Красный дракон
21 ноября 2021 г., 18:33
В детстве я думал, что душа должна быть похожа на дракона. Этакий сгусток небесного тумана, внутри которого бьётся огненное пламя.
Синие звёзды обжигали холодной пустотой бездонного света. Сухие ветви прямо в небо отпускали палевые листья, освещающие тусклыми фонарями седую ночь. Слёзы, прозрачный жидкий хрусталь, высыхали из-за резкого порыва ветра на ресницах. Несколько холодных капель скользнули по подбородку и щекам, скатываясь в ярёмную ямку. Внутри всё сводило от боли и дрожи. В отражении битых стёкол на неё смотрело нечто пристальным взглядом. Под глазами круги. Не хотелось видеть. Особенно, когда знаком до боли каждый сантиметр. Она судорожно обхватила покрытые молочными хлопьями шрамов бёдра. И всё бы хорошо, но будущего они лишены. На столе стояли таблетки, обещавшие безупречные сны. «Помоги мне, помоги». Осталось потерпеть, охладив свои огни. Чтобы мозги не размазать по стене. Бури стихнут, но пока что ненависть к себе режет глотку изнутри. Можно забыть про руки — они однажды уже опустились. Тысячу раз «спасибо» внутривенным уколам. Тысячу раз «прости» самой себе. На секунду Кэтрин заставила себя поверить, что всё в порядке, как надо, идеально… Но взгляд вновь медленно скользил, будто ленивая змея, и чудовищное отражение её обезображенного потусторонней сущностью лица возвращало в чуждую мерзкую реальность. Казалось, что это оно глумится над ней, корчит гримасы, издевается… А Кэтрин заливается от ненависти, поселившейся внутри. К себе, к своему телу, к этому зеркалу, ко всему своему существу. Впивалась изломанными когтями в кожу, сжимала зубы, при этом широко распахнув глаза на всё это жалкое зрелище. Дабы лучше лицезреть своё ничтожество. За спиной по-прежнему стоит Он. Ласковый её убийца. Тонкая, хрупкая, будто сломанная… Она стояла молча. Ноль эмоций. Лишь холод, сквозящий из расширенных зрачков. — Наркотическое забытье тебя не спасёт, подруга. Джуно оттащил от облёванной раковины с пеной у рта Кэт, у которой безостановочно закатывались глаза. Она пыталась сопротивляться, но всё равно оказалась связанной. Лицо с заострёнными до крайности чертами исказилось выражением невыносимого отчаяния. — Женщина, пытаться уничтожить себя бесполезно, ты и так мертва. Белокурая победительница по жизни, Кэтрин Кеслер, не привыкла принимать поражения. — Твоё тело — это твой инструмент. Он может звучать по-разному. Кэтрин хотелось или ударить его по рукам, или упасть на колени перед ним. Превратить вульгарное в гениальное — дорогого стоит. Она балдела от их разговоров. Он же такой умный дядька! — Секс — не следствие любви, а её обещание. История любви в городе снов. — Ты ненадёжный рассказчик. Джуно умел убрать центр тяжести с этих ассоциаций. Все эмоции, кроме первичных, от лукавого. — Можно преодолеть свои инстикты, только освободив свою животную природу. — Конечно, Кэт, я тоже считаю, что тебе нужно показать, как сильно на тебя повлияла загробная жизнь. Пора просыпаться, красотка. Сдавленный голос пропитан тревогой. Быстрый взгляд, нервная улыбка и дикие гримасы. Хореография паники. Джуно отказывает в речи. — Вырасти себе свою добрую бабушку. Как гомункула. Будет тебе утешение. Ну или заведи кошку, или собаку. Лично я кошатник. Всё равно их функция сугубо вспомогательная. Блестящая снаружи и такая печальная внутри. — Я не понимаю, что происходит, но мои чувства реагируют. — Сколько твои плечи вынесут из происходящего здесь — всё твоё. Сила внутри, а не во вне. Всё остальное — пространство для спекуляции. Пустой кинозал с людьми и призраками. — Все врут. И мы можем врать. Другой еды не будет. Зона абсолютной опасности и абсолютной свободы. Джуно говорил вне понимания. Чистое наслаждение. Он давно вышел в астрал. Не остановят никакие стены или двери её страхи. Кричит, не переставая. Страшно, громко, с надрывом. — Неплохой монолог, Кэт. Пятится, машет руками, падает на кровать. — Осталось пустить себе пулю в висок. Монотонный сиреневый фон. — Злоба продуктивнее страдания. «Это всего лишь трамплин. Прыжок ты должна совершить сама». Вязь из призрачных тел, чёрные силуэты которых переплетались между собой. Синий экран чёрной слепоты прятал бледные понурые черты в текстурах полуслепой ночи. Рики пристально наблюдал за их тенями из своей машины.***
«Только сны мои — оплот блаженных тайн». Она потянулась было к полке с фаворитами такого пласта женщин, как Белла Свон, Елена Гилберт и Тесса, мать её за ногу, Янг. Суровые названия наподобие «Грозового перевала» или же высокомерие и гордость Колина Фёрта в мокрой рубашечке не могли оставить равнодушной ни одну даму. — Давай что-нибудь пооригинальнее. Кошмар в клубах тумана, смешались обрывки воспоминаний и мыслей. Мутная мешанина. Рики ещё долго кричал ей в спину: «Постой!». Шоколадного цвета небесный балдахин кисло проткнул чахлый солнечный луч. — Стой, стой, стой, — руку Соли резко перехватила чья-то ладонь с зажатой в ней сигаретой. «Эта чёртова школа — пристанище эмо-боев и готов?» — недовольный голос внутреннего фейсконтроля девушки охотно запричитал. Соледад, чья бледность подчёркивалась чернотой её длинных прямых волос, чуть ли не как у девочки из фильма «Звонок», скользнула недоумевающим взглядом по наглой ухмылке незнакомого ей нефора. От природы русые волосы, выкрашенные в цвет воронова крыла с прядью синей пыли почти посредине, были небрежно зачёсаны назад. Многочисленные проколы, как бусы, рассыпались по всему его лицу, особенно выделялись лабрет под нижней, чуть припухшей губой и металлические кольца в мочках и хрящах ушей. «Верните мне мой 2007, не мальчик, а сказка. Он, должно быть, сводит с ума всех местных девчонок. Но с меня уже одного вампирского отродья хватило. Я на это больше не куплюсь». — Солевая моя, спешишь? — А ты очки у Терминатора отобрал? Он улыбнулся ещё шире, ощерив белозубый оскал. Солнце слепило, но сам парень будто светился изнутри, несмотря на свой мрачный вид. Рики снял их, и тогда металлическая дымка его глаз заискрилась прозрачной лазурью. Звёзды разбивались на уровне затерявшегося в них неба. Одни и те же грабли. Новые раны. И он вновь стал холоден. — С мокрыми глазами некуда опаздывать. Останься со мной. — И впрямь, терять мне нечего. — Вот именно. С таким набором рисковать легко. Плечей коснулись чужие ладони. Гардероб пропах никотином. Закатил орбиты на лоб. Загадочная грусть Джуно её до сих пор не отпускала. — Ты одна из сестёр Эдварда Каллена? — Удачная шутка, но ты больше похож на мима. Советую и не выходить из этой роли, Дарт Эмо. — Да никто не смотрит, перестань волноваться! Улыбка. Гром внутри головы. Увы, он не ею болен. Меланхоличного вида молодой человек в чёрном наблюдал эту пантомиму с присущим ему хладнокровием. Одна затяжка, вторая, и так по порочному кругу. Мониторил, хоть и до финала далеко. Депрессивные грозы и потерянность в его усташих глазах. Пепел таял в ротовой полости Джуно вместе с надеждой на разрешение их вражды мирным путём. Ну а Рики продолжил исполнять свой концерт без заявок и театр одного актёра. Неутолимо глотая капли и зная, что на него пялятся жадные до зрелища его обнажённых телес несколько пар глаз, он был готов исполнять свою роль умалишённого чудака с привычкой плескаться в женском душе до конца. Никогда ещё посещение ванной комнаты не доставляло ему такого извращённого удовольствия. Кроме… Близости с Кэтрин в этом же душе. — Игнасио, ты берега не попутал, часом? Это женское крыло, мы опаздываем из-за тебя на физкультуру! — разъярилась не на шутку Буан, а Соли продолжила таращиться на него истуканом, не понимая, как правильно среагировать в этой ситуации. Она ясно осознавала, что этот псих крашеный — выскочка, фигляр и провокатор, но сохранять спокойствие, когда с головы до ног нагой красивый парень, в упор на неё глядя, намывает свой половой орган — задачка не из простых. Рики, заметив неприкрытый интерес к своей персоне нон грата, самоуверенно подмигнул Соли, не применув одарить её похабной ухмылочкой. — Петушара, — процедила Буан, прожигая его взглядом салемской ведьмы. — Что с тобой стало, Рики? От нервов бросило в дрожь. Все засуетились позади, а после резко затихли. Густо подведённые глаза потекли, как и девчонки. — Смотри, не захлебнись там, скотина, — напоследок бросила Джоли и, взяв под руку остолбеневшую от эксцессов в новой школе Оливейру, вышла прочь из раздевалки. Соли же шла за ней на автомате, будто в дурном сне, бледная, как смерть. — Мне тут позвонили из ада, искали чёрта, но я тебя не выдал, — посмеивался сын адвоката, который мог оправдать даже дьявола. Конфликт на почве баб бережно и с трепетом взрастил пустоту между ними. Усталыми птицами обломки сердец скитались по крупицам снежного мрака, не в силах отыскать долгожданный покой. — Ты ревнуешь Соли ко мне? — усмехнулся Рики, затянувшись в очередной раз, и выдохнул дым в лицо Джуно, когда они остались одни в душевой. Голый и влажный, он чувствовал своё превосходство над сгорающим в огне холодной войны старым другом, а ныне — врагом номер один, из которого ему хотелось вытащить все затаённые внутри чёрного айсберга его души эмоции, но тщетно. — Нет, мне просто трудно сохранять хладнокровие, когда кто-то пытается увести мою девчонку. — То же самое могу сказать и тебе, — тон Рики стал жёстче, Джуно понял, что речь вновь зашла о ситуации с Кэтрин. — Это твоё дело — верить своему сердцу или же глазам. — Прекрати кормить меня сказками. Время, когда они могли оказывать на меня влияние, давно прошло. — Жаль. Потому что для тебя они у меня ещё остались. И да, Игнасио, не обманывай самого себя. Меня тебе не получится уж точно, — добавил Джуно, с загадочным видом глядя своему худшему другу прямо в глаза, от чего у того внутри, как всегда, всё было готово перевернуться.Эхо проклятых изгоев.
Шерстяное пальто, объёмные свитера, футболки со смешными принтами и кудрявое каре — таким помнил Рики своего лучшего и единственного друга, свою ложную надежду, с недавних пор же — противника, безжалостного злодея в своих мысленных карикатурах, по отношению к которому он мог вести себя только, как агрессор, иначе не выдержал бы даже его молчаливого давления. Всегда в чёрном камуфляже, словно демоническая фигура, замкнутый и нелюдимый, он был другой. Человек, похожий на ворона. «Если хочешь что-нибудь потерять — привяжись» — его аксиома. К тому, что они спонтанно стали неразлучны и всегда вдвоём, прежде претя друг другу взаимной разнотой, Рики постепенно привык. Он, совершенно незаметно для самого себя, начал беспокоиться о нём, на каждом шагу следуя за новым знакомым, как за вожаком их маленькой стаи. Джуно влился в его жизнь, будто щёлочь в кислоту. Нейтрализуя всё плохое, отдавая всё хорошее. А, может, всё-таки, как вода в кислоту? Однажды Рики понял, а, главное, сумел самому себе в этом признаться: «Я уже без него не могу». Джуно стал самым нужным, неотъемлемым и необходимым для него человеком. Но вдруг странно ото всех отстранённый и избегающий, он не стремится, как прежде, быть с ним каждую минуту своей жизни. Как всегда. Ворон его нашёл себе новую хозяйку. До жути обидно и больно, ведь он любит и знает, что это безусловно взаимно. После потери двух близких людей единоразовым комплектом, чтобы не плакать и не скорбеть, избежать в дальнейшем потерь, «никого никогда не люби и не верь» — теперь его кредо. «Я умру, я сойду с ума. Как вернуть или как забыть?». «Который год у меня аллергия на людей…». Рики с детства привлекали мизантропы. «Я тебя немножечко взрослей, Энрикито». Несмотря на то, что они были ровесники, для Джуно он всегда оставался ребёнком. Рики было больно от того, что он зависим от человека, что растоптал его психику. И таких людей в принципе. — Он хорошо умеет обольщать и вешать лапшу на уши, в этом он мастак. Не хочешь проблем — держись подальше от Керро. — Ты против нашего общения с ним? Чем ты сам лучше него? Ведёшь себя ещё более странно, чем он, — возмущалась Соли на его обвинения во всех грехах Джуно. И не беспочвенно. Рики требовалось высказаться. Жаль, что было некому. Анализируя все пароксизмы и треволнения, что долгое время тревожили его и не давали уснуть, Игнасио пришёл к выводу, что, поделись он с кем-то своими глубокими переживаниями по поводу чувств, которые он испытывает к Джуно, люди бы восприняли его слова, как каминг-аут. Поэтому приходилось молчать. Однако это вовсе не означает, что объект его вожделений и тайной страсти не подозревал о его душевных метаниях, угрызениях совести и ощущении загнанного в угол зверька, из-за которых он часто замыкался в себе. И не упивался этим. Из дневниковых записей: «Сперва он показался мне абсолютно непривлекательным. Ни внешне, ни внутренне. Бесперспективным в плане общения. Мне стало его жаль. Только потом я понял, что это он меня пожалел, поэтому и общался со мной. С таким, как я в те годы: слабым, потакающим любым просьбам взрослых, боязливым, сиротливым даже больше, чем он сам, мне было бы ужасно тяжело. Когда ты ждёшь тепла и понимания от других, трудно делиться чем-то своим, личным и сокровенным, как это принято у нормальных людей. Я ждал, что меня кто-нибудь поймёт и пригреет. И я до сих пор не понимаю, как в этом холодном человеке могло хватать тепла на нас обоих. Он, будто робот, в отличие от меня, никогда не нуждался ни в жалости, ни в заботе. По крайней мере, создавал такое впечатление. Существовал в автономном режиме, упиваясь своим одиночеством, но по каким-то неясным мне и по сей день причинам решил поделиться своей философией с таким, как я. Тем, кто и близко не был ему под стать. По сравнению с ним я чувствовал себя глупым и безнадёжным, а он был подростком с душой старца, преисполнившегося в своём сознании и познавшего эту жизнь вдоль и поперёк. Наверное, ему льстили мои беспомощность и благоговение перед ним. Джуно всегда был сам по себе и терпеть не мог, когда ему указывают, что делать и как нужно жить эту жизнь. У него