Почему "Импровизация"?

      Да все мы, в общем-то, одинаковые. Всем нам нужны друзья.       Все не так уж плохо, на самом-то деле, ведь, если подумать, напрячь память, поскрести, так сказать, по сусекам, то вполне реально найти кого-то отдаленно похожего на твоего друга. Вы вроде и знакомы давно, и общие темы у вас есть, и не ссорились никогда (ну, почти, сейчас-то точно не ссоритесь), и написать ему можно, и гулять позвать тоже можно, но… Что-то не хочется. Не клеится. Не вдохновляет. Потому что ты взрослый уже, знаешь вроде: ерунда это ваше желание увидеться, ерунда все ваши разговоры ни о чем, и игры дурацкие. Кто сейчас соберется в них играть? Сам понимаешь, тут есть дела поважнее. Бесконечное колесо, как у белки, само себя не помотает, не покрутит: работа, дом, дом, работа. Где тут место друзьям? Нет, позвонить — можно, поныть можно, радостью поделится можно, но чтобы дружить… Это осталось где-то в прошлом.       Да, раньше друзья-то были, и ты был чьим-то другом, и вы гуляли, играли, о ерунде болтали и шутили. Да, вы вместе много шутили, и дураками прикидывались. А, нет, не прикидывались: вы и были этими самыми дураками. Блудили по городу, песни дурацкие голосили, одежду странную напяливали и самыми модными друг друга считали. И юмор у вас был свой. Собственный. Нутряковый.       Тебе смешно было с этими своими друзьями. Ты ржал как дебил — точно.       А теперь, вот незадача, попробуй-ка вспомни хоть одну вашу шутку. Ту, от которой слезы из глаз лились, слюни пузырилились, и ты ржал, как ненормальный, не знал, как остановиться. Вспомнишь? Получается? Или ту вспомни, которую ты до сих пор не понял, которую не вдуплил, которую тебе повторяли несколько раз, а ты смотрел на друзей и думал: «Вы дебилы?». А потом признавал: ну точно, дебилы, и не смеялся, точно не смеялся, только смотрел на них, так осторожно поглядывал, мало ли, что от дебилов ждать.       Вспомнил? Всплакнул? Или не удалось?       Знаю же, что не вспомнил. Знаю же, что забыл. Ты уже забыл их голоса, какие уж шутки. Ты знаешь, что эти люди существуют, и все у них хорошо без тебя, и у тебя без них все классно, но их голоса ты не помнишь; лица помнишь — смутно, конечно, но фотки-то остались, а голоса нет. А вы болтали много, и смеялись много, но теперь это — прочерк. Ты бы рад окунуться в те диалоги и почувствовать хоть грамм того, что чувствовал раньше — счастье, принадлежность к чему-то большему, к своей компании, но нет, не получится, не выйдет. Всё. Баста. Конечная. Приехали.       У тебя нет больше друзей; нет никого, кого бы ты хотел назвать другом. Нет вашей компании, песен дурацких, юмора тоже нет.       Но вот, случается чудо. Лениво переключая каналы, ты натыкаешься на них: смешных, дурашливых и каких-то простых, точно вы из одного города, из одной деревни, ребят. И шутят они вроде смешно, и песни орать умеют, и шуточки есть внутряковые, и ты их понимаешь уже вроде. Еще бы: после изучения инстаграма, просмотра всех интервью и шоу вас не то, что друзьями назвать можно — братьями почти. И ты уверен, что, будь они в твоем городе, в твоем дворе — они бы не стали морозиться, звезд из себя строить, они бы вполне могли бы и с тобой поржать, и на тебя внимание обратить, и побазарить за жизнь. Они свои ребята — такие свои, что ты ближе-то, чем их, к себе никого бы не подпустил. И тебе кажется, что и они подпускают тебя к себе близко: не просто, как любимого зрителя, а как особенного, и, в конечном счете, и шутки у вас становятся общие, и манера речи, и никто у тебя этих друзей-ребят не заберет, даже дурацкая взрослая жизнь. Ты мчишься с ними по импровлогу, копаешься в чужих «Контактах», ходишь к Ивлеевой, ведешь «Песни», проверяешь логику, болеешь за «Команды» и бесконечно долго — ждешь новый сезон, чтобы снова почувствовать, чтобы снова узнать, как это — когда у тебя есть друзья. Как это — когда есть люди, которых ты считаешь своими друзьями.       Тебе кажется, что ты видишь больше положенного, и Арсений, Арсен — ни разу не Сеня, граф с придурью, но такой чудной, забавный, умный, пластичный, и смотришь на него с замиранием сердца, и прощаешь (нет, даже наслаждаешься) этой его дурашливостью, и думаешь о том, что вот если бы тебе немного этой вот его легкости, то ты бы не шел по жизни, а летел бы, порхал как бабочка, на цыпочках вытанцовывал.       Антон — Тоха, обычный пацан с твоего города, каких тысячи. У тебя даже друг на него похожий был — такая же каланча. И, когда Антон смеется, закатывается, сгибается в три погибели, улыбается, обнажая свои белые зубы и смахивает челку, почти гремит кольцами, тебе кажется, что солнце вылезло из-за туч. Пока Антон будет так смеяться и рожицы свои корчить, то не одна беда не посмеет случиться в твоей жизни. Потому что, ну. Нельзя же быть таким очаровательным. Или можно?       Дима. Димочка Позов. Из-за него скулы болеть начинают от смеха и улыбок этих, от его правдивости, от этих его выстрелов точно в цель и от тона серьезного, которому веришь. На такого друга, как он, спрос в современном мире огромен: он и затрещину даст, и на путь истинный наставит и из любой передряги вытащит. За волосы, если понадобится. И шутки эти его вечно слушать готов, насквозь сарказмом пропитанные, и от того — более ценные.       Сережа, Сереня — о таких темных лошадках можно в любой компании услышать. Они громоотводы — любой удар выдержат, не сломаются, а, когда особенно не ожидаешь, они плечо подставят, будто и не было никаких ударов, они улыбаться будут и смеяться, и ценить дружбу будут. И дружить умеют, но шутки пошлые шутят, но им можно, им все можно: они-то тебе многое позволяют.       И для остальных место в твоей голове найдется.       Для Паши — как для городского внука, который приезжает на лето к бабушке, и каждый его приезд, каждое появление окутано тайной той, другой, крутой жизни. Он и не от мира сего, но с вами чувствует себя уместно, и почти от вас не отличается, только шутит острее, будто границ не видит, зато честен максимально, не приукрашивает, нос свой, главное, не задирает, но шик-лоск-блеск все равно разит от него, но вы прощаете: уедет же скоро в свой крутой мир, что внимание обращать.       И Стас этот понятен. Ругается что-то, суету наводит, движуху устараивает, как лучше хочет; за всех, дурачков, переживает, чтобы нормальными на людях казались, ему не стыдно было. Но, какая разница, вон — вся плешь у него лысая, проели, черти, не слушаются. Но он все равно, как заботливая мать-наседка новые проекты организовывает, всю страну исколесил, родной самый, никого другого и не надо больше, а лысину свою кепкой прикроет — и ничего, красавчик.       И Оксана тоже прекрасна, только несмотря на ангельскую внешность, она и серьезной быть может, когда нужно, и требовательной, и солому стелет, и кофе носит, и колу скупает, и следит, чтобы не померли ненароком от жизни этой бурной. Она как заботливая сестра, даже если и сестры-то никогда не было.       И к остальным ты привык; компания-то большая выходит. И, заметив знакомые лица в случайном кадре, ты уже признаешь их, как родных, пальцем тычешь, улыбаешься глупо, еще немного и вопить начнешь: «Братан, здорова!», и рукой к экрану тянуться.       А так у тебя все нормально, да. И друзья у тебя появились. И плевать совершенно, что заэкранные. Были бы они рядом — ты уверен, они бы выбрали тебя, и в компанию тебя бы взяли, и в «Я никогда не» с тобой бы играли, и в поезда бы с собой упаковывали, и по стране катали бы, путешествовали — ты же так хотел путешествовать со своими друзьями, верно? А когда друзей не стало, путешествовать расхотелось — что ж там одному-то делать. А теперь да — путешествовать. Какова жизнь!       Вы бы тик-токов смешных наснимали — столько, что в жизнь не пересмотреть. А еще бы ты запомнил их голоса, обязательно запомнил бы, чтобы потом, через тысячу лет, сидеть на своей завалинке и, тыча в лицо внуку своему неразумному супер крутым компьютерным аппаратом, кричать: «Вот она — моя молодость, а ты что видел, кроме своей техники-то?!»       "Дед совсем сбрендил," — заключил бы внук, а ты бы посыпался с шутки про деда, вспоминая Арса и то, почему тому стареть совершенно противопоказано, и все остальные шутки бы вспомнил ваши, и мыслями вернулся бы к себе: не такому старому, но и не слишком молодому, тому, кто наконец-то нашел себя. Нашел себя, нашел себе друзей в компании четырех таких смешных, непосредственных и очень дружных ребят, в сердцах которых, ты надеешься, отыщется закуточек и для тебя. Самый маленький на свете закуточек — много места тебе и не надо, — ведь ты тоже смешной, и классный, и шуток бы им рассказал, и разговор поддержал бы, и молчать умел, когда нужно, и много бы еще чего смог, часть команды — часть корабля бы стал. Ты же, на самом деле, способный. Одинокий только правда, но это же ничего?       Ничего же, верно?