Клуб разбитых сердец
21 ноября 2021 г., 18:34
Сигарета за сигаретой, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме одиночества. Она не железная, ей тоже кто-то рядом нужен. Поэтому ломает всё вокруг себя, не оставляя им никаких шансов.
Я не достойна даже твоего случайного взгляда? Но что она могла дать тебе, помимо своей красоты? Мой истощённый безумными мыслями организм каждую бессонную ночь и одинаковые дни пытался зацепиться за любой предлог, чтобы окончательно с ума не сойти. Я понимала, что выбора у меня нет. Зайдя в тупик, не нашла иного выхода. Не надо меня винить! Ты и так разбил моё сердце, более я не могла этого выносить. Я говорю об этом вслух. Если ты подаришь мне поцелуй, пусть он и окажется последним в моей жизни, я буду счастлива за нас двоих. Это справедливая жертва. Лучше, чем топить пустые надежды в кокаине, нанося себе непоправимый ущерб. Я умру в тот же момент, когда ты скажешь «стоп». Когда ты потеряешь ко мне интерес, а я — мнимый контроль над тобой. Сегодня я примерила чёрное платье, ты будешь в плену моих тёмных объятий. Холод твоих слов не способен мою слепую любовь к тебе затмить, покажи мне снова этот фильм. Хоть мои чувства — это не игра, я приду к тебе ещё. Поиздевайся вдоволь над моей душой. Жаль, что теперь ты не сможешь меня сломать. Солнце любви моей к тебе остыло. Панического страха больше нет. Я знаю все тонкости твоего тела. Но пена в моём бокале, к сожалению, не лечит одиночества.***
— Не желай мне терпения. Я не желаю ничего терпеть. Группа местных отбросов варится в собственном соку. — Ты просто не шаришь, Солянка, — дымил в её лицо Рики. — У нашего героя-любовника давно не было «дамы на чайник». Любые чувства легитимны. Не легитимны только попытки их навязать. Поэзия нежности их личного Освенцима. Уязвимая, небезупречная, довольно эксцентричная особа, с ревностным цинизмом кичащаяся своими довольно поверхностными познаниями в кино, литературе и живописи, которой удалось каждый свой недостаток превратить в важную составляющую своей индивидуальности — таковы были сущность и естество Буан Джоли, чьим альтер эго значилась Вероника Марс в масштабах города Притворств. — В моём понимании содержание рождается из формы. Этот город — бесконечное явление. Нерв, за который у него болела душа. Кровавая настойка из клюквы детектива и мыльной оперы. В своей голове Буан пробила потолок совершенства и поняла, что оно ей не нужно. — Про что четвёртая симфония Малера? А что он хотел сказать своей первой симфонией? Радость или всё-таки печаль? Будь он жив, я бы любым способом узнала лично его мнение. — А мне, слушая Вагнера, хочется отхватить в своё распоряжение кусок Польши, — вклинился Рики, зная о реакции своего друга на неосторожные слова подруги. Он был с ними, словно меж двух огней, — оба были далеко не подарочками. Приходилось балансировать, как циркачу на канатной дорожке под высоким куполом шатра. Сорвёшься — и жди неминуемая смерть. — Ты дура, Буан, — устало бросил Джуно, перелистывая страницу очередной манги про страдание и тщетность бытия. — Почему же? — взбеленилась она. — Потому что не понимаю элементарных, по твоему мнению, вещей? — Нет, просто всё, что хотел сказать Малер, он уже сказал. Не нужно требовать единственно верного толкования. Его нет. Обаяние порока подействовало и на Соли. — Я лелею надежду, что во всех этих взбитых сливках попадётся осколок кости, о который сломается мой чувствительный зуб. Натиск язвительного сарказма. — «Главный герой, несмотря на свой инфантилизм, стремится казаться взрослым и найти недостающую семью». Семейные узы способны не только бередить, но и латать ещё свежие раны. Раньше я был другого мнения. Сомнамбулическая лирика грёз. Ночные кошмары, пронизанные пугающими откровениями подсознания. Искусство намёка. У недосказанности есть свои чары. Джуно изо всех сил пытался вытащить себя из огненной лавы системы, сметающей его из этой виртуальной действительности, к которой силой и обманом он принудил и себя, и других. — Мне кажется, я многое не успел сказать своей матери. Как сильно я её люблю, как дорога она мне. Банально, да? Однако иначе никак. Хоть я и не помню её, у меня стойкое ощущение, что я причинил ей много боли. Что я должен всё исправить. Но я не могу. Потому что у меня нет её, а у неё нет меня. Вот такой замкнутый круг удавкой сцепил мою шею и продолжает сжимать её до тех пор, пока мой хребет выдерживает. Мне бы очень хотелось изменить реальность. К сожалению или к счастью, кто знает, это не в моих силах. Такое вообще с трудом поддаётся логике. Лишь твоё сердце способно почувствовать всю мою скорбь. На голубых экранах — сплошная мясорубка по производству шлака, провоцирующая взяться за излюбленный тесак и начать убивать по-настоящему. «Станцуем буги-вуги, малыш». Всё зависит от тебя. «Мой милый друг». Ручные звёзды мрака вмиг погасли. «Мне хватит слов, что я сказала». На завтрак круглолицые фонари — безликие солнца. Виски в тиски под шум несокрушимой воли. На сердце выжженна звезда, в крови бушуют грозы. Пена дней вгрызалась в её пятки. Они пусты, как чистые листы. Вырождение — лучшее решение. Парафилия — название её любовного влечения. Лизергин, мет и ЛСД — венок из прутьев и шипов, драпирующий видимую обыденность и её обескураживающую суть. Сложное скрывается в простом. В этом заключается его неестественное гостеприимство. Внутренняя империя, кроющаяся под внешней простотой, — умиротворённые и тревожные эмоции. Многозначительная меланхоличность смягчала буйство беспорядка характера Энрике и безрассудную пылкость его мотиваций. — Если нет уверенности в происходящем, нет и возможности двигаться дальше. Журчание и трение слёз неба о землю. Лунная душа дождя разбивалась в разгаре цветения сердца. Всеобъемлющее прощение и возвышенная любовь наполнили его. Воздушное море преобразило чёрный огонь. Красный омут вечной ипохондрии в блюре и расфокусе. Реальность преломляется, погружаясь во тьму разума. — Ты на пути постижения внутреннего мира. Предельно конкретная абстракция. — Англия — часть произведений Шекспира. Витающие в воздухе фантазии Джуно Керро, который мешал надежду с отчаянием, а правду с ложью. — В католическом воспитании заранее присутствует латентная гомосексуальность. Возможно, даже врождённая. Природа мужественности такая изменчиво-ускользающая… Вскрывая гнойники на тонкой коже общества, он уходил от мучительной для него темы — в пух и прах разрушенных взаимоотношений со своей матерью, неисправленных ошибок, невозможности извиниться перед ней, чего он не успел при жизни. Чьей же? Переиграть последний эпизод. — Розовые кофточки, как и мечты, ведут в никуда. Фабрика по производству иллюзий. До этого Рики отстранённо наблюдал за всеми этими сентиментальными соплями и нытьём в стиле Роберта Полсона, пытаясь всеми фибрами отгородиться от него. Не вышло. Он стал частью «Бойцовского клуба» для девочек. Жестокие, взаимозависимые отношения жертвы и насильника — единый сплав бытия. Шок, удивление, раздражение и облегчение смешались в лице всех присутствующих при упоминании в негласном порядке табуированного имени возмутительно дерзкой и абсолютно неотразимой при этом Кэтрин Кеслер. В его же — неисчерпаемая тоска. Настало время исповеди «неполноценного» человека с фрагментами речи влюблённого. — Странная любовь, даже на грани с помешательством, имеет свой неповторимый шарм. Любой бы попал под её обаяние, это лишь дело времени, — с бесстыдной откровенностью вещал Рики. — Подобные чувства непоколебимы в своей одержимости. Мало кто устоит. — Лапы мои ломит и хвост отваливается… — скулила Кэт бессильным бабьим плачем, эстетичным и утончённым, где-то в подвальных закромах дома из «Кошмара на улице Вязов», в котором приходилось жить Джуно, — человеку, не созданному для счастья. — Порок или же роскошь дрочить на убийства по телеку? — резко решил перевести тему Рики, чувствуя, что сболтнул лишнего. Не самая удачная реабилитация. — Ты слишком молод, чтобы думать о смерти, — подливала масла в огонь Буан. — Меня больше беспокоят суицидальные мотивы. Явный камень в огород Джуно — поклонника танатофилии и всего, что с этим связано. — Какое отношение это имеет к возрасту? В наши годы