всегда было своё понимание всего. И это в нём мне чертовски нравилось. Ведь я был безвольной размазнёй, смотрел в рот отцу, хоть и ненавидел его, считая предателем. Это был единственный человек, который понял меня тогда и разделил мою боль. И до сих пор, несмотря ни на что, я не могу перестать оглядываться на него и ждать его одобрения, которое раньше стремился получить от отца, пока не последовал пути Джуно и не воспротивился ему, избрав стезю нигилиста и отступника от общественных норм. Это мои личные клеймо и ярмо. То, в чём мне стыдно признаться даже самому себе. Самое страшное, что он знает о том влиянии, которое способен на меня оказывать. Этого не видно невооружённым глазом, но очень чувствуется. Особенно таким, как Джуно — изучившим меня с дотошностью психоаналитика, ведающего обо всех моих секретах и слабостях, и при желании умело играющего на струнах моей души, которую он подчинил себе, не прилагая при этом никаких усилий. Как змея, чующая своей кожей всю мою суть. Я предпочитаю не смотреть ему в глаза. Когда я делаю это, я бросаю самому себе вызов, чтобы проверить — насколько же меня хватит на этот раз. Это отвратительно осознавать, но я зависим от него. И он знает об этом. Порой я чувствую себя его марионеткой. Тем, что он взрастил. Глубокую привязанность и беспомощность, когда его нет со мной рядом. Мне приходится бороться с собой и с этим чувством тоски по нему и тревоги, которую я испытываю в его отсутствии. За себя без него. Будто я не сумею справиться с этой жизнью, если Джуно, мать его, Керро не соизволит поощрить все мои шаги. Как же это убого и жалко. В этом моя суть. Но её не увидит никто, потому что она похоронена вместе с моими чувствами к Кэтрин. Как оказалось, её вырвать из своего сердце было гораздо легче, чем его. Я был один из набора сломанных игрушек Джуно. Однако я уверен, что самой близкой и незаменимой. И мне это, чёрт возьми, радует! Я чувствую, как ему тоже меня не хватает. Тираны не меньше зависимы от своих жертв. Только это позволяет мне спать спокойно по ночам, иначе я бы не смог справиться с ненавистью к самому себе и своему жалкому существованию». «Танцуй, мы выкинули все календари…». «Если хочешь что-нибудь потерять — полюби…». Уверившись в привязанности жертвы, нарцисс начинает раскачивать свои адские качели. До него жизнь Рики была, как сонный паралич. Такая же пресная и жуткая. Он плакал по ночам, скучая по маме, страдая от отцовского непонимания и неверности, из-за которой та покончила с собой. Джуно — хищный упырь в обличии невинного агнца, пожирающий его плоть. Внутри него — вечно зима. Зачем ему просыпаться? Он один в пустом городе. Застыл без движения. Удушение. Не чувствуя боли. Стресс, страх и потери уже вошли в привычку. — Хочешь попробовать? — Что это? — недоверчиво спросил Рики, нахмурив тёмные брови. В черноте они, правда, всё равно уступали смоляному колору его незваного гостя. Джуно — вольный кот и бродяга, мать за ним не следила. Он делал, что хотел, и проник в дом Рики в отсутствие Серджио, его отца и адвоката Кэролайн Кеслер по делу об убийстве её мужа. Это было незадолго до появления Кэт. — Аскорбинка, — с ехидным смешком выдал Джуно и, не давая ему очнуться от происходящего, резко подошёл к нему, прижал к себе за плечи и передал таблетку изо рта в рот через своебразный поцелуй. Он оставил влажный след на шершавых от ветра мальчуковых губах и его душе, но уже навсегда. Вода быстро исчезла, а прикосновение губ к губам осталось чем-то запредельно близким и личным, и вместе с тем очень далёким. Рики вспотел и похолодел одномоментно. — Я не думал о тебе, — прочитав его мысли, ответил на немой вопрос в смущённых и растерянных глазах Игнасио. — Только о себе. Они молча лежали на полу. Джуно протянул свою ладонь к его, взяв Рики за чуть дрожащие пальцы, пытаясь успокоить, но привёл мальчика этим движением в замешательство ещё больше. Свет погас, но никто из них не хотел прерывать царство тьмы в их маленьком мире, сузившемся до размера двух переплетённых ладоней. Дрожь Энрике медленно унималась, он приходил в себя, и Джуно смог уснуть только под утро, убедившись, что ему ничего не грозит. Рики, видя это, не мог не оценить этот жест. Даже спустя почти пять лет. Гадкая, но вместе с тем такая очаровательная улыбка коснулась его тонких губ. Рики под насмешливым взглядом Джуно сжался в ожидании удара. Керро белозубо рассмеялся. Бил наотмашь, не жалея запястья. Сигарету потушил о тонкую кожу его ладони. Энрике стиснул зубы, чтобы не закричать. Плакать он точно не смел, потому что знал от своего отца и выучил с детства назубок — мальчики не плачут. Это было единственным правилом, которое он регулярно нарушал. Кем был Джуно? Тощим неряшливым наркоманом с кудрявыми волосами и матерью-шизофреничкой. Всю жизнь под кайфом. И вместе с тем умён, как ходячая энциклопедия житейской мудрости и английской классической литературы. Он был лучшим. — Почему ты не мог простить мне Кэтрин? — Любил. И продолжаю любить. Разве не ясно? Джуно в его голове всегда ассоциировался с красным. Кровь. Жестокость. Красота на грани уродства. Похожий на ворона человек. Птичий принц. Кислотный стиль его когда-то до безумия заворажил. «В широких штанах захлебнулась моя совесть, чистая и честная натура…». Рики с любовью смотрел в его лицо. И ему казалось, что глаза напротив, как два шила запросто сверлящие любое нутро, отвечают ему тем же. — Чего ты хочешь сейчас? — Курить, пить и ебаться, — с детской непосредственностью ответил Джуно, затянувшись. — Шучу. Пить — скучно, трахаться — нудно и однообразно. Пожалуй, только курить. Это успокаивает. — Да откуда тебе знать? — Я видел. Живьём. Ну, знаешь, немецкое кино в прямом эфире. И даже не думай спрашивать, Игнасио, откуда я об этом знаю, иначе получишь по своему сопливому носу ещё раз. Энрике понял, что его новый и единственный друг говорит о своей матери. Отец рассказывал, что она — невменяемая психопатка, которая спит со всеми подряд без разбора. Он спрятал «конфету» за щеку. На столе — молоко и клубничный пирог, за окном — желтушная морда похабного солнца касается холода стёкол. — Твоя ненависть и боль — это ни хрена не красиво, — Рики со всей силы толкнул Джуно на стоящую позади него скамейку. — Это омерзительно и тошнотворно. — Хочешь меня? — глумливо осклабился парень, тыча себе пальцем в рахитичную грудь. — Ты не в моём вкусе. — Да пошёл ты, Керро! — ещё больше завёлся Рики, не контролируя свой гнев. — Ты так ничего и не понял. Для тебя всё происходящее — пустой звук. Мои чувства к ней для тебя ничто. Ведь я не имею права восхищаться никем, кроме тебя, не так ли? — Ты не восхищаешься ей. Только хочешь. Как кусок мяса в красивой обёртке. — Откуда тебе знать, мать твою? Почему ты обесцениваешь мои чувства? Для тебя всё вокруг — это детские игры и не заслуживающие внимания глупости. Пустышки и бутафория. Что ты вообще нашёл в этой Соли, если ты не любишь никого и даже самого себя? — Да что ты знаешь о любви, Энрике? Кто ей тебя научил, твоя девушка-вай-фай? — Прекрати. — Нет, это правда. Тебе придётся её принять. При жизни Кэтрин ты удачно закрывал на неё глаза, на её блядскую натуру и потребность быть любимой всеми и сразу, не по одному разу желательно. Это твоя любовь. — А Соли та, кто подарил бы тебе успокоение? — Рики вплотную приблизился к демонически оскалившемуся Джуно, которого ни чуть не смущало лицезреть оголённую плоть взвинченного, как пружина, парня. — Тебе поможет только эвтаназия. Он с силой толкнул его плечом, проходя мимо как не в себя смеющегося Джуно, яростно и зловеще хохочущего ещё очень долго, взял скинутые впопыхах на шкафчик для одежды шмотки и отчалил, но всё равно услышал брошенные ему вслед слова, как кость голодной собаке: — Считай, что твоё желание сбылось.***
Он утопал в крови. Алыми ручьями из неё выходит жизнь — он обречён. Любовь оборвал без весомых причин. Она — мертва. Вкус губ, вкус травы, они молоды, но уже мертвы внутри. Стоны ломали рёбра с левой стороны. — Обещай, что не вспомнишь об этом на утро. — Не сомневайся. Воздух полон иллюзий. Они не притворялись, что будет весело. «Закрой глаза и не думай. Это всего лишь месть». Игра в любовников однозначно стоила всех свеч. Счастье с тысячью горьких послевкусий. Они не могут больше ждать. «Я буду скучать». Помнил лишь одну грязь, дым сигарет осел на губах. Слеза одна за другой касались её щёк. Кругом голова. Боль заменила друзей. — Смотри. Но руками не трогай. — Почему? Твоё тело — сгоревший музей? — Скорее детдом. «Во тьме жизни ты всегда оставался для меня маяком». Хороню мечты живьём. Недорого. Тёмное небо покрылось испариной углекислого газа. Осень. Изнанка жизни угасшей замедлила шоу. Душный воздух жёг лёгкие тяжёлым дымом. Это конец. Подобную болезнь может излечить только ещё одна болезнь. Улыбнись. Пора выходить из амплуа. Пустота внутри.***
— Твоя любовь ко мне — распинающая, моя же — распинаемая. Непристойно искренен он с ней. Поэтическое выражение. Полуобнажённая, прячущаяся. «Только я рядом». Лёд между ними так и не растаял. Рассмотри мой внутренний мир через рентгеновский снимок. Мои откровенные фото, до неприличия честные. Я там, куда нельзя попасть. Старые фото, но мысли о будущем. Моё солнце уже не светит, снег настроил свет. Тёплые будни только снились. «Тебя здесь нет». Меня здесь нет. Добравшись до финала, я не почувствую наслаждения. Любовь не приносит боли, её причиняют люди. Они не умеют любить. Остаётся перестрелять таких, как я. Никчёмных, чёрствых, ни о чём. Одинокий голос человека. Смерть и молодость — две стороны одной медали. «Что ты чувствуешь ко мне?». — Жалость. «Это же не навсегда. Подумаешь, переспали. Это не любовь». — Гнилая тварь. «Хочу испортить гены арийского мужчины. Только и всего». Однако, если терпение — это добродетель, то бесконечное бездействие таковой не является. Рики было больно сомневаться в искренности своей любви. — Блядь, а реально? Почему я так сильно тебя ненавижу?! Свирепым резким рыком отозвался Рики, одним движением сжав в тиски лебединую шею Кэтрин сильными лапами хищника. Пепел взлетал от его огня в костре ярости. Пламя шорохом смерти жгло сухость во рту. Это лучше, чем гнить в лужах грязи мелких душ. Так уже было. Это просто усталость. Это её щенок. С каждым новым днём любовь к нему растёт. Если бы он умер, она стала б огромной. В её рту — кровавое месиво. Она улыбается. «Когда я смотрю в его глаза, то вижу в них саму себя». Капризы личных склонностей. Тленное синее пламя взято в плен. Камень безразличия растерзал её сердце. «И, если ты меня попросишь, отдам тебе всё, что захочешь». Беспомощность сильного человека. Они прицельно разрушали себя. Золото осыпалось с их неприкаянных образов. Обиды превратили отражения в мутную гладь белой пены. Ветер перемен воровал то, что и так было потеряно. Медовый месяц до конца жизни им обеспечен.***
— Я родилась повелевать вторым полом. Мама её особо не любила за скрытое распутство и разницу во взглядах, а папа никогда не стремился поддерживать с дочерью связь. Поэтому она избегала всяческих привязанностей к людям. Но, как часто водится, где-то в глубине души она лишь ждала часа, чтобы отправиться с чемоданами в космос. Только кто же станет пилотом для неё? До Луны и обратно, до мира, к которому ей вовсе принадлежать не хотелось. — Отношения полов — моя религия. Мой химический роман. Холодный лёд в его глазах, казалось, таял. Людские фигуры отдалялись друг от друга, как ночью тени от фонарных столбов. В мыслях он всегда перед сном обнимал её, сжимая во сне подушку. Сжал её руку своими кистями. В один миг стало дорогим всё, что до этого казалось не важным. Они готовы были лежать так до утра и никуда не спешить. Рука её в его руке. «Пожалуйста, просто держи, слышишь?». Он готов был удавиться ею, впитывая чувства до самого мизера. Оторвать в поцелуе, похожем на попытку поедания, кусок её губы и оставить на память. Ненужные числа в календаре сменяли друг друга в бесполезном хороводе. Он потерял времени счёт. Разбитая осень и прожжённые лёгкие не позволяли дышать полной грудью, не задыхаясь от кашля. Они скрывали разбитые фонари под его глазами. Полудокуренный бычок тлел в его пальцах. Когда приходит любовь, человека словно выключают. Выпивали до дна, алкоголь бил по вискам. Все плакали, смеялись, уходили в отрыв. Мягкую акустику нарушали чьи-то незакрученные гайки. Взглядом метал стрелки. Сигарета за сигаретой, сама жизнь, как разновидность одышки. Утром брёл уставший домой. Оно того стоило. Сотни выпитых рюмок стоили того, как и ощущения боли, которыми он подавился. Рики хоть сейчас был готов закричать на всю улицу: «Всё хорошо, блядь!». Новый день не будет объяснять, к чему весь этот праздник жизни. Плёнки забыты, забитые их ночным весельем. Она, будто приходы, в них счастье можно найти, но ненадолго. Тело её — манекен, на голове — целлофановый пакет. Поздно говорить «прости». Зашёл домой. Сестричка не спит. В режиме нон-стоп готова в дёсны долбиться. Танцевать на столе и сверкать, как давно погасшие звёзды. На разбитых губах — застывшая кровь. Он раздевал с упоением свою грязную принцессу. Она похабно смеялась. Ведь это — всего лишь инцест. Улыбка маковым цветом тонула в ночных углях. Не нужно думать о том, что это пошло и вредно. Любить, пока не устанет кончать. Унижая, доминируя. Заставляя облизывать его ботинки, как последний мутный кретин в наркотических картинках. Не поможет пустить слезинку. Ловко кнутом по черешням. Самый отбитый наглухо заливал всё вокруг керосином. Соглашайся! — Приступай. Карма настигла. Зеркала эти били по сетчатке, биты по перепонкам. Пробки выбиты, нервы лопнули, по черепу ломанули чем-то громко. Сигарета в правой руке, левой — схватил её за лапку и притянул к себе. Челюсть вытащил на полку. Чтоб не хвастался ненужным опытом. — Суждено умереть нам одним. — До жути приятно, моя прелесть. — Заставишь меня страдать? Я привык. Протянул к ней руки в надежде коснуться её недоступных губ. Она сломает их обе. — Но я не уязвим. Этот город — кладбище кошмаров и надежд. Любил Кэтрин, пока не устал. Слёзы её, будто яд. Стрелки часов замерзали. На ресницах снег рисовал имена людей, стёртых из памяти. «Удали этого депрессивного парня из памяти». — Мне не нужно притворяться кем-то, чтобы любить тебя. Между нами всегда будут сотни километров непонимания. — Давай уедем отсюда? Оставим этот ненужный город. Сведём всё на ноль. В том числе, и нашу любовь. Под стук падающих звёзд. Сны — единственная часть нашей жизни, в которых мы готовы оставаться собой. «Вторник и среда разбили моё сердце, четверг ещё не начался, но в пятницу я вновь влюблён в тебя!». Калейдоскоп цветных картинок. «Она не знает». — Умри. Руками закрыл её глаза, уничтожая свою память. В геометрической прогрессии умножалась грусть. «Ты лучше, чем любой мой парень». Сегодня всё закончилось. Они навсегда остыли. Пустое её тело, его к ней чувства. Не помогут седативы. Только вчера любил. — Теперь же ненавижу. Бледное лицо, золотые волосы, красный лак на ногтях, чёрное белье. Всё в ней наслаждалось его болью. — Тупая сука. «Нет» еде и сну. Без друзей. Совсем один. Будни превратились в карусель. Космос заменил обшарпанный потолок. Сердечко ласково разбила не девочка, а манекен. Поздно спохватились. Некогда спасать. В глазах её — пустота. В них нет ничего. Не льются больше реки, высохли пустыни. Они до отказа наполнены тоской. Любительница боли и крови, денег и наркотиков. Она любила его любовь. Но он не любил её. Жалость запутана в шафрановых колтунах. Дешёвое кино. Он вынужден был притворяться мудаком, чтоб у неё текло. Плевок в лицо. Сгорая в унисон, забывали про сон. Он научил её молчать, заминировав глотку. Поставил цель — сделать Кэтти больно. Размазал розовые сопли по красивому лицу. «Перестань, пожалуйста». Когда-то эти воспоминания были чем-то особенным. Каждый день — новая драма. Он прервал порочный круг. Нечего терять. Список дел закончился на первом же пункте. Больше нет проблем. Не нужно тратить время, осознанно падая в прошлое. Слова распадались на буквы. Он никогда не верил ей. Захотела стать легендой — умерла молодой. Все они жертвы одного спектакля. «Мне так жалко вас». После нежного секса без чувств и эмоций. «Не касайся меня руками». Приторный воздух. Она прятала боль под улыбкой, погасив её таблетками. «Не трогай меня». Небо плакало, но всё равно не хватало влаги. Прыжки по острию ножа, хождение по мукам. Время тварских поступков. Поколение абстракта, суть его — позор. Весь мир иллюзии подобен. Аплодисменты мёртвым шлюхам. Зарёванная осень ноет без конца. Нужно было решаться — сейчас либо никогда. Перейдём сразу на «мы». — Ты так холоден… Тонкая рука скользнула под резинку спортивок, вызывая чувство неумолимого жара у её очередного пациента. Эти руки были лучше других. Он не мог их забыть, продолжая себя за эту слабость ненавидеть. — Ну и что, — сдавленно пробормотал Рики. Она вводила его в коллапс. — С тобой классно до поры до времени. — На самом деле, я пустой. Я давно научился контролировать свои эмоции. Дай мне десять минут. И я перестану тебя любить. — Увидев тебя впервые, я сразу поняла, что всё закончится именно так. — Кэтрин, мне надоели эти «игры разума». Что за биполярочка у тебя? «Люблю тебя», «а, нет, не люблю». Я устал от этого, понимаешь? Хочется конкретики. — Со мной её не будет. — Думаешь, я буду за тобой бегать? «Обломись, у меня шиза на хер». — У меня не осталось ни сил, ни ощущения боли. Тоской изъедена душа, как старая шуба молями. Всё скатилось в тартарары, причём уже не в первый раз. Нулю равен смысл всех сказанных ими друг другу фраз. Сердце, облитое кровью, разодрано вклочья и съедено вместо ужина. От красивых слов осталась на дне душевном грязь. «Не дурачь себя надеждой». Рак души. В плену его лап. Во рту держит бокал вместо соски. Вокруг сияют лампы, крутится волчком блестючий диско-шар. — Я люблю жёстко, — глухо прошептала Кэтрин на ухо Рики, обдавая его своим горячим дыханием. — Распускать сплетни? Пальцы привычно в поиске входа в обитель зла мужской неудовлетворённости. Она коротко усмехнулась. «Я ещё полюблю тебе мозги». — Что за «Дом 2» у вас тут? — Я любил эту дуру, а она не любила никого, кроме себя. Моя любовь сторчалась. Дереализация. — Я знал, что мне будет очень больно. Остановило ли меня это? — притворно удивлялся наивной уверенности в собственной правоте Рики. — Глупый вопрос, конечно нет. Любитель всяческих любовных интриг. Все они имеют свой срок годности. Счастье ускользало. Ни разу не дотронулся. Расстройство психики близко к состоянию нирваны. Не обойтись без врача. Добейся его, не раздвинув ягодицы. — Единственный человек, которого я потерял и которого нужно было вернуть, — я сам. «Не разочаруй меня». Не раз очаруй меня. «Никто не придёт, сколько не зови. Смирись». «Никому, никому, никому никогда не отдам своё сердце». Не могу молчать по ночам. Я — саранча. Это было летом. Глупые письма, слёзы и бессонные ночи с разговорами до рассвета. Билось сердце её о лёд его равнодушия. — Все любили Кэтрин. Я в этой колоде стал очередным Дураком. «Я не могу дышать». Ветер играл в прятки с её волосами. Золотой свет солнца в глазах. Был он или не был? Каждый прожитый ими день был, словно розовый сон, но вечер рано ударил в спину. Рики таял. Безвольные слёзы забирала вода. Никем не видимые капли отражались от солнечных лучей. Тело тянет на дно. Крик разрывал тёмные глубины его души. «Поцелуй меня в последний раз». Последний восход. Последний закат. Тёплый воздух гладил по щекам. — Она не могла любить. Но что тогда было между нами? Для чего нужна жизнь, если в ней нет никого? — Кэтрин извинялась не передо мной. Она просила прощения у Рики. Ковёр крал их шаги. — Ведьмы всегда чувствуют, когда пахнет жареным. Ласковый дождь. Конец солнечных дней. Они дети немого города. Багровые реки крови хлынули горячим потоком к щекам. — Ты уже убит. Умирай. — Шакал! Я убью тебя, мразь! Рики набросился на Джуно с целью расквасить морду его нахального лица. Хит-парад ненависти. «Я никчёмная тварь. Срань этого мира. Я такой, какой я есть». Вот оно, возвышение. — Ублюдок! — На большее не хватает фантазии, королева? — Рики не повёл и бровью от мозгодробящих криков Кэтрин. — Всё шуточки шутишь? — Это природа над тобой жутко постебалась, когда ты на свет родился. — Такое ничтожество, как ты, меня тупо не достоин. — Отношения ты можешь и начать, а я их закончу. «Моё сердце — это гиблое место». — Хочешь, чтобы я страдал? Подавись! Они — идеальная пара. Он без эмоций, она без одежды. — На самом деле, я — пустой. Я научился контролировать свои эмоции. Дай мне десять минут. И я перестану тебя любить.
