находящиеся у него в руках. — Так ты погасил свет его очей. Да будет так, да будет так! Аминь, аминь! Сегодня был важный день, даже аристократия собралась посмотреть на отлучение грешника от церкви. А всё потому, что сам согрешивший был ни кем иным, как фигурой значимой и видной в светском обществе. Парфюмер, чьё имя последнее время было у всех на устах, пытался всячески доказать свою невиновность. Но какое это имело значение, когда публика жаждала зрелищ. Был ли он действительно причастен к нарушению законов Божьих и осквернении имени Его, или же стал жертвой клеветы, узнать уже не придётся. Умом Кейт понимал, что очередной раз он приговаривает к смерти возможно невиновного человека, но годами промытые мозги не позволяли думать об этом слишком долго и тем более что-либо предпринимать. Поэтому он раз за разом не колеблясь выполнял определённую ему роль, до момента пока сердце его не пронзил нож еретика. В своих личных покоях истёк он кровью и, возможно, это был бы достойный конец для того, кто лишил жизни множество человек, служа Святой Инквизиции. Но Кейт до последнего боролся за жизнь, пока случившееся не показалось дурным сном. Тогда он не понимал, на что согласился в обмен на свою жизнь, не понимал чьи голоса он слышал через пелену забытья, лишь понимал, что его сердце снова бьётся и был рад этому, пока последствия выбора не настигли его. Перед ним открылся огромный, скрытый от чужих глаз мир, о котором обычные люди не подозревают. Мир, о котором пишут в детских сказках, мир, о котором написано в Священном Писании, мир полный иных существ. — Как-то так и получилось, — удручённо добавил Кейт и пожал плечами. — Я много о чём сожалею, но не о том, что выбрал тебя. — Ты, — на глаза у Мики навернулись слёзы, которые с трудом удавалось сдерживать. — Не говори так, будто прощаешься. Сколько тебе ост… Нет, я не хочу знать. Что нам делать?! Ты не можешь просто взять и исчезнуть, — сглотнул ком в горле и едва слышно добавил: — Что мне делать без тебя? Мики раздался истерикой, сидя на краю кровати. Он не решался обернуться, потому что так только больнее, ведь ответа на вопрос так ни у кого не нашлось. Они проводили оставшиеся дни в любви и тревоге, пока одним утром Мики не обнаружил Кейта рядом с собой в постели, лишь остывшее место где должен был лежать его любимый. Он тут же закричал, подскочил на ноги и выбежал из комнаты. Он не мог поверить, что всё оборвалось в один момент настолько неожиданно. — Кейт! Пожалуйста! Скажи, что ты здесь! Кейт! Это не может быть правда! Нет! На кухонном островке лежала записка, содержание которой убивало не хуже оружия: «Прости. За то, что снова поступаю эгоистично, за то, что, проснувшись, ты не обнаружишь меня рядом. Но я просто не могу позволить тебе увидеть, что случится этой ночью. Не хочу, чтобы это тебя коснулось, ужасно. Прости за ложь, за обман, за то, что ты сейчас читаешь это, за то, что у нас было слишком мало времени. Как бы мне хотелось всё изменить. Для меня уже все решено, и, если скажу, что не боюсь, то совру. Но для тебя это ещё не конец. Не знаю, ни что будет со мной, ни с тобой, но, думаю, всё к лучшему. Как минимум, я это заслужил, а ты достоин лучшего, чем отношения длиной едва ли больше недели. Всё что у меня есть, теперь принадлежит тебе. Люблю тебя, Мики. Береги себя». В огромном пентхаусе, что казался пустым, эхом раздавались рыдания.