нужно думать об убийствах, а не о своей гибели. Даже просто глядя на них, они странным образом будто продлевают мою собственную жизнь, дают мне силы и открывают второе дыхание. Хоть я и понимаю, что убийца согрешил, отнимая у кого-либо душу. «Твоя мать сошла с ума, да благословит господь её душу». Рики вспомнил, как узнал от отца о том, что его мама покончила с собой, узнав об измене с матерью Кэт. И он сам тоже предал её, связавшись с дочерью любовницы своего непутёвого папочки. И его передёрнуло. Бесы выходят из людей через кошмары, заставляя или накладывать на себя руки, или же умерщвляя других. — Не всегда всё так, как выглядит на первый взгляд. — Тебя притягивает смерть? — Она всех притягивает. «Пока ты жива, я не смогу заснуть», — отчётливо раздался монотонный и липкий голос Керро в голове у Соли. Фрагментированная природа её разума сводила с ума с новой, обжигающей силой. Теории пишутся уже после того, как практика сложилась. Логика здесь не работает. Только целенаправленное дробление тонкого льда её психики, когда безумие становится вариантом нормы. Безумны все. Чужое безумие ещё и заразно. Льстить себе мыслью, что этой системе ты не служишь, можно, но глупо и по-детски наивно. — Ты обычный адреналиновый наркоман. Соли боялась стать ещё одной женщиной с больной головой и зайти в полный делирий. Жаль, что придётся заживо похоронить человека, чтобы этого избежать. Но разве дьявол может не верить в самого себя? «Город снов» — фильм в фильме, своебразное «Начало», мыльная опера. Даже персонажей зовут испанскими именами, чтобы это подчеркнуть. Кома — реальность — актёры. Джуно и Соли учились в одном классе до его смерти и её комы, до того, как ей пересадили полное мрака и загадок сердце Керро из-за аварии, в которую попал их школьный автобус. Необычная смесь, вязкая и синяя. Синий — цвет мистической силы. «Синий бархат» — наркотик. Легковоспламеняющаяся жидкость при контакте с воздухом выветривается — таков был характер полного страсти и жестокости романа Кэтрин и Рики, которому пришлось пойти на сделку со своей совестью ради девушки, не оправдавшей его доверия. — Я знаю, чего ты хочешь, Шакал. Кэтрин убрала мешавшие ей песочного цвета пряди с сосредоточенного лица, опускаясь перед Джуно на колени, как перед своим богом. Ловкие движения тонких пальцев в платиновых кольцах в виде змей, её маскот, и цепей — послышался глухой тревожный звон пряжки ремня. Всё выглядело таким скомканным и односложным… Он откинул голову, хрипло выдохнув. Образ Соли расплывался перед его глазами, воспаляя туманный рассудок, пока рука Кэтрин резво лезла ему в джинсы. — Сделай несколько несложных выводов. Джуно вцепился в её волосы, машинально оттягивая голову от своей ширинки. Сдавленный смешок в промежутках от режущих сочностью звуков усиленного акта глотания. Она была довольна. Рики прислонился спиной к холодной, будто могила светлячков, стене позади. Он замер. Внутри всё сжалось от боли. Подобные откровения вводили в ступор. Потаскуха, слабость к которой убивала. Джуно резко схватил её за плечи. Опрокинул грудью на стол. Задрал юбку. Коленом развёл ноги. Заломил руки. Сдавил её затылок. Горячая щека коснулась ледяной поверхности, остужая пыл. Это был всего лишь способ вернуться в реальность. Вздох. Тяжкий и разочарованный. Смешно и стыдно. Внезапно пазл сложился. Жизнь расставила всё по своим места. Похабная улыбка не сползала с её загорелого лица. Блондинистые волосы мило обрамляли выраженную на нём похоть вместе с каплями пота. Душно. Тяжело дышать. Острый приступ тошноты. Рики выворачивало наизнанку. Сон растаял. Как же больно калечит правда. Обиды снова комом застряли в горле. Сейчас им вдвоём приходилось глотать. Он падал во тьму мыслей пустых и руки свои пожалел, что в спасительных объятиях раскинул перед ней, а она их без сожаления распяла. «Моё солнце однажды меня испепелит. Громкая тревога по всем углам моей души. Сидя в гладкой тишине, я сердце заверну в цветы и подарю тебе. А после я придy домой. 3акрою дверь. Оставлю обувь у дверей. Залезy в ванну. Кран открою. И просто смою этот день. Все мои слёзы, всю мою грусть. Мурашки по коже. Растворится в жилах пульс. Прошу, расцвети в моих глазах». Иначе я утону. Разгляди в них тот чудный миг, когда мёртвый конгломерат гусиной кожи оживёт. Сложно наблюдать за собственной смертью со стороны. Изо рта липовые пыл и искры. Шипение зажатых в зубах звуков, выброшенных из него за шкирку, выковыренных из него ножом. Пламенное клеймо поглотило целиком. Жизнь шепчет у обрыва мрачные мысли: «Нет смысла без любви». Были бы от зла сердца чисты — не знал бы мир ни распри, ни вражды. Кровь человека есть душа его. — Была крепкая мужская дружба до того, как мой друг узнал, что такое вазелин. — И стал очень скользким типом… На острие ножа. «Моё племя — гетто. Мы отделены от природы. Заблуждение, что мы у неё одни. Чувства и эмоции. А на самом деле — никто». — Не прицепляйся ко мне. Иконы с накрашенными губами не целуют. Мир, косяки, ЛСД и свободная любовь. — Что стало с твоей мечтой? — Она сдохла и теперь ей хорошо. «Без тебя сердца нет». От бабочек вздутие живота, хоть он их и не пускал. — Твоё сердце — тёмный лес. Моё сердце — открытая рана. Сожжённая до тла предчувствием. «Душу, как карман, не выворачивай. Не прислушивайся к голосам — прошлое… Всегда звучит заманчиво. Сколько там событий и друзей, сколько чувств: и первое свидание, и зовущих за мечтой огней. Робкий поцелуй и расставание…». Жизнеутверждающая, но и ни к чему не обязывающая модель существования, ощущение себя через призму сигаретного дыма — любовь в системе его условностей. — Ты что-то несёшь в себе и имеешь смысл, но, по сути, являешься ничем, ведь выбор жить на грани между цивилизацией и свободой духа уже сделан. Хотелось утонуть в своём оазисе, музыке сумерек, закатов и рассветов, закрывшись пальмами от полуденного солнца. Однако нетерпимость к увяданию плоти и изнурённый вид грустного, лихорадочно возбуждённого, как под действием псилоцибиновых грибов, и скучающего человека внушал ей отвращение и патетическое желание умереть при полной невозможности его осуществить. «В первые за долгое время во мне пробудились эмоции. Первоочерёдно — печаль и страх». В груди у неё вдруг потеплело. Джуно был гением. Все уходили потрясёнными. К себе. В уютный тёплый дом. Он же был убитый, сломанный, абсолютно уничтоженный человек, совершенно опустошённый. Рики был на пике энергии, всё ещё верил, что может что-то изменить. А Джуно понимал, что он — нет. Обломился. И сейчас Соли, стоя в тишине под его окнами, начинала осознавать это. Сердце его осело в тьму души. Он видел этот мир, как пустую могилу, — без себя в нём. У пустоты всегда сложная упаковка. Капризы апельсиновой улицы держали солнышко в уздечке. Плакать и жалеть уже бесполезно. Пришло лишь понимание того, что всякая жизнь, как птица феникс, рождается из пепла. — Взрослая любовь — это полюбить правду о себе и о другом человеке. Для них же счастье — элемент социальной привлекательности. Оно должно защищать от бурь, а не быть соблазнительным трофеем для наивных мотыльков, летящих на манящие, но такие фальшивые огни заботы и любви. Тоска и холод пробрали её тело до дрожи. На ней словно написано: «убита своим прошлым». Горячие реки рябиновой боли. Солёные воды разбивает тревога. — В каждой серии наших отношений я старался, чтобы выбирали меня, — Рики делился тайными желаниями отвергнутых, которые, хоть и воплотились в явь, всё равно продолжали оставаться чем-то несбыточным и утопичным. Чтобы как минимум двум зрителям было интересно. — Но, к сожалению, бесконечное лето бывает только у бабочек-однодневок. Он посмотрел на Соли как-то по-иному. Однако чёрствый голос остатков его разума безутешно вторил: «Не совершай ошибку ещё раз, ведь руки в крови». — Я рад, что со мной хоть кто-то разговаривает, раз уж я лишился своей… Рики мог не продолжать. Буан знала, что речь идёт о «Королевской кобре» Кэтрин Кеслер и её закадычной подружке детства по совместительству. «Тебе просто очень больно». «Мои волосы, ты так любишь их. Я отрезала мёртвые пряди, чтоб подарить тебе». Сохнул от жадности к жизни, а умер от жалости. «Кусай мои локти, если