Атомный сон

— Давай, поднимайся. Капсула сохранения открылась с приятным шипением; в нос ударил запах чего-то едкого, незнакомого. Сигнализация жутко выла на всю погрузившуюся во мрак станцию, что освещалась лишь красными аварийными лампами, а среди фоновой какофонии звуков едва улавливались странные крики, казавшиеся чем-то нереальным. Нападение? Нарушение целостности структуры? Программная ошибка? Одному Соласу известно. Чужая металлическая рука не слишком аккуратно ухватилась за шиворот больничного костюма и подняла обмякшее тело вверх так, будто Гизмо весил не больше упитанного грызуна. С таким «ласковым» пробуждением встать на ноги пришлось слишком быстро, дабы после не свалиться лицом вниз; правда, и без падения ощущения были не из приятных. В голову ударила резкая боль, колени дрожали, начинало подташнивать; тут же, без предупреждения, в районе шеи вдруг почувствовался резкий укол — к счастью, это была всего лишь инъекция. Вероятно, обезболивающего и чего-либо ещё, раз после неё состояние несколько улучшилось, а сознание прояснилось. Незнакомец продолжал молчать, и только вёл своего нового спутника в неизвестном направлении, держа за шкирку. Гизмо не сопротивлялся, — он, всё-таки, не в том состоянии, чтобы вырваться из сильной хватки или хотя бы ударить, — лишь растерянно озирался по сторонам в попытках высмотреть хоть какие-то знакомые ориентиры. Пёстренькая табличка слева и знакомый ряд кают справа. Значит, путь лежит через жилой отсек, а далее в ангар. Позади, навскидку в противоположном конце сооружения, прогремел взрыв. Определённо, задерживаться здесь не стоит: могут произойти новые взрывы и автоматическое закрытие шлюзовых дверей тут уже никак не поможет. Станция разваливалась на глазах, всё скрипело и стонало под гнётом неведомой силы. Вот она, механическая песнь смерти, без единого звука живого, созданная лишь скрежетом металла о металл, рваными переливами многоголосия коррозии и глухими ударами. Ангар был почти пуст: в тени стыдливо прятались несколько маленьких неисправных шаттлов, в то время как один-единственный большой корабль явно не местной сборки красовался в свете аварийных ламп. Эта плавность изгибов, невесомость конструкции и любопытное расположение двигателей заставили Гизмо на мгновенье замереть, бегло изучая двумя оранжевыми глазёнками объект истинного совершенства. В его голове проскочила шальная мысль: что если эта ласточка собрана либо в будущем, либо в другой вселенной? На закате эпохи звёзд и трудного периода оставшихся созданий эволюции такую красоту вряд ли у кого получилось бы собрать. К тому же, в строении не угадывался ни один из знакомых пилоту тип кораблей, отсутствовала маркировка, и, в конце концов, материал конструкции был совершенно не знаком. Ещё не совсем привыкший к новому организму, имперец плюхнулся на непривычно упругое сиденье рядом с местом пилота и, кажется, ощутил внутреннюю дестабилизацию, судя по растерянному выражению лица и произвольным бессмысленным дёрганьям. Угораздило же такого калеку подобрать, хотя, право, выбирать не приходится. Со стороны диспетчерской, размещённой под самым потолком, донёсся глухой рёв падения и перелома многочисленных конструкций. С новой силой завыла и сирена как единственная певица в этой жуткой симфонии — её резвое сольное исполнение проникало в глубины души и заставляло вспомнить обо всех тех, кого доставили на станцию вместе с Гизмо, чтобы собрать по кускам после очередной нелёгкой битвы за право пожить чуть больше. Ники оторвало руку, Лакиса нашинковали осколками разорвавшихся снарядов, бедняге Оглавски дотла выжгли процессор… Что же касается самого Гизмо, судьба и его вниманием не обделила: повреждение спинного мозга и множество травм на позвоночнике. Такое случалось нередко, и зачастую солдат сдавали в утиль или же, если была возможность, перекраивали как могли; так сