Позвони мне, позвони

— Я умираю! — Вы не умираете. Это просто ковид. — Я ничего не чувствую! — Потеря обоняния — это обычное дело при ковиде. Скажите, пожалуйста, в каком районе вы проживаете, я сориентирую вас по больнице и дам номер для вызова неотложной помощи. Следующие двадцать минут Арсений смягчает истеричный тон пожилого мужчины, говоря с ним мягким и спокойным голосом, — ещё чуть-чуть и его самого надо будет успокаивать — одновременно с этим ищет номера кабинетов неотложной помощи и обещает, что врач придёт как можно быстрее, ведь он один такой на весь Питер с ковидом. Ага, конечно. Вздох, который следует после отключения звонка, своей силой сносит пару бумаг с рабочего стола, и Арсений заёбанно стонет, проклиная всё на свете, и нагибается за ними. Оксана стучит каблуками, проходя мимо, и издевательски улыбается — Арсений этого видеть не может, но чувствует своими лопатками острый взгляд, вонзившийся в кожу, словно безжалостные осы. Хотя осы как раз таки жалостные. Он быстро поднимает бумаги, не имея никакого желания оставлять пальцы под ногами этой женщины. — Арсюша, ты помнишь, что сегодня отрабатываешь за Иру? Арсюша помнит, и только тот факт, что перед ним стоит руководитель отдела, не даёт ему откровенно закатить глаза, поэтому он улыбается уголками губ, но глаз с её лакированных туфель так и не поднимает. Высокие каблуки не вызывают у него доверия после того, как Серёжа рассказал о своей фобии. Каблукофобии. — Как же такое забыть? — Молодец. В голосе ноль эмоций: просто сухой тон, как факт того, что всё, что он делает на этой работе, нахер никому не упало. Когда Оксана уходит, чуть-чуть высосав из него силы, прямо как Колин Робинсон, он позволяет себе откинуться на спинку кресла и залипнуть в потолок. На нём остались разводы с прошлой осени, когда их наглым образом затопил отдел сверху — тупые идиоты справляли корпоратив прямо на рабочем месте и так напились, что забыли закрыть кран на общей кухне. Теперь, когда звонки не шли друг за другом, давая свободную минутку на передышку, Арсений пялился в потолок, глядя на эти уродливые пятна и размышлял о всяком. Больше всего, конечно, о своей жизни, чем о чём-то полезном. Работа в колл-центре психологической помощи не была тем, за что он держался, но тем не менее, Арсений здесь уже больше года и настаивает на том, чтобы ему поставили памятник. Бюст, как минимум. Потому что вкалывать почти каждый день на нелюбимой работе, да ещё и за такие гроши — надо быть идиотом или хорошим человеком. Арсений не делит мир на чёрное и белое, а людей на хороших и плохих, поэтому ставит на первый вариант. Его мама, кстати, тоже так считает. Ну хоть в чём-то они согласны. А идиот он, потому что не рванул отсюда, когда начался ковид и звонков стало больше раза в три. Людей съел стресс, страх за будущее, невозможность выйти на улицу, потеря работы, отдыха и рассудка, когда сидишь целыми днями в четырёх стенах, а из развлечений — Тик Ток. Теперь звонки по типу «собака съела мою зарядку» и «как собрать ртуть с пола» разбавляли истеричные нотки в голосах людей, которые не верили в коронавирус, но внезапно заболели. Про вакцину и карантин они слушать не хотели, поэтому у Арсения было две тактики в таких случаях: надавить на моральную составляющую или пугать последствиями болезни. В обоих случаях действовало безотказно. Ира однажды пыталась вызнать, как он справлялся, но Арсений слишком себя ценил и не собирался за бесплатно раздаривать свои гениальные идеи. Он хранил эту тайну до момента, когда ему понадобится помощь в дежурствах. Свою «руку помощи» он записывал в маленький блокнотик, чтобы потом в случае чего предьявить коллегам и надавить на совесть (если она у них осталась). На счету Серёжи и Аркаши было по два дежурства, у Иры — целых четыре. Остальные не шли к нему за помощью: видимо, заметили, как он педантично записывал красивым почерком должников себе в блокнот. Как-то раз краем уха слышал, что Юля назвала его блокнот Тетрадью Смерти. Арсений рассмеялся, хоть и прикола не понял, но с тех пор обращаться к нему стали реже. Что ж, ему же лучше. От мыслей его отрывает оповещение о звонке, и он приближается к столу, принимая вызов. В наушниках раздаётся до того звонкий голос, что он морщится. — Здравствуйте! — Добрый день. — Меня зовут Андрей. Парнишка замолкает, и в наушниках слышно его шумное дыхание. По голосу ему не больше одиннадцати, и если это очередной соплежуй, который будет спрашивать про сову с письмом из Хогвартса, Арсений умывает руки. — Привет, Андрей. Меня зовут Арсений, — он всегда называет своё настоящее имя, в отличие от того же Серёжи, который от звонка к звонку перебирает все имена на свете, начиная от Никонора и заканчивая Юрием. — Что тебя беспокоит? Мальчик молчит, но Арсений слышит, как тот что-то бормочет, шмыгая носом. О нет, не хватало ещё, чтобы он заплакал. Арсений не любил, когда ему звонили дети, но ещё больше он не любил, когда ему звонили рыдающие дети. Он чувствовал себя не в своей тарелке — не в блюдечке и даже не пролитой лужей на столе, а словно под прицелом — скажешь что-то не то, и у ребёнка навсегда останется травма, как взрослый дяденька сказал, что под кроватью живут монстры и лучше туда не заглядывать. Если Арсений такое и ляпнет, то обязательно смягчит тем, что его монстр будет есть только носки. — Андрей, ты меня слышишь? Расскажи, пожалуйста, что случилось. — Мама… Ну да, все детские слёзы так или иначе связаны с родителями. Арсений разочарован, но совсем не удивлён. Он надеется только, что в этот раз не придётся обращаться в управление по защите прав детей. — Мама не разрешает мне смотреть аниме. После этих слов он обмякает всем телом разом, будто спустившаяся надувная кукла, — но не та, которая с открытым ртом и торчащими сосками, а та, что машет рукой и зазывает в аптеку. Открывая Гугл, Арсений заносит пальцы над клавиатурой, понятия не имея, что именно вводить. Он слышал про аниме, но не шибко в нём разбирался. — Андрей, а что именно она не разрешает тебе смотреть? — Моб Психо, — мальчик говорит не разборчиво, поэтому Арсений тратит ещё тридцать секунд на то, чтобы переспросить и правильно написать название. Когда Гугл выдаёт совпадение, он смотрит на жанры, обложку и пару картинок из аниме: крови и кишок нет, голых тел тоже, а главный герой всего лишь школьник со смешной причёской, похожей на гриб. Арсений делает вывод, что ребёнок, судя по всему, просто много времени проводит за компьютером и не делает домашнее задание, раз мать запрещает ему смотреть такое. — Андрей, а почему мама не разрешает тебе смотреть это аниме? — Она говорит, что мультики для девочек. Арсений вздрагивает от надрывного тона мальчишки, и какой-то частью своего маленького сердца сочувствует горю парня — он помнит, как мама ругала его, когда он смотрел Черепашек-ниндзя. Наверное, она считала, что если Арсений будет смотреть на ничего не достигших зелёных придурков в дурацких костюмах, не способных оплатить нормальное жильё, оттого и живущих в канализации, то он таким и вырастет. В принципе, она не так далеко ушла от действительности: дурацкие костюмы у него были в театре, а из-за однушки в Питере он еле сводит концы с концами. В пору было лезть в канализацию, но он уверен, что и там аренда немаленькая. Арсений несчастно угукает, чтобы мальчик продолжил. — Она говорит, что это всё глупо, что мои рисунки глупые, что мальчики должны заниматься другим! — Тихо-тихо, Андрей, послушай меня. Парниша всхлипывает, но трубку не кладёт, как любят это делать многие дети. Арсений лихорадочно соображает, подбирая правильные слова, но на ум приходит только собственная мать, с глазами полного родительского разочарования. Он так сильно встряхивает головой, что наушники чуть не слетают с его головы. — Андрей, ты слышишь меня? — Да. — Скажи мне, о чём этот муль… о чём это аниме? Мальчишку словно прорывает: запинаясь в собственных словах, он рассказывает о мире, где существуют люди, обладающие телекинезом, о добрых и злых духах, о величайшем учителе Рейгене (это тот, что из Мортал Комбата?) и силе воли, способной разрушать города. У Арсения голова идёт кругом от всей информации, что на него сейчас вылили, но мальчишка хотя бы больше не плачет. Арсений даже по-хорошему ему завидует: так фанатеть от нарисованных персонажей — это надо иметь живое воображение. Или хотя бы полуживое. — Хорошо, похоже, что тебе очень нравится это аниме? — Да, оно самое лучшее! — А маме ты его показывал? Тишина в наушниках настолько оглушительна, что Арсению мерещатся сверчки на фоне. Ещё чуть-чуть, и те сыграют серенаду. — Н-нет, но она скажет, что это фигня! Я знаю, ей не понравится. — Я всё же советую тебе рассказать о нём так же, как только что рассказывал мне — кажется, тебя это очень вдохновляет. Мальчик тихо угукает, и Арсений понимает, что тот сомневается. Он закрывает глаза и вспоминает увлечения своей юности, которые не были одобрены и приняты родителями: танцы, театр, музыка. Ему даже домашних животных не разрешали, что там говорить об увлечениях. В груди поднимается обида за себя и за мальчика: Арсений понял, хоть и поздно, что самое сложное для родителей — принять желание ребёнка стать тем, кем он хочет, а самое сложное для ребёнка — не утонуть в зыбком песке родительских ожиданий. — Покажи ей, как это важно для тебя, кем ты вдохновляешься и почему. Скажи ей, что тебе больно слышать от неё обидные слова. — Мальчик шмыгает носом и усиленно сопит в ушах. — Не держи в себе чувства, если хочешь плакать — плачь. Но дай ей понять, что это не просто «мультики для девочек». Я уверен, что она сказала это не с целью тебя обидеть. Последнее он добавляет, чтобы парень не повесил трубку и в кураже не пошёл устраивать домашнюю революцию. Не хватало потом гневных родительских звонков и лишения месячной премии. Когда он заканчивает с речью, в наушниках тишина, разбавляемая лишь шумным дыханием. — Хорошо. — Хорошо, — тихо повторяет Арсений, мгновенно расслабив плечи. — Это всё? — А ты будешь смотреть Моб Психо? Вопрос застаёт врасплох, но после установленного контакта с мальчишкой не хочется терять уважение. — Конечно, посмотрю, — врёт он. — Круто, пока! — Прощай, Андрей. Последнее он говорит самому себе: парень так быстро отключился, что просто не дал возможности и слова сказать. Остаётся надеяться, что мама у ребёнка не такая бесчувственная, как у Арсения. Арсений вообще надеется, что чужие мамы не такие, как у него, иначе все люди были бы несчастливы, а те, кто был счастлив, время от времени чувствовали бы себя самым последним дерьмом на свете. Но родителей не выбирают. Так же, как не выбирают детей, что неоднократно слышал Арсений в своей жизни. Так вышло, что он был старшим среди сестёр. А быть старшим, да ещё и мальчиком, в консервативной семье равняется несбыточным мечтам и непрекращающимся родительским упрёкам. Отец хотел, чтобы Арсений вырос порядочным человеком, устроился на приличную работу и шёл по карьерной лестнице только вверх. Он настаивал, чтобы Арсений поступил на экономический и был полон разочарования, когда тот сбежал в Питер совсем с другими целями и мечтами. Арсений уверен: если бы он сделал себе карьеру экономиста, то наверняка похоронил бы себя под ней. От матери он много раз слышал о своих друзьях детства и одноклассниках, которые «чего-то добились в жизни». Она никогда не говорила об этом прямо, но он каждый раз слышал в её словах обвинительные нотки того, что он ничего не добился. Он не сделал её матерью известного депутата, политического деятеля, матерью первооткрывателя, талантливого спортсмена или математика, матерью учёного или благородного кардиолога. Он оставил её просто мамой Арсения — и плевать, что он, прежде всего, сын, а не путь к успеху. И больше всего на свете Арсению хотелось бы, чтобы ей было достаточно того, что она просто его мать. Он хотел бы, чтобы эти мысли не заставляли его сердце болеть время от времени, ведь прошло столько лет. Тем более кардиолог, — который наверняка заставил гордиться свою мать — сказал ему, что в большинстве случаев его боли связаны с межрёберной невралгией, а не с инфарктом, и посоветовал меньше испытывать стресс, а лучше найти то, что будет доставлять радость. Единственное, что доставляло радость Арсению — это выступления в театре и редкие походы в школу танцев. На последние он начал ходить не так давно, а вот театр его пленил с малых лет. Самое больное было то, что мир театра открыла для него мама. Именно она водила его маленького в Омский академический театр драмы, где ему было ничего не понятно, но очень интересно. После очередного выступления маленький Арсений с блестящими от восторга глазами обещал ей стать крутым актёром и сделать её богатой и известной на всю страну. Та смеялась, соглашаясь с каждым его словом, и не было для Арсения в тот момент большего счастья. В более осознанном возрасте он вступил в драматический кружок, где учитель хвалил его за талант и старание. Мама говорила, что всё это глупости и пора бы уже браться за голову. Ему хотелось кричать от несправедливости, но больше всего — извиниться за то, что не сделал её богатой и известной, как обещал в детстве. Арсений проливал горячие слёзы в подушку по ночам, но всегда терпел и делал так, как говорили родители. Ему казалось, что он далёк от искупления, но затолканные поглубже мечты позволяли дышать чуть-чуть свободнее. Поэтому внезапный переезд в Питер и поступление в театральный было для них неприятным сюрпризом. Он тогда так и ничего не сказал им в лицо, просто уехал, награждённый очередными взглядами, полными осуждения и разочарования. Если бы в своё время ему сказали всё то, что он высказал Андрею сегодня, возможно, что-то бы в его жизни и поменялось. Хотя кого он обманывает — в глубине души он рад, что уехал из Омска. Не счастлив, но рад. Даже если ценой этому стало родительское одобрение.

***

Закончив разговаривать с дамой, которая не могла посчитать процент по кредиту, — а вот здесь экономическое и понадобилось бы — Арсений устало трёт переносицу, вставая с кресла и направляясь на кухню. Время близится к двенадцати, а ему ещё целую ночь здесь сидеть, так что кружка кофе не помешает. Проходя мимо коллег, он слышит неестественно радостный голос Аркаши и тихий Серёжи: не повезло же им сидеть рядом. С Арсением обычно работала Ира, чему он сначала обрадовался, — такая ведь красивая девушка — а потом, когда узнал её поближе, радость была последним в списке его чувств к ней. Однако всё было не так плохо: Ира не такая громкая и надоедливая, как Аркаша, не такая медлительная и степенная, как Серёжа и, в конце концов, не такая душная и придирчивая, как Димка. Просто Арсений неосознанно сравнивал себя с другими и в глубине души завидовал красивым и свободным людям. Ира здесь работала для себя, что неоднократно озвучивала среди коллег, пахавших на износ. Это, кстати, не особо помогло расположить к себе людей, но ей было плевать. У неё был успешный, богатый парень и ей не надо было ломать голову над тем, как бы оплатить квартплату, оставить чуть-чуть на еду, проезд и шмотки из секонд-хэнда. Ира вообще не ходила в секонд-хэнды: наряды были у неё по последним трендам из шоу-румов — это было понятно по модным тканям и, как сейчас говорят, «нюдовым» расцветкам. Арсений разбирался в одежде; знаете, он и сам своего рода был модником и называл свой стиль «праздничный цыган» — не каждому шли узкие чёрные джинсы с рваными коленями и яркие рубашки в облипку с рюшами и низкими декольте. Он ходил так не всегда, но баловал себя походами в клуб в таком виде. Иногда образ портили старые кроссовки, но он слишком любил свои единственные чёрные ботинки, чтобы носить их просто так. Когда кофемашина кое-как выплёвывает ему горячую жижу в кружку, он в более приподнятом настроении идёт обратно — если бы не свадьба, на которую была приглашена Ира, он бы не сидел сейчас в ожидании ночных звонков. С другой стороны — ему приятно знать, что кому-то в этот день он сможет помочь, раз себе не в состоянии.

***

На часах почти два ночи, когда экран взрывается оповещением о звонке. Арсений хотел идти уже за третьей кружкой кофе, но, видимо, не судьба. — Здравствуйте. — О, мужчина! Может быть, ему всё-таки стоило проигнорировать звонок и сходить за кофе? Арсений не сука, но этот парень его уже бесит. — Вы тоже, насколько я могу судить, — прохладно замечает он. Если бы его услышала мама, то пригрозила бы пальцем со словами «не паясничай». — Да-да, просто я звоню не первый раз, а мужчина отвечает мне впервые. Арсений пока не решил: принимать предъяву на свой счёт или этот недалёкий со всеми так общается. Он вздыхает, когда в наушниках слышится топот, непонятная музыка, громкий хлопок двери и тихий смешок. — Извините за бестактность, как вас зовут? Впервые в жизни Арсению хочется назваться чужим именем. В принципе, люди, которые называют его Сеней, не так далеко ушли. — Арсений. — А можно Сеня? О Боже, дай ему терпения. — Нет. — Почему? В голосе нет упрёка, лишь чистая заинтересованность, и только благодаря ей он не зовёт Серёжу: тот бы мигом остудил пыл парня своим монотонным голосом. — Потому что это не моё имя. — А чьё? — Семёна. Хочется наплевать на все правила и сбросить вызов, пожаловаться Оксане на плохую связь и пусть программисты — или кто этим занимается — чинят аппаратуру. Арсений уже заебался тыкать всех носом. — Но ведь Сеней могут звать и Арсения. Голос парня полон уверенности, и это делает ситуацию патовой: когда дурак уверен в том, что он говорит, его не переубедить. Арсений знает, он однажды спорил несколько часов с человеком, который утверждал, что курица — не мясо. Главным его аргументом служило то, что в магазинах полки с «мясом» всегда стоят отдельно от полок с «птицей». Арсений тогда волшебным образом не ответил, что тот ошибся номером: надо было звонить в Роспотребнадзор, ну или в крайнем случае в Контрольную закупку. — У вас же там интернет под рукой, убедитесь сами, — Арсений слышит, как тот улыбается, подлец такой. — Вы позвонили ради этого? Не поверю, что вам так важно моё имя, — он смотрит на часы, — да ещё и в такое время. В наушниках слышен глубокий вдох, как если бы тот затягивался сигаретой, и Арсений представляет парня где-нибудь на улице под звёздным небом, пускающего дым в воздух. Красиво. — И то верно, Арсений, — произносит имя так томно и плавно, что незамедлительно хочется стукнуть чем-нибудь тяжёлым. — У вас есть кто-нибудь? От такого вопроса Арсений выпадает в осадок, как дешёвый кофе три в одном, но единственное отличие в том, что на нём не погадаешь. Он не то чтобы верил в предсказания, но исход разговора предугадать может: парень бесит своим поведением, и Арсений в шаге от того, чтобы отключиться, но его останавливает интерес — куда всё это приведёт. — Вы знаете, что наши разговоры записываются? — Он пробует зайти с другой стороны. — Да, меня осведомила дама-робот. — Дама-робот? — он размышляет секунду, прежде чем до него доходит. — А, вы про голосовой помощник. — Я же говорю, что звоню не в первый раз. — Вас что-то беспокоит? — снова пытается он. — Ха, вы не спросили моё имя. От досады Арсений закусывает губу, но против воли морщится, улыбаясь. Этот парень кажется не таким простым, и голос у него приятный — низкий, но не настолько, чтобы петь как Элвис, а расслабленный, усталый, чуть ли не гладит уши, словно мягкая кошачья лапка. Возможно, Арсений пожалеет позже, что не скинул, но в любом случае, он слышит его первый и последний раз, поэтому принимает правила игры. — Может быть, я специально его не спрашивал. Парень фыркает, шмыгая носом — ну точно стоит на улице. — А вы знаете, что разговоры записываются? — деловитым тоном поддразнивает он. — ДР800 сообщила об этом. Арсений закусывает губу, боясь, что отсылка останется не понятой, а он будет выглядеть последним дураком, но удивлённый возглас парня говорит об обратном. — Прикол! И куда же завела тебя линия с Коннором? У Арсения нет денег, чтобы играть в Плейстейшен, но он смотрел прохождение игры на ютубе, и нарочито деловым тоном сообщает исход хорошей концовки. — Мой Коннор остался с Хэнком, как и должно было быть. — В игре дохера концовок, а ты говоришь, что Коннор должен быть с Хэнком? Он ничего не должен. — Хорошо, а как прошёл ты? Сам не замечая, как перешёл на ты, Арсений бесится с манеры парня доёбываться ко всему. — Мой прострелил себе голову. Злорадный смех, что проносится по помещению, заставляет вздрогнуть заснувшего было Серёжу за стенкой. — Так и знал! Ты просто играть нормально не умеешь, вот он у тебя и сдох. — Да и хуй с ним. Всё равно он бы не смог жить среди людей — он же робот. — Во-первых, он андроид из Киберлайф. Во-вторых, Хэнк бы ему помог. Арсений мысленно задаётся вопросом: в какой момент его жизни он свернул не туда и в третьем часу ночи поясняет завравшемуся юнцу за компьютерную игру. Парень не успокаивается: кажется, даже наоборот, заинтересованно хмыкает, не переводит тему, задаёт вопросы и так заразительно смеётся с каждой шутки Арсения, что тот напрягает все доступные ему ресурсы мозга для очередного каламбура. Когда парень очаровательно фыркает, сердце Арсения подпрыгивает вместе с ним, вызывая щекотку у рёбер. Они безостановочно говорят ещё минут пятнадцать, прежде чем замолчать в уютной тишине, довольно вздыхая. Парень молчит так долго, что Арсений думает — наверняка сбросил звонок, но когда тот заговаривает, голос его звучит разбито. — Я сейчас на свадьбе у друга, — начинает он, и Арсений невольно вспоминает Иру. — Но я чувствую себя здесь лишним: улыбаюсь через силу и уже пятый раз выхожу покурить, лишь бы не приставали с разговорами о женитьбе. Когда Арсений только устраивался сюда работать, первое, что ему сказали — это нельзя обесценивать проблемы людей. Он важно покивал, обещая, что таким заниматься не будет всуе, что все люди разные и у каждого свой порог чувствительности и терпимости, но первый месяц работы еле сдерживался от того, чтобы не перечислять свои моральные дилеммы и детские травмы, когда звонил очередной молодняк, чуть не плача, с вопросом а-ля «сегодня первый секс, как мне к нему подготовиться». Со временем привычка сравнивать себя и звонивших ушла, и теперь, разговаривая с людьми, Арсений чувствовал себя чистым листом без прошлого, настоящего и будущего. Просто строкой поисковика, в которую люди излагают свои чувства и проблемы. Но сегодня особенный день: сначала был Андрей, пробудивший воспоминания о матери Арсения, а теперь этот парень, возомнивший себя не абы кем. Так и хочется сказать ему: а ты знаешь, каково это — быть разочарованием своей семьи? Тем, кто никогда не будет родительской гордостью, даже если свернёт горы? Хотя максимум, что может свернуть Арсений — свою шею. Но он считает себя профессионалом, поэтому проглатывает свои вопросы и подколки о женитьбе Фигаро, незаметно выдыхает, придерживая микрофон, и полностью посвящает себя парню, потерявшемуся на свадьбе. — А ты не хочешь жениться? Тот будто бы ожидал другого вопроса — так фонит в наушниках его удивлением. — Мне кажется, так будет несправедливо по отношению к моей девушке. Арсений слышит подтекст во фразе, но боится спрашивать, сам не зная почему. Обычно для вытягивания информации он действует либо прямолинейно, либо постепенно втираясь в доверие. Сейчас его чуйка молчит, словно не хочет ворошить улей. Но, как говорится, кто не пострадал от пчелиных жал, тот не поймёт, сколько стоит мёд. — Тебя гложет вина за измену? Тычет пальцем в небо, но нужно с чего-то начать, раз парень попался такой загадочный. Иногда самое лучшее — вывести на эмоции, а там уже можно импровизировать. Смех, что внезапно звонко разносится в наушниках, ощущается на языке взрывными конфетами из далёкого детства, и Арсений морщится, стараясь быстрее сглотнуть этот кислый вкус. Отсмеявшись, парень тихо хихикает над предположением Арсения, чем выводит того из себя. — Что? У меня были и не такие звонки. Я предположил самое очевидное. — О, а какой звонок был самым ебанутым? И у Арсения словно плотину прорывает. Он говорит про школьника, который на серьёзных щах спрашивал, умрёт ли он, если выпьет отбеливатель. Про женщину, которая жаловалась на дорожные знаки с оленями — надо отдать ей должное, она всерьёз беспокоилась за животных, когда утверждала, что смотря на эти знаки, олени думают, что переходить дорогу в этих местах безопасно. Но самый ужасный был, когда позвонила женщина средних лет в четыре часа утра, решив уточнить, работает ли сейчас круглосуточный магазин Лента. В тот момент Арсений был под третьей кружкой кофе и лишь поэтому не послал её нахуй. В конце своего монолога, прерываемого заразительным смехом парня, он откидывается на спинку кресла, искренне жалея, что под рукой нет сигареты. Радует только, что хоть кто-то закурит за него. В наушниках уютная тишина, и он поправляет микрофон, стукая по нему, как какой-нибудь пилот самолёта. — Ало-ало, проверка связи. — Ты прекрасен, Арсений, — не успевает он отреагировать на внезапный комплимент, как за ним следует: — Ты ужасен, Арсений. — Вот, это больше мне подходит. Довольный собой, он смотрит на время: они проговорили ни о чём и обо всём за тридцать четыре минуты. Пока что это самый приятный разговор за последнюю неделю. Заканчивать не хочется, и Арсений замечает, что за всё время к парню никто не подошёл и не позвал обратно — видимо, тот не безосновательно считает себя лишним на мероприятии. Возможно, он немного пьян и чувствует себя покинутым. Как Арсений сразу не догадался? Он вновь хочет поднять эту тему, но его перебивают. — Хорошо поговорили, Арсений. Мне стало лучше, — в голосе слышна улыбка и Арсений неосознанно тоже тянет уголки губ вверх. — Можешь называть меня Шаст. Надеюсь, попаду к тебе на сеанс ещё раз. Если бы они общались вживую, он уверен, парень бы послал ему наглую ухмылку и подмигнул в конце разговора, пафосно уходя в закат, выделяясь чёрной фигурой на пылающем красном горизонте. Так он, собственно, и делает, не дожидаясь прощания — просто сбрасывает звонок. Арсений во второй раз за день чувствует себя не в своей тарелке. После разговора с Шастом (что это за имя вообще?) его чистый лист изрисован яркими кляксами, и улыбка на губах становится шире от мысли, что они ещё встретятся.

***

— Вы можете, пожалуйста, объяснить, чему равен Икс? — Икс? — Да, я пытаюсь помочь ребёнку с домашней работой по математике, но я не понимаю, чему равен Икс. У меня такое ощущение, что он в каждом уравнении разный! Арсений чувствует, как постепенно снижается его айкью, пока он разговаривает с молодым папашей. С другой стороны он рад, что в семье ребёнком занимаются, а не отправляют штудировать словарь Даля на шестьсот тридцать девять страниц. Отец никогда не решал с ним уравнения, не чертил линейные графики и не разбирал предложения по составу. Он говорил, что если Арсений с этим справиться не может, то как ему доверять другую, более взрослую работу? И Арсений старался изо всех сил, чтобы влезть в этот уходящий вагон родительских ожиданий; он даже закончил школу с золотой медалью, но по не впечатленному взгляду отца оказалось, что это и так само собой разумелось. Игнорируя тянущую боль в груди, он открывает глаза молодому отцу на правила математики и загадочный Икс, параллельно думая, что же с ним будет, когда сын принесёт домой тетрадь с Игреками?.. Разминая мышцы шеи, Арсений натыкается на пустой взгляд Иры, вперящийся в тонкую стену напротив. Он замечает этот взгляд уже не первый раз: она такая со свадьбы, хотя прошло уже больше недели — как и с того странного звонка. Не то чтобы Арсений считал. — Всё в порядке? На самом деле он не тот человек, про которого в коллективе говорят, что он добрый малый. Арсений не спрашивает о том, кто как провёл выходные и не делится с коллегами рецептом домашних булочек. Ему искренне похуй на состояние Иры и всех, кто с ним работает — за исключением Серёжи, тот кажется душевным человеком и язык просто не поднимается говорить про него гадости, — но издержки профессии делают своё дело. Она моргает пару раз, медленно переводит глаза на Арсения и фальшиво улыбается, качая головой. — Всё хорошо, просто задумалась. Арсений делает вид, что верит ей. — Ладно. Ты помнишь, что должна мне дежурства? Он специально говорит без каких-либо эмоций в голосе, потому что Ира чует издёвку и сарказм за версту. Иногда, разговаривая с ней, Арсений представляет себя Клариссой Старлинг, сидящей перед решёткой с опасным убийцей. В его случае — с блистательной стервой. — Да, — на выдохе произносит она. — Тебе нужно прямо сейчас? То, с каким нажимом она требует от него ответа, сдувает всю его уверенность к чертям собачим. Он отворачивается, пялясь в монитор, и решает, что может повременить. Это даёт ему мнимую власть над ситуацией. — Нет, пока нет. — Отлично. До конца смены они работают, не глядя друг на друга.

***

Шаст объявляется тогда, когда Арсений его почти забывает — почти, потому что после разговора ощущение некой интимности момента и неоднозначные фразы ещё долго всплывали в его голове, а в памяти осталась картина ночного неба и густых клубов дыма от сигарет. Интересно, они были с ментолом, или?.. Просто он настолько замотался, что иногда путал дни недели, зато монолог Мефистофеля мог зачитать в любую минуту. Теперь, в свободное от работы время он только и делает, что разучивает слова: не свои, а партнёров. Свои он давно выучил. — Здравствуйте. — Арсений? Арсений не знал, что у него есть способность запоминать и различать голоса людей после года работы в колл-центре, но, похоже, приобрёл он её недавно. — Круто! Знаешь, я искал тебя, приходилось даже сбрасывать, когда попадал к другим операторам… Он неловко замолкает, и Арсению остаётся только надеяться, что тот не занимается сталкерством на досуге. — Ты ведь помнишь меня? В голосе столько надежды, что даже если бы он не помнил, то не смог бы сказать правду. — Конечно, парень со свадьбы. — Эй, я же говорил называть меня Шаст! — Пока я не услышу нормальное имя, ты так и будешь у меня записан. — Я тебе свой номер не давал, чтобы ты записывал, — он говорит это таким игривым тоном, что Арсению моментально хочется испортить ему настроение. — Я веду список всех долбанутых звонков. — И какой я по счёту? — До первого ещё далеко. — Может быть, если скажу кое-что, то одержу победу. И вот опять — весёлое настроение и шуточный тон мгновенно сменяется напряжённым из-за одной фразы. У парня точно какие-то проблемы, но Арсений никак не поймёт, с какой стороны подступиться и решает просто плыть по течению. — За первенство в списке долбанутых не дают призов. — Да, за такое точно — только пиздов. — Ты убил человека? Шаст аж захлёбывается возмущением — что ж, по крайней мере Арсений уверен, что не разговаривает с убийцей. — То есть, ты думаешь, что только убийство способно заставить человека испытывать вину? — он сразу же затыкается, будто бы понял, что взболтнул лишнего. Ага, Арсений мысленно ликует и тянет на себя удочку с пойманной на крючок рыбой. — Нет, но это только начало моих предположений. Тебе огласить весь список? — Хм, а давай. Слышно, как Шаст куда-то идёт и хлопает дверью: судя по тишине, следущей за этим, тот сел в машину. Арсений надеется, что этот разговор не приведёт к ДТП. — Воровство? — Нет. — Измена? — Я же говорил, что нет. — Трахнул кота? — Что? — Шаст даже фыркает от нелепости вопроса. Если бы он знал, что тогда пришлось испытать Арсению. А ведь это была первая неделя его работы здесь. Хорошо, что он ошибся — двух зоофилов его психика не потянула бы. — Проехали, — он специально говорит максимально похуистичным тоном, чтобы не возникало вопросов. — Ложь во благо? Явного отрицания нет, но и «бинго» не звучит тоже, как и восторженных оваций. Он цепляется за это, как осьминог в свою добычу. — Просто ложь? — Если бы ложь была простой, я не позвонил бы. — Это что, какое-то проклятье? Ты дал непреложный обет и не можешь даже намекнуть об этом? — А, так вот что это! Спасибо, а я всё никак не мог понять, почему я такой мудак. Арсений слышит еле сдерживаемую улыбку в голосе и не может с собой ничего поделать, улыбаясь в ответ. С этим парнем вообще сложно сдерживать эмоции: он улыбался и смеялся столько раз, сколько не делал за всю свою карьеру оператора. Но больше всего ему сейчас хочется разгадать тайну, что гложет Шаста. Ощущение такое, что он в каком-то детективе: в его случае, это, конечно, никакой не Шерлок Холмс — максимум Виола Тараканова. — Итак, что мы имеем, — деловым тоном резюмирует он. — Гложущее чувство вины из-за позорной лжи и пожирающий изнутри стыд, непримиримый с человеческими моральными устоями… — Ебать, — удивление в голосе так и плещется сквозь наушники. — Ты что, из прошлого века вылез? Несмотря на комплимент — а Арсений вправе считать это за комплимент! — он закатывает глаза. Это один из плюсов его работы; он мог закатывать их столько раз, сколько хотел и никто ему слова сказать не мог. — Нет, я не из прошлого века. Хотя иногда хочется поменять время, — перед глазами встают старые, блёклые фотокарточки Арсения верхом на гнедой лошади во фраке и высоком цилиндре — может быть, даже с длинными бакенбардами. Жаль, что через фотографии нельзя проникнуть в прошлое… Он понимает, что сильно отвлёкся и тормозит себя, обещая пофантазировать об этом на досуге. — У меня скоро выступление в театре, вот и тренируюсь. Сам не зная зачем, он рассказывает Шасту про Фауста и свою роль, думая, что его попросят заткнуться через секунду, но тот неожиданно загорается и просит прочитать что-нибудь из репертуара. — Живейшие и лучшие мечты в нас гибнут средь житейской суеты, — начинает он и, подбадриваемый парнем, продолжает рассказывать историю Мефистофеля и остальных героев. Когда реплики заканчиваются, Шаст перестаёт осыпать вопросами про работу в театре, а время разговора переваливает за час, Арсений пробует ещё раз, поддавшись хорошему настроению, но уже в более игривой манере. — Так что, милорд, дело во лжи? Или меня изволите водить вы за нос? — Как вы подумать смели?! — излишне драматично восклицает он, и Арсений тихо хихикает, отводя микрофон от лица. — Лучше скажите, есть друг у вас сердечный? Снова тот же этот вопрос, который ставит его в тупик: предполагает он наличие девушки или парня? Или здесь речь идёт именно о друге? Арсений мнётся пару секунд, прежде чем ответить. — Никак нет, милорд. Моё сердце, аки засохшая пустыня Атакама — никогда не знало любви! — Жаль вас, — голос настолько тих, что Арсению приходится прижать наушники к голове в надежде не пропустить слова. — А моё — сгнило во лжи. Игривый тон, с которым говорил Шаст, улетучивается, оставляя после себя мрачную неизвестность. Арсений успевает обдумать все слова парня, приходя к единственному, на его взгляд, верному выводу — тот жёсткий альфонс, который спит с богатыми тётеньками, а потом кидает их на деньги, и сейчас он настолько устал от себя, такого отвратительного, гнусного лжеца, что… Арсений хмурится, сам себе удивляясь — Шаст точно не может быть таким: он милый, смешной, искренний в своём очаровании и заразительном смехе. Он точно не может быть альфонсом. Даже если это Альфонс Муха. Арсений тактично откашливается, когда молчание затягивается. — Помнишь, я говорил, что у меня есть девушка? — Арсений с опаской хмурится, боясь представить, что последует за его ответом. — Да. — Я обманываю её. Я её не люблю. — Тьфу ты, блять! Неожиданный крик Арсения заставляет Иру повернуться к нему с немым вопросом на лице, но он отмахивается от неё. — Господи, ты дурак? Я думал, что-то плохое произошло. — А это разве хорошо? Кажется, Шаст злится, но Арсению уже похуй, его сейчас ничего не удивит. — Нет, но это не так ужасно, как ты нагнетал! — Я гей. А, нет, всё-таки удивит. На его памяти было как минимум три звонка от людей, которым некому было открыться и они взваливали свои слёзы на плечи Арсения. Точнее, на его ментальную жилетку. В целом он был не против выслушать об угнетении в семьях представителей ЛГБТ. Но каждый раз его безумно расстраивали истории, полные непонимания и ненависти за то, что люди, по сути, были просто влюблены. После таких разговоров, полных горячих слёз и жгучего огня в груди из-за несправедливости, Арсению требовалось время, чтобы прийти в себя. Родители никогда не интересовались его ориентацией, уверенно утверждая, что Арсений, как самый