дотянешься». Травка, оскорблённое самолюбие, усталость, бред сознания, сон. — Она боялась, что ей станет хуже, если кто-то коснётся её ран. Но со мной Кэтрин почувствовала, что они заживают. «Я хочу, чтобы ты обогрел меня жаром своего чувства, как никто другой». — Дни и ночи напролёт я оттачивал осколки её мечты, но мысли о том, что я её не люблю — камень, который по сей день тянет меня ко дну. Будильник правды жизни слишком резко погубил крутой реалистичный сон, где у меня всё по-красоте и балдёжно. Полифоничная жизнь была искажена доверчивым взглядом сквозь травматичный опыт былых лет, что без способности отделить суть от тревоги загоняет самого себя в болото «безопасного пути». — Кэтрин всегда что-то скрывала: куда бы ни пошла, она никому никогда полностью не открывалась. — Как вы поняли, что созданы друг для друга? — Я поджигал кошек на заднем дворе и тут появилась она — кокетливо улыбнувшись, протянула мне бензин, — Рики — мастер позитивного мышления. — Шучу. Она была, как мечта, свободная от размеров и сроков. Но ничего не значащая, если твои возможности и доходы не способны её осуществить. Самообман слишком мучителен, даже если любое «невозможно» разбивается о количество попыток. Время и пустота. Чёрная, как смола. Но и она кончается. Остаётся тишина. Она разбивается о звон в ушах. И замолкает.***
Логорея. — Ребят, чекайте, у Гарсии теперь стрижка «Зимняя вишня», что ли? Кто его так безбожно обкорнал? — искренне возмущалась Буан преступлением против моды. — Скорее «Три полоски «Адидас», — ответил ей с умышленно дебиловатой улыбкой Рики, пародируя манеры мастеров кожаного меча. — В любом случае надо сказать спасибо этому прекрасному человеку за то, что он решил так «облагородить» наших бешеных псов. — Кристина Рисси явно не боится высоты. Вы вообще видели её каблуки? — диву давалась Буан, оценивая размер платформы кожаных сапожек протеже Кэтрин. — Она же баба, ей положено стоять у плиты, — где-то сбоку припёка рассыпался в лестностях о женском поле Рикардо Марина, ещё один представитель «Белого отребья», и плевать, что он вовсе не белый. — Разве что у твоей. Могильной, — тихо шаркнула Буан, но не осталась незамеченной футболистиками, чьи умственные способности и такт, судя по всему, были ниже плинтуса. — Что? — Что? — Оу, детка, как твоё имя и что ты здесь забыла? — Я люблю парней помладше, — причмокивала Буан, боясь, что её рот может оказаться в обороте — эти парни были безбашенными. — Всё лучшее — детям, — иронично бросил Рики — фарисейская комичность ситуации его явно забавляла. — От своих же слёз мне нужен зонтик, — выбравшись из запретной части Хогвартса из «Кривого зеркала», обиженно буркнула Буан и прижалась ближе положенного к Энрике, который якобы этого не заметил. Предпочёл не замечать. Сонные Реки тонули в собственных слезах. Дожди шли без перерыва на перекур. — Мой пессимизм берёт начало в моих собственных разочарованиях в себе и окружающих, в моей эгоистичности, в том, что мои поступки иногда могут ранить, в моём замешательстве, в том, что большую часть времени я не знаю, чего хочу, в том, что я — капризная сволочь… — Обычное самоаналитическое дерьмо, — со знанием дела констатировал Рики, оставшись безучастным к бедам старой подруги и бесчувственной мразью в её жаждущих его любви глазах. Он считал, что не стоит ворошить осиное гнездо их запутанных и неразрешимых проблем, но тезис о благотворности цензуры в разговорах двух близких друзей должен быть забыт навсегда. Наверное, так всем стало бы жить намного легче. — Секс и насилие неразрывно связаны, — разбавить тишину неловкого молчания — её конёк. — Красиво сказано. Без лишней грязи. Он был фанатом её сказок. Она хотела тепла, но, как спичка, сгорела до тла. — Жизнь женщины — потная катка, — притворно вздохнул Рики. «Книга джунглей» Сонных Рек. «Мы с тобой одной крови». Дебри недоверия — её оккультный сон. Мрачные тени сомнений и искажённых отражений дьявольские сети. Она любила Иисуса, но чувства были невзаимны. Хранить верность не получилось, как положено, и трясти старыми дрязгами. «Я опасен для людей и нервы их мотаю на кулак» — буквально красным цветом читалось по нахальной роже беспардонного вида брюнета. — Да, если баба начинает трахаться с кем-то за деньги, она уже не только твоя. А к бесплатным давалкам никаких вопросов нет, конечно же, — сально и не смешно шутил Кристиан Кастро, парень Кристины и главная звезда футбольной команды «Красные драконы» после скандального ухода из неё Маркоса Росарио. Вульгарщина и непотребщина — обычное явление для Шамвудской старшей школы. — Классные сапожки, — восхищённо прошептала Буан на ухо Соли о ботфортах обходящей девочек с равнодушным, как им казалось, высокомерием Кристины. Как они могли спутать его с безразличием? — И снимать их нужно, как у кукол Братц — вместе с ногой. Обитель терпимости. Печать греха и порочности роковой красавицы в её печальном облике. Всему виной главный женский порок — жадность. В этом момент Соли искренне пожалела ногу Кристины. — Неужели Благочестивая Кристина якшается вместе с нашим шакалом Джуно? Рядом с ним готичная принцесса выглядела, как девушка в огне. И не ясно было, что могло связывать людей столь разных социальных слоёв и вызывать в воспалённых и усталых глазах Кристины благоговейный ужас, страх и ненависть к нему. «Да будь он проклят и осуждён на вечные муки», — читалось на её бледном лице. Нет никакого «на самом деле». Всё происходит в твоей голове. Мир морального релятивизма прогнил. Не речь лилась из его рта профессионального лжеца, а песня: — Бога нет, но он как бы есть. Отложенная казнь от того, что она отложена, становится только более абсурдной. — Свобода — это независимость от чьих-либо подачек, а не беспробудное пьянство в кабаках, в чём уже давно можно было убедиться на примере матери Кэтрин. — Мрачный романтический тиран. Роковой мужчина. Чрезмерно мною романтизированный, кстати говоря, — небрежно пожала плечиками Буан. — Рядом с ним даже листья становятся голубыми. Спицы жизни в колесе Сансары. — Умер вечер. А я ещё жив. К сожалению. — Можешь быть спокоен, Джуно, — вытирала свои latex gloves от бутафорской кровяки Буан. — Это ненадолго. Жизнь… Она не для всех. Буан была способна на всё во имя своего удовольствия. Она отлично подходила на роль потенциального убийцы Сидни Прескотт. — «Что ты тут делаешь?», «Как ты сюда попал?» — типичные вопросы жертвы. Самое время их задать. — Целое уподобляется себе же в разных масштабах. Как маленькие цветные капусты и их детки. Кэтрин — своевольная и капризная, поэтому по достоинству могла оценить только падишаха или же владельца «7-Eleven»… Она не бунтует. Она просто такая. Стараешься избегать встречи с неуравновешенными личностями, но от себя не уйдёшь. — Не ожидали, да? — довольно повёл бровью Джуно. Потакая своему эго. — Я напишу своего «Парфюмера», потому что мне есть, что сказать. Я в запустении, будто пустошь, потому что у меня нет никого и ничего. Единственное, на что у меня хватает сил — ненависть к себе, самобичивание и самоуничижение. — Мне страшно! — Значит, ты ещё жива. И тут Соли поняла, что не одинока в своей печали. — Я очень надеюсь, что никогда не стану нормальным человеком. Ведь все они сволочи. Сложно оценить чужую боль и услышать зов о помощи сквозь плен иллюзий и ценой потери зоны комфорта. — Нет над человеком большей власти, чем его собственные страхи. Он познал эту жизнь, мой Серж. — Смысл жизни — успеть узнать себя, прийти к самому себе, но вследствие моего выбора мне каждый раз чего-то не хватает. Потерянные в кинематографическом лимбе, не помня жизнь как таковую, они блуждают от кадра к кадру, путая всё и мучительно пытаясь справиться с невозможной сверхзадачей — сыграть себя живых. Это не воображаемый рай, а реальный ад. Они преодолели «реальное», став главными героинями иллюзии, в которую и они сами, и их зрители верят больше, чем в жизнь. Забвение и реальность смешиваются воедино. Страхи прячутся на задний двор сознания. Наружу лезут существа из преисподней души, не выдерживающие его цензуру. «Ты сама оживила тёмную сторону реальности». Через фантастические образы можно прийти к глубинам мироздания. — Сценарий наших жизней писали самые упоротые наркоманы. Но я не жалею о своей несвободе. Крюк чувства вины обратного выхода не имеет. Подавляющее большинство людей на планете думает только о себе. Я тоже боюсь разочаровать себя, в первую очередь. — Разве тебя не расстраивает, что большую часть жизни всем на тебя наплевать? — Меня это только радует. Талый снег смешался с тёмным солнцем. Закат плавился в плавных прощальных лучах. — Ты можешь потерять гораздо больше, если не рискнёшь, боясь осуждения чужих людей, которым нет до тебя никакого дела. Однажды я уже упустил шанс быть с той, которую я полюбил, но не мог перебороть себя и свой страх, сделав первый шаг. Я не стану повторять одну и ту же ошибку дважды. Это было так неожиданно, но безумно приятно. Джуно резко стал таким близким, хоть и остался далёким от её понимания. Соли нужно было чувствовать его рядом, ему хотелось показать ей в очередной раз то, как он умеет удивлять. Джуно может существовать в четырёх позициях: созерцание, поклонение, принятие и смирение. Тело на вынос. — Холодная, как ты любишь, — он воткнул вилку в ножку жареной курочки, будто она ещё могла почувствовать боль от удара железякой в её голень. — Животных, которых коснулся человеский запах, в дикой природе считают уродами. Задумайся. Перемалывает и переплавляет в новые формы всё то, что кроется где-то в сознании почти у каждого. — Хоть ты и крадёшься, но рано или поздно попадёшься. Мы живём в мире, где психиатр врёт своему подопытному кролику. — Господи, сердце моё этого концентрата имён и животных уже не выдерживает. — А твоё ли оно? Вопрос поставил её в тупик. — Хорошая метафора, но мои чувства и, как я надеюсь, органы принадлежат лишь мне одной. — Бывают в жизни огорчения. Прозвучало это весьма неоднозначно. Соли было ужасно некомфортно находиться с ним в одном помещении. В комнате, закрытой изнутри. И от осознания этого факта стало только хуже. — Останься со мной, Соли. Не уходи. «Я сохраню эту любовь в своём сердце». — Время летит в никуда. Хватит обещаний и ложных надежд. «Когда мы будем вместе, всё изменится». Нет. «Всегда случится что-то хорошее. Страх не должен тебя парализовать». — Пиздец притягивает пиздец, успех притягивает успех. Как неожиданно и приятно, не правда ли? Сейчас как раз пять утра. Самое время выбираться из своего круговорота пиздеца. Мозг стремится не к хорошему, а от плохого. Стресс — маркер развития. Сила, устойчивость, подвижность… Рождаемся, живём и умираем. — Людей без девиаций не существует. Страдать порой даже полезно. «Моя жизнь толкает меня в бездну». Основа созидания — борьба с несовершеством. Пугающая страсть к нардам у Джуно изумляла. Они были его символом. — Чем больше мы времени или энергии тратим на что-то или кого-то, тем больше считаем его своим. Примитивная идентификация. — Невозможно расплатиться с родителями. В его взгляде — леденящая тьма. Скрипучий призрачный голос. — Не относись к жизни слишком серьёзно, всё равно живыми из неё не выбраться. На коже ожоги от его губ, сердце вскрыто осколком стекла. — Стыдно, но я не жалею. — Не нужно жалеть о ситуациях, где ты выбираешь себя. Соли ранил его тон. — Самодостаточность — восьмая нота отношений. Скажи не «ты прав», а «я согласилась». Главный феминист сия фантасмагории. — Мы не живём, а умираем. Каждую секунду своей жизни. Нет лучше прелюдии, чем скандал. — Мы не ссоримся с людьми, которые нам безразличны. Ссоряться с теми, с кем хотят помириться. Всех остальных посылают в пешее эротическое путешествие. «Я не хочу терять время, склеивая разбитое, разорванное». Несклеиваемое. — Для меня ссора — это генеральная уборка, но слов недостаточно для того, чтобы испортить моё отношение к тебе. Нужно суметь провести черту, за которую ты заведомо не зайдёшь. Иначе можно случайно задеть точку невозврата. Просто знай, что решение прервать общение в конфликте было принято ещё до размолвки. Она чувствовала тепло его запястий, которое стремительно распространялось по всему её телу. Тяжесть его рук погружала Соли всё глубже в недры горячего тела, которому, как конфете, мешал фантик. — Не нужно делать