Разбуди меня, когда сентябрь кончится

Чувствуя щекотку под рёбрами от задравшейся пижамной майки, Чанбин тянется стянуть с глаз маску для сна, но тут же получает по рукам шлепок вместе с поцелуем под ухо. Сынмин упирается в его бедро своим утренним стояком и обнимает руками шею, пальцами лаская кромку волос, и тянет сонно: — Не снимай... Чанбин повинуется такому низкому и хриплому со сна голосу, хотя он любит смотреть и не отказался бы сейчас увидеть сонную мордаху напротив с лохматыми длиннющими русыми волосами. Но Сынмин против, и раз так, то окей. Они всё равно никуда не спешат. Поцелуи медленно спускаются в широкий ворот к ключицам, а руки, наоборот, задирают до них майку, чтобы огладить его тело так легко, что Чанбин покрывается мурашками за долю секунды, чувствуя горячее дыхание попеременно с холодным воздухом на его соске. Сынмин греет и ждёт, когда влага его дыхания остынет и дует снова, усиливая ощущения, но не касается. Ни губами, ни языком. Без глаз ощущения другие. Чанбин может опираться только на слух и тактильность, и Сынмин стопроцентно знал, что у него рывком встанет, стоит Сынмину вернуться к ушам и начать шептать. — Тебе нравится? — Да, Сынмин-а... Чанбин протягивает руки, чтобы найти нижний край его футболки и потянуть наверх, чтобы наощупь огладить плоский живот с тонкими складками внизу и перейти на спину, прижимая к себе и целуя так, что казалось, губы ещё не испытывали столько за раз. Вкус тоже кажется другим. Ярким и сладким с кислинкой. Чанбин наконец может так же в полной мере оценить полноту и сочность его губ. Его неторопливость и кротость движений языка, некоторую зажатость даже и любовь к тому, когда Чанбин их покусывает. Легонько. Сейчас Чанбин может понять это так чётко, словно они никогда раньше не целовались. Чанбин подмечает, что Сынмин не жалует игры с сосками — дёргается едва заметно, хотя ничего против не говорит. Но на губы реагирует легче и даже возбуждённо. Чанбин слышит над головой тихий вздох, когда обнимает вершинку губами, предварительно согрев дыханием. А ещё Сынмин теряет голову от его пальцев внутри. Чанбин тоже сходит с ума, мягко поглаживая податливые гладкие стенки внутри двумя пальцами, когда представляет, как красиво Сынмин лежит с раздвинутыми ногами, когда его стоны из шёпота превращаются в редкие поскуливания и когда тот впивается короткими ногтями в его запястье, выгибаясь так сильно и требуя его в себе. Чанбин не отказывает, потому что слышать его стон облегчения и в то же время усиления возбуждения прямо на ухо, когда слух и так работает лучше, чем у многих, а без глаз так вообще, — это нереальное удовольствие. Такая же по остроте только возможность реагировать на обхват и сжатие члена внутри. Вряд ли Сынмин сжимал его как-то иначе, но теперь это совсем чётко и ощутимо. Очень плотно и туго. И слишком чувственно. Тугой обхват и ритмичные полустоны на ухо делают своё дело быстрее, чем Чанбин успевает понять, что происходит, потому что Сынмин сжимает его внутри на ускорении темпа и кончает. — Господи... — это последнее, после чего самообладание Чанбина рушится и он кончает следом. Маску снимать неохота, когда Сынмин благодарно целует его и через его губы чувствуется ещё та послеоргазменная нега с некоторым остаточным напряжением в рваных движениях, и Сынмин сам снимает её, продолжая целовать, чем срывает с губ Чанбина возмущённый стон. — Что, настолько понравилось? — тихо смеётся он, обнимая. — Я, конечно, думал, что ты аудиал… — И это тоже. Но ты не представляешь, какие у тебя крышесносные губы, — шепчет Чанбин с улыбкой и для подтверждения легонько прикусывает нижнюю, тут же зализывая укус. — Ты только заметил? — подкалывает Сынмин. — Нет, но раньше я полагался только на их вид. А теперь ещё и на вкус и осязание. — Тогда вечером ещё заход? — коварно улыбается Сынмин. — Идёт. Только я веду, договорились? — солнечно улыбается Чанбин, прежде чем снова поцеловать так, как будто они раньше никогда не целовались. Потому что кажется, что да. На упругих полных губах всё ещё остаётся сладковатая кислинка, и Чанбин в полном восторге слизывает её, подозревая, что из кровати они выползут только к обеду.