старший, должен жениться первее всех и подарить им внуков. Сама идея «дарить» живых детей его не прельщала, но и он отмалчивался, не решаясь сообщать, что, вообще-то, девушки его не привлекают. А после разговоров с геями, которых избивали за любовь, Арсений и вовсе решил унести тайну о своей ориентации с собой в могилу. Вот и сейчас он сидит, поражённый признанием, и не знает с чего начать. Сказать, что ему тоже нравятся парни или это будет лишним? Вряд ли Шасту станет легче, если Арсений выразит своё сожаление. — Тебе не приятно? Вопрос сначала ставит в тупик, но потом до него доходит. — Нет, что ты! Я не гомофоб… — Но? — Что «но»? Шаст вздыхает так тяжело, что Арсений боится шевельнуться — он вообще боится сказать что-то лишнее и спугнуть парня. — Ну, знаешь, многие говорят, типа «я не гомофоб, но геи не должны существовать» или «я не гомофоб, но пусть эти пидоры живут на отдельном острове». — Я не прочь пожить на острове, — выдаёт он необдуманно и тут же откашливается, не позволяя зацепиться за фразу. — Нет, я так не думаю. — А что ты думаешь? Спиной чувствует движение — это Ира вышла за кофе. Когда хлипкая дверь за ней закрывается, он остаётся один, и чувствует себя менее зажатым. — Мне кажется, тебе стоит рассказать ей. Тишина в наушниках оглушительна. Кажется, что он рубанул с плеча, сказал что-то, о чём Шаст думал много времени, но боялся себе признаться. Возможно, Арсений вообще первый, кому тот сказал, что является геем. Арсений уже думает, что облажался и никогда больше не услышит приятный голос, но парень удивляет его во второй раз. — Да, я тоже так думаю. Просто всё никак не решусь. Мы с ней, вроде как, очень долго. Арсений хочет спросить: долго что? Встречаются? Не любят друг друга? Обманывают себя? Но понимающе молчит, давая Шасту выговориться. — Она хорошая, но я не хочу делать ей больно. Арсений хмыкает. — Иногда нужно делать больно людям, которые любят тебя. Иногда это единственный выход, чтобы выстроить границы. Очередь Шаста хмыкать. — А ты спец в этом? — Это не повод для гордости, — отрешённо говорит Арсений и замолкает. Весь разговор в миг становится неловким, с налётом грусти и безысходности. Он размышляет, чего бы такого сказать, чтобы развеять эту атмосферу, но на ум как назло ничего не приходит. Зато приходит Ира с кружкой ароматного кофе. — Ладно, мне надо ехать. Спасибо, что выслушал, Арсений, — Шаст выделяет его имя более низким голосом, и это не должно так волновать, но Арсений вопреки здравому смыслу чувствует себя попугаем. — Ага, пока. Когда звонок прерывается, он глубоко выдыхает, откидываясь на спинку кресла, чувствуя себя придавленным тяжёлыми плитами, будто работал двенадцать часов на стройке. Подумать над разговором ему не даёт Ира. — Что за сумасшедший тебе звонил? Вы болтали целую вечность. Арсений думает, что не прочь разговаривать с Шастом вечность: они бы рассказывали друг другу постыдные истории из школы или летних лагерей, а если бы им стало скучно, то придумали бы какую-нибудь игру с налётом на импровизацию. Он выдёргивает себя из фантазий, но не слышит в вопросе Иры и намёка на заинтересованность. Но раз она с ним заговорила, значит, её что-то тревожит. — Да так, — он разворачивается на кресле в её сторону, всматриваясь в красивое лицо. — А что? Увиденное его удивляет: впервые за столько времени, что они работают вместе, он наблюдает мнущуюся Иру. В голове противный голос Дроздова озвучивает мысли: «Друзья, мы наблюдаем с вами редкий вид смущающейся Иры в своей естественной среде обитания…», но отгоняет их, как назойливых мух. Арсений всегда считал её примером для подражания в плане самоуверенности, и видеть сейчас сомнение в её глазах было равнозначно христианину, узнавшему, что Бога нет. Возможно, он несколько преувеличивал. — Ты всегда умеешь подобрать правильные слова, — хоть она и говорит нехотя, будто тянет слова клешнями, Арсений весь подбирается, не веря своим ушам. — Мог бы ты и мне дать совет? Она наконец поднимает на него глаза и Арсений видит в них хрупкую надежду. Даже если бы он хотел, то не смог бы ей отказать. — Да, конечно, — он придвигается на кресле ближе, кладёт руки на колени, давая понять, что готов слушать. Ира на это невесело усмехается, поправляя прядь волос за ухо. — Помнишь, я говорила про своего парня? Арсений кивает. Не то чтобы она говорила о нём без умолку, но в памяти всплывают слова о том, что тот богат и возил её на Мальдивы прошлым летом. Арсений лайкал фотографии с отдыха, но, что странно, среди них ни разу не видел самого парня. — Так вот, — продолжает она, залипнув в одну точку. — Антон классный, мы с ним так долго, что я уже не помню, что когда-то была одна. У Арсения от волнения тянет в животе: сначала Шаст со своей «бородой», теперь Ира со своим папиком. Он так на всех нервов не напасётся. — Мне кажется, он хочет со мной расстаться. Прикусывая язык, чтобы не сматериться, Арсений цепляется за подлокотники, стараясь не закатить глаза. Сегодня что, день признаний? А ему, видимо, просто повезло оказаться в центре праздника. — Почему тебе так кажется? Арсений уже жалеет, что задал этот вопрос, потому что обычно тихая и неразговорчивая Ира не замолкая трещит о том, как Антон не уделяет ей внимания, не дарит подарков, не ходит по магазинам и вообще она видит его только дома по вечерам. Она всё жалуется и жалуется, а у Арсения в голове только: а как ведёт себя Шаст? Так же ли он равнодушен к своей девушке: не целует, не обнимает? Или он изо всех сил старается ей угодить из чувства вины, как делал это Арсений, чтобы произвести впечатление на своих родителей? Только вот Арсений их любил (и до сих пор любит), а Шаст ясно дал понять, что ничего не чувствует. Он отвлекается от мыслей и смотрит на Иру, такую уставшую и расстроенную, что ему становится её жаль. — А ты его любишь? Вопрос застаёт девушку врасплох. Сначала она смотрит на него, как на сумасшедшего, мол, ты что, сомневаешься? Конечно, люблю. Но потом он на секунду замечает в её глазах искру сомнения, которая тут же гаснет из страха быть пойманной, но этого достаточно. — Ты не любишь его. Озвучивает Арсений, как факт о том, что Земля вращается вокруг Солнца, и Ира верит — она виновато опускает взгляд и кивает. Арсений думает, сколько же времени стоит играть в не-любовь. — Сколько вы вместе? — Пять лет. Мысленно присвистывает. На ум приходит Шаст, и Арсений невольно сравнивает его с этим Антоном: как долго его хватит? Будет ли он тоже звонить, нуждаясь в совете или сразу порвёт с отношениями, не испытывая угрызений совести? Вряд ли этот Антон тоже гей, которому нужно создавать имидж натурала. У Арсения в голове вагон и такая же тележка вопросов и предположений. Он совсем не знает, куда всё это приведёт, но точно знает, что Ира этого не заслуживает. — Ты этого не заслуживаешь, — говорит прямо, поймав недоумённый взгляд девушки. — Ты умная, красивая, самоуверенная и знаешь себе цену. Тебе нужен тот, кто будет любить тебя до смерти, или не нужен никто. Возможно, про любовь до смерти он преувеличил, но не нужно забывать, что прежде всего — он актёр, а потом уже работник кол-центра. Поставив точку в своей речи, он краем глаза замечает огонёк вызова на экране и уже было поворачивается обратно, как слышит тихое «спасибо». Наверное, это первый раз, когда он видит искреннюю улыбку на лице Иры и искрящиеся благодарностью глаза. Арсений кивает ей, мол, проехали, и катит своё кресло к столу. Оставшееся время они работают в приподнятом настроении.

