Одинокое дерево

«Глава клана Цзян снова не находит себе покоя…» — ходили слухи. «Глава клана Цзян повсюду ищет последователей тёмного пути…» — передавалось из уст в уста. А следом — шёпотом — рассказывалось, что он делает с этими последователями, как пытает их, как запарывает их до смерти Цзыдянем. Сначала Цзян Чэн злился на эти россказни, но яростью их было не прекратить, напротив, его омрачённое гневом лицо становилось подтверждением — всё это правда, ничего ему не стоит уничтожить человека за одно лишь подозрение в сочувствии к Старейшине Илина. Как некогда люди болтали о том, что Вэй Усянь увёл на Луаньцзан тысячу девственниц, так и теперь они рады были поделиться историями о кровожадном владыке Пристани Лотоса. Но Цзян Чэн прилетал на мече в Илин не за тем, чтобы отыскать последователей пути, который избрал для себя Вэй Усянь. Удаляясь во тьму Луаньцзан, он был далёк мыслями от того, чтобы уничтожать окружающий мрак. Он поднимался горной тропой, которая с каждым его прибытием сюда становилась крепче, к одинокой искалеченной ветрами сосне. Видимо, семечко когда-то упало в щель между двумя камнями, зацепилось за крохи песка и пустило корни. Тьма плескалась чуть ниже, облака приносили скудные дожди, и одинокое дерево изо всех сил старалось выжить. Цзян Чэн нашёл сосну давным-давно. В ту пору она была совсем крохотной, едва ли с ладонь высотой. Внизу бушевал пожар, огненные искры ветер забрасывал даже сюда, внизу бесновались потерявшие лицо люди, стремившиеся отыскать тёмные талисманы и артефакты, присвоить себе наследие Старейшины Илина, а Цзян Чэн стоял у одинокого ростка и пытался осознать — его сводного брата, каким бы он ни был, больше нет. Он сам пожелал ему смерти — а тот… исполнил пожелание. Что за болван! Отчего всегда понимал буквально?.. Он прилетал сюда и позже, восходил по тропе, видел эту сосну и укрытой снегом, и, вопреки всему, полной жизни, когда молодые побеги казались яркими росчерками в наползающем сумраке. И всякий раз глядя на искривлённые ветви, на выпирающие корни, вцепившиеся в камень с удивительной мощью, Цзян Чэн искал в ней… себя самого. Разве он не был таким же одиноким деревом, что старалось сохранить себя, когда вокруг восставала тьма?.. В первые годы Цзян Чэн был переполнен глухого гнева. Он много говорил тогда, выплёскивал из себя слова, переполненные яростью, сочащиеся злобой. «Всё отнял, Вэй Усянь», — кричал он. «Где родители, где сестра?» — возмущался он. «Посмотри, что ты оставил после себя!» — сотрясал он небо бессильным криком. «Обещал быть рядом со мной…» — шептал после. Вэй Усянь не отзывался, его душа не приходила утешить, как не откликалась чутким пальцам Лань Ванцзи — о том, как день и ночь плачет гуцинь, Цзян Чэн знал от главы клана Лань. Но душа Вэй Усяня пропала в безмолвии, исчезла во мраке, ни с кем не хотела говорить больше. И Цзян Чэн не раз и не два обрушивал Цзыдянь на камни, крошил их в песок, в крошку, как будто это могло помочь справиться с пустотой и болью, разраставшимися внутри. Зимы сменялись летом, созревали осенью коробочки лотосов, в весеннем воздухе опускались на воду озёр Юньмэна лепестки мэйхуа, а Цзян Чэн оставался одиноким, потерявшимся в темноте. Он снова отправлялся на Луаньцзан, снова смотрел на то, как подросла сосна, впившаяся в бесплодные камни. И снова чувствовал, что так же бесконечно одинок. *** …Спустя шестнадцать лет Вэй Усянь вернулся — и Цзян Чэн не хотел знать как. Он был в ярости, но кто на самом деле сумел бы понять, что за гнев в нём горит?.. *** Он поднимается по тропе, и каждый шаг отдаётся болью. Ноет сердце, тревожится душа. Годы и годы… Цзян Чэн оглядывается вокруг, но вместо скал и камней, вместо нависшего тёмного неба и плещущейся подобно волнам темноты видит разрушившийся храм, видит Цзинь Гуанъяо, схватившегося, раня ладони, за меч Лань Сичэня, пронзивший его. Он видит, какие взгляды дарят друг другу Вэй Усянь и Лань Ванцзи, как Второй Нефрит проводит кончиками пальцев по порезу на шее Вэй Усяня, стремясь собственной ци ускорить заживление… Раскрывшаяся правда причиняет боль! Цзян Чэн делает последний шаг и оказывается на небольшой площадке. Сосна сломана, но всё ещё жива. Видимо, последние суровые ветра не пощадили её, переломив ствол посредине, и теперь соединённая с основанием лишь тонкой щепкой верхушка зазолотилась и порыжела. Цзян Чэн сжимает зубы, но против воли на глаза наворачиваются слёзы, будто он вздумал оплакивать дерево как человека. Он приближается и касается иссохшей хвои. В один момент с тихим шорохом все жёлто-рыжие иголки осыпаются на серый камень. У сосны уцелела лишь пара ветвей. Они всё так же тянутся к безразличному небу, колыхаются на ветру, одаряют на миг терпким ароматом смолы. Цзян Чэн с силой отрывает погибшую часть и сбрасывает вниз, во мрак. Обезглавленная сосна всё ещё жива и не собирается сдаваться. И он сам — он тоже сдаться не может. *** — …Нужно было остаться в Облачных глубинах, мне не рады здесь, Лань Чжань, — слышит Цзян Чэн за спиной знакомый голос. — Глупости, — спокойно отзывается другой. Совет кланов на этот раз проходит в Цинхэ Не. Цзян Чэн стоит в павильоне, прячась от яркого солнца, и идущие мимо не могут его заметить. На миг опаляет стыд, будто бы он по своей воле подслушал то, что не должен был слышать. Цзян Чэн хмурится и одёргивает себя — ничего подобного, слова донеслись вовсе не потому, что он силился прислушаться! Он не скрывался здесь, а лишь выбрал место для отдыха. Не его вина, что их пути пересеклись. — Лань Чжань, я… Только посмотри на них, они меня ненавидят! — Глупости, — звучит второй раз. — Да кто ненавидит тебя, Вэй Усянь? — теряет терпение и выходит из павильона Цзян Чэн. На миг лицо его сводного брата озаряется радостью, но тут же мрачнеет, Вэй Усянь опускает глаза, а Лань Ванцзи едва заметно выступает вперёд, готовый закрыть его собой. Цзян Чэн вспоминает об изломанной сосне. Об одиноком дереве, с которым за годы и годы сроднился. — Кому здесь быть ещё, как не тебе?.. — почти шипит Цзян Чэн. Чувства в нём сплетаются вместе, обращаясь яростью. И он не может высказать их, но встречается взглядом с Лань Ванцзи и видит — тот его понимает! Второй Нефрит, спокойствием сравнимый с ледниками на горных вершинах, понимает его! И это бьёт больнее удара меча. — Если ты так сказал, — отвечает Вэй Усянь. — Совет скоро начнётся, — говорит Лань Ванцзи и отворачивается, подхватывает Вэй Усяня под локоть, точно в этом нет ничего необычного, и ведёт прочь. Цзян Чэн смотрит им вслед. На плечи его обрушивается одиночество.