поспешных выводов, пытаясь залезть в голову тем, кто по-настоящему имеет значение для нас. Человек должен вглядываться в нечто большее. Мечты и страсти, например. Этого хватит, чтобы ощутить безысходность и отдать свою душу пустоте. — Хаос — мой потенциал развития. Боль и удовольствие для меня в одном флаконе. Я — вечный враг себе в погоне за покоем, лишённым тревог и паники. «А я вся собрана из травм». В улыбке её сокрыты боль и желание наконец-то сдаться. Осколки в ране разъедает соль. Слёзы плавили её глаза. — Когда покинул я утробу, всю жизнь я посвятил лишь гробу. Я не вижу причин, чтобы не убить. Себя и свою любовь. Жаркая правда измученной бездны. Сотканный из граней. Печальный. Уставший творить зло. Холодная меланхолия терзает его. Поэма Джуно Керро.«Радость».
«Влажные змеи тумана душат вены моих рук. Страдали демоны три дня подряд — это дьявольский закат. Нас гонят, а мы убиваем себя. Сектор джаза, капли с лона холодных рук. Ты мне точно друг? А если вдруг постигнет нас предательство, сколько их было. Нам нужна вечность, чтобы убедиться в нашей вере. Я люблю падать в облака своих ложных грёз родом из детства. Разомкни объятий сети — увидишь мои вехи из хлипкого теста. Веки сомкнуты, лишены тепла напрочь. Прочь из моей головы, навязчивый бесконечный сон, третий за ночь. Электрошоком бьёт по коже чужой пульс, сливаясь с родным. Мне предстоит пройти эти через эти цепи. Цепочка питания моего сознания тянется — это инфернальный свод моей памяти. Она хенкиральна, как самознание. Именем его было «Головокружение мёртвых на паперти». — Я бы хотела остаться с тобой, если бы не было всё настолько плохо. «Я бы хотела встречаться с тобой, если бы не было вместе так сложно». Это была возможность прикоснуться к нему. По-взрослому. Тошно и душно. Уныло и скучно. Распад личности. Ходульные вещи. Ходульные слова. — Про прошлое всегда скучно говорить. Такое ощущение, что всё самое интересное осталось позади, а я так ничего и не добился в бесконечной битве с эго. Про какую свободу ты мне говорила, я тогда так и не понял. Это что-то вроде заповеди: «Молись и учись. И будет всё хорошо». Мы уже не сможем вернуться к прежнему состоянию. Потому что прошли точку невозврата. Царапающий смех. «Я защищу тебя от всех. И от них, и от самого себя». — Я наркоман, пьяница и спесивый мудак, но о мёртвых либо хорошо, либо никак. Это единственная моя надежда на нормальный некролог. «Я всегда буду против». — «А сейчас мы займёмся вашим образованием, ребятки», — сказал бы, будь я на месте Клиболда и Харриса, стоя на пороге класса с ружьём. — «Создадим нужную среду вокруг вас, а главное — внутри вас». Красиво, чисто и честно. — Ирония в том, что я совсем чуть-чуть не успел. Это должно было произойти, но кто-то, знающий мой маленький секретик, решил мне помешать. О нет, я не болтлив, просто эта дрянь, подобно миелофону, встроенному в человеческий мозг, умеет читать мысли, и даже своей жизни не пожалела, чтобы мою задумку предотвратить. Это самый настоящий чит. Экстатические прозрения в нарочитом миноре и не знающем берегов демонизме. — Всё ещё купаешься в жалости к себе? — Хоть бы в ней утопиться. Он — ходячий знак «Остановись!». — Нечто в моём организме будто и не принадлежит мне вовсе. Иногда оно болит так, что я начинаю верить в бога. Но атеистки во мне всё-таки больше. — Жизнь — не лекарство и не панацея. Меня она раздражает. «Моё шёлковое сердце бьётся током. Мои шоковые клетки разъедает желчный сок. Кровь — малиновое желе, пей её, не жалея. Раздражая каждой клеткой, вызывая гипоксию». — Ад — это моё затхлое подсознание. Цепями скованный, он режет вены холодом. Слова его хуже колотых. Испытывая ярость, жажду утоляет кровью. — Любви мало, чтобы спасти того, кого любишь. Плоть от плоти его рана. Метод отнюдь не новый. Рождение снова и снова нагнетает физическую боль. Ментальные увечья разорвали тишину беспокойством. — Я люблю тебя, поэтому ты будешь жить вечно, ибо любовь означает бессмертие. Дрожат часы дорожкой бессвязных минут. Слова льются реками безмолвия. — Я люблю тебя сильнее, чем желаю твоей смерти.