***

Проходят две недели, а звонка от Шаста всё ещё нет. С одной стороны Арсений понимает, что тот не давал никаких обещаний, но почему-то всё равно чувствует себя, как малоизвестный актёр на кастинге, которому обещали перезвонить. Арсений волнуется настолько, что в какой-то момент хочет подойти к Серёже с вопросами, но вовремя себя останавливает, понимая, как глупо будет выглядеть. Ничего не зная о Шасте, что он собрался спрашивать? «Серёг, тебе тут парень не звонил? Он гей, но встречается с девушкой. А ещё, кажется, я влюбился в его голос». Звучит тупо и нереалистично. Нереалистично, потому что Арсений не мог влюбиться в голос, даже если он мягкий, успокаивающий, и в то же время такой яркий, что вызывает бурю эмоций в груди: от поглощающей грусти и до искреннего веселья. Нет, он точно не влюбился. Да и вообще, разве это возможно — влюбиться в голос? Арсений даже не знает, как тот выглядит. Он, конечно, представлял, что Шаст высокий (хотя бы ростом с Арсения), красивый, возможно, с татуировкой или пирсингом на лице. Но это уже мечты, и Арсений неловко одёргивал себя в такие моменты. Ему приходилось одёргивать себя и в театре, потому что вместо того, чтобы отыгрывать Мефистофеля, Арсений думал о Шасте; его крепких руках, мягких волосах и нежном взгляде. А ещё, конечно, о глупых шутках, с которых Арсений бесстыдно сыпался. В конце концов это стало напрягать, и он решил отвлечься, позвонив родителям. Подсознательно он понимал, что совершает ошибку, но рука так и тянулась к телефону, словно человек, стоящей у бездны и неотрывно смотрящий в неё. Папа просто не взял трубку, уже сказав этим больше, чем хотел, а мама ответила настолько холодно, что мысли о парне с приятным голосом снесло осенним порывом ветра из головы Арсения. Не выдержав, он перешёл на высокие тона, отчего мать мгновенно осадила его тем, что он о них совсем не думает, и Арсений взорвался. — Да я всю жизнь только о вас и думал! Это вы с папой не думали, а только видели во мне свои не сбывшиеся мечты. Это вы жили мою жизнь, не я! Вы всегда указывали на мои ошибки, будто настал конец света, но, мам, — на этом моменте его голос позорно сломался, как перед истерикой, — это — мои ошибки, моя жизнь и ничья больше. Он думал, что будет чувствовать себя победителем, тем, кто с лёгкостью обуздал свой страх быть неоправданным, но, скинув вызов, горько заплакал, уткнувшись лбом в стену. Мокрые дорожки от слёз не успевали высыхать на его щеках, как бежали новые, словно доказательство того, что самые горькие слёзы дети роняют из-за родителей. Подсознательно он понимал, что совершил ошибку, но это была арсеньевская ошибка и только этот факт грел его душу.

***

— Знакомься, Арсений, это Катя, теперь она будет работать вместе с тобой, — Оксана смотрит на незнакомую девушку и улыбается уголками губ — глаза её остаются равнодушными. Этим она напоминает ему красивую рыбку в аквариуме, которую поселяют к другим, более мелким, а через неделю находят её одну со скелетами в каменной крошке. Когда она ставит его перед фактом, уходя к себе в кабинет, он срывается с места, догоняя её в коридоре несмотря на страх оказаться той самой маленькой рыбкой. — А Ира? Оксана говорит по телефону, и, заметив беспокойный взгляд Арсения, останавливается, прикрывая динамик ладошкой. — Она уволилась, что-то там с парнем, я сама не в курсе, — она кивает ему головой в сторону, отмахиваясь от дальнейших вопросов. — А теперь иди, не мешай мне работать. Арсений стоит, как вкопанный, а в голове один вопрос: «и нахуя тогда я веду блокнот с должниками?». А ещё он малодушно надеется, что Ира уволилась не с целью больше времени проводить с нелюбимым, а наконец разобраться в личной жизни и полюбить себя. А на блокнот похуй, он уверен, что Катя здесь долго не продержится и ему просто нужно будет поменять имена в списке. В приподнятом настроении он работает целый день, делает вывод, что Катя более общительна, чем Ира, но не такая навязчивая, как Аркаша. Это его радует, и он разрешает ей уйти пораньше за детьми в садик, пообещав прикрыть перед Оксаной. Когда он остаётся один, то начинает думать о предстоящей постановке в театре. В голове прокручивает реплики, отвечает сам себе, и просто кривляется, радуясь, что совсем скоро выйдет на сцену. Он бы отправил родителям фотографию афиши, но уверен, что максимум, что он получит — стикер с поднятым пальцем вверх в Вайбере. Очередной звонок вырывает его из мыслей. — Здравствуйте! — Привет, Арсений. — Где ты пропадал? Ох, не так он хотел начать разговор, ох, не так. Но Шаст, судя по голосу, рад такому приветствию. — Ждал меня? — мурлычет, словно кот, и Арсений не в силах сдержать рвущуюся на губы улыбку. — Я тоже скучал. — Я этого не говорил. — Но подумал. Хочется из вредности сказать, что он ему не нужен и топнуть ножкой, но Арсений только сейчас понимает, что действительно скучал по голосу в наушниках. Наверное, если бы не работа и театр, — а ещё комплекс неполноценности — он бы хотел подружиться с этим парнем. Ходить в кино, играть у него дома в Плейстейшен, приглашать на постановки в театр. Если опустить тот факт, что они оба — геи, то это действительно звучит как то, что обычно делают друзья. — Алло? — взволнованно зовёт Шаст. — Да, я здесь. Арсению хочется добавить: здесь — в гейских мечтах, где мы оба живём счастливую гейскую жизнь без преследующих меня разрушенных родительских ожиданий и твоей «бороды». — Готов к выступлению? Интерес в голосе не подделать, и Арсений жмурится от тепла, расползающегося в груди. — Никогда не буду готов к сцене. Но хочу. Шаст хмыкает, и этот звук эхом повторяется в наушниках. Похоже, что он где-то в подъезде или большом пустом помещении. Арсений представляет его, сидящем на одной из пыльных лестниц, смотрящего в потолок. И почему-то снова курящего. — Я расстался с девушкой. Фраза будто вырвана из контекста и Арсений не понимает, как реагировать. Наверное, нужно его поздравить с тем, что он принял себя и свою ориентацию? Или ему посочувствовать об утраченном в пустую времени? Внезапное чувство дежавю накрывает Арсения с головой, и он жмурится, напрягая свои последние клетки мозга. Он вспоминает разбитую Иру и её парня. Он вспоминает слова Шаста о том, что он не любит свою девушку. Арсению никогда в жизни не было так сложно сложить два и два. — Как тебя зовут? — голос даёт петуха, но ему плевать. Пальцы дрожат от догадки и он хочет оказаться не правым так сильно, что закусывает губу, наверняка оставляя некрасивый след. — Антон, — в наушниках мерещится звук забиваемого гвоздя в крышку арсеньевского гроба. Шаст Антон не удивляется от слова совсем, и у Арсения закрадывается сомнение. — Ты знал? — звучит как обвинение, а тишина в ответ такая громкая, что Арсений всё понимает. — Ты знал. — Арсений, я… — Пиздец, ты всё знал с самого начала. Это шутка такая? Мне посмеяться? — смеяться совсем не хочется — хочется плакать, и он понимает, что тот болезненный звонок родителям был не зря: в его слёзных мешках просто не осталось жидкости с того раза, иначе бы он уже вымыл стол от обиды. К Арсению приходит осознание, и мерзкий внутренний голос шепчет в ухо, что он является разлучником: Антону сказал бросить Иру, а Ире — бросить Антона. Противная кислая слюна заполняет рот, и он морщится, сглатывая. Ещё одно чувство вины в копилку к другим таким же, и он точно сойдёт с ума. Но самое обидное, что Антон имеет совесть звонить ему и… что? Наверное, хочет сказать спасибо за то, что расстался за него с Ирой. Браво, Арсений, вы теперь можете брать деньги за профессиональное разрушение отношений и вывести прайс-лист. «Расстаюсь с любимкой за вас: пообзывать 100 рублей, выкинуть подаренные вещи 300 рублей, сказать ‘дело не в тебе — дело во мне’ 500 рублей, поймать на измене 1000 рублей». Он злобно усмехается. Шмыгая носом, Арсений наводит стрелку мыши на иконку «сбросить звонок» и раздавленным голосом произносит: — Прощай, Шаст. Всё оставшееся время он вздрагивает от новых звонков, всеми фибрами души надеясь, что это не Антон.

***

Выходя из театра, Арсений чувствует холодный порыв ветра на раскрасневшихся щеках. Они с труппой ещё какое-то время стоят у здания, смеются, вспоминая реакцию зала на те или иные реплики и счастливо улыбаются друг другу, когда приходит время расходиться в разные стороны. Арсений остаётся один у театра со спортивной сумкой в руке: букет красных роз, подаренных ему дамой средних лет, он, как настоящий джентльмен, отдал Юле. В целом постановка удалась, несмотря на ковид зал был почти полным, что не может не радовать. А зрители своими аплодисментами вызывали их аж три раза на поклон. К вечеру холодает, и Арсений ёжится, застёгивая молнию на куртке до самого подбородка. Он вприпрыжку идёт мимо парковки, когда его окрикивают. — Арсений! Голос такой знакомый, и ему сначала кажется, что это у него в голове, но когда зовут во второй раз, сомнений нет. Антон стоит на парковке рядом с большой чёрной машиной, в его руках букет белых эустом (что означает «восхищение» — Арсению однажды звонила флористка и жаловалась на жизнь, так что теперь он немного разбирается в языке цветов), и вид у него такой побитый, что даже если бы Арсений захотел, не прошёл бы мимо. Хотя он всё ещё обижен и не знает, как будет смотреть в глаза парню. На лице Антона нет пирсинга, и Арсений уверен, что и татуировок на теле нет. Но он высокий — выше Арсения — и от одного попадания из трёх он внутренне радуется, как маленький ребёнок, выигравший игрушку в тире. Какое-то время они молча рассматривают друг друга, и во взгляде Антона читается облегчение одновременно с радостью от встречи — Арсений уверен, такое подделать нельзя. — Привет, ты отлично сыграл, — передаёт букет нервно и так резко, что Арсений еле успевает схватиться за него, тут же зарываясь в цветы носом. Он глубоко вдыхает, и только потом до него доходит. — Ты был на спектакле? — Я должен был проверить, как хорошо ты выучил слова. После этих слов напряжение, что витало между ними, слетает, как жёлтые листья с деревьев в аллее, оставляя после себя уютную тишину. Арсений вспоминает их разговоры и беспомощно улыбается Шасту посреди парковки. Антон не выдерживает первым. Он неловко суёт руки в карманы кофты и нервно переводит взгляд куда-то за плечо Арсения. — Прости меня, я хотел признаться сразу, но смелости не хватило. Я бы не звонил даже, если бы не друг. — Арсений хмурится после этих слов, и Антон спешит пояснить: — Ты уже знаешь — я не мог признаться Ире с глазу на глаз, и он сказал позвонить ей на работу, мол, этакая русская рулетка: возьмёт она — рассказываю всё по чесноку, если нет — продолжаю звонить, пока не попаду к ней на линию. Но тут появился ты и… — Испортил всю малину? — невесело усмехается Арсений. Тело болит от напряжения после выступления на сцене, а голова неприятно гудит от нервов, и слушать Антона сейчас помогает только его искренность в голосе и цветочный аромат, так приятно окутывающий лицо. — Нет! Нет, наоборот — ты ускорил, — он улыбается так мягко и нежно, что Арсений видит каждую морщинку у зелёных глаз и милые маленькие зубы: насколько зубы вообще могут быть милыми. — Знаешь про «эффект попутчика»? Арсений кивает, неосознанно подходя ближе к Антону. Тот замечает это и улыбается шире, но никак не комментирует. — Так вот, с тобой было так легко говорить, ты не упрекал меня ни в чём. И ты такой умный и смешной, а твои истории просто, — он улыбается, вспоминая что-то, но тут же становится серьёзным, хмурясь: — Хотя про «трахнуть кота» я не забыл, — лицо Арсения скукоживает от этого заявления, и Антон хихикает. — Я послушал твой совет и прямо ей всё сказал. Она, кстати, не сильно была расстроена… Он недоумённо чешет затылок, и Арсений моментально чувствует себя виноватым: Антон ведь не знает, что Ира так поступила, потому что послушала Арсения. — Это из-за меня, — он закусывает губу, и Антон непонимающе прослеживает движение взглядом, подходя ближе. — Это я виноват в вашем расставании, — Арсений видит, как Антон хочет возмутиться, и поднимает руку в останавливающем жесте, продолжая, — Она рассказала мне, что парень её не любит. Ну, она так думала. А я, дурак, сказал ей, что она достойна большего, чем не любимого парня. — Это уж точно, — Антон хмыкает, но видя расстроенное выражение лица Арсения, становится серьёзным. — Ты всё сделал правильно. — Но что, если… — Никаких «если», у нас не было шанса, — Антон кладёт руки на его плечи, некрепко сжимая, и Арсению становится так тепло и уютно, что под внимательным взглядом он вымученно тянет уголки губ вверх. — Ты сказал «не любимый»? — дожидается кивка, — Ну вот, она тоже меня не любила. Нам просто было удобно вместе, не более того. Мы сами всё разрушили. Ты не виноват, понял меня? Арсений мнётся, с сомнением смотря на Антона: тот говорит так убедительно, что ему хочется верить. Позже он лучше проанализирует ситуацию, а то этот понимающий всё на свете взгляд мешает думать. — Ладно, — нехотя соглашается он. — Ладно, — тупо повторяет Антон, шумно облизывая губы. Тишина, что витает между ними, не неловкая, но Арсений всё равно смущённо сжимает букет в руках, и его обдаёт приятным запахом цветов, он резко втягивает носом воздух, когда снова смотрит на Антона: радужку у того почти не видно — так сильно расширены зрачки. И сам он смотрит явно не в глаза Арсению, а чуть ниже. Набираясь смелости, они одновременно говорят: — Можно тебя поцеловать? — Поцелуй меня. Улыбаются, как сумасшедшие, в губы друг друга, и нет никого счастливей Арсения в этот момент. Если это самая большая ошибка в его жизни, вселенский обман или не смешная шутка, то он всё равно счастлив, потому что это его жизнь, и никто не вправе решать, что с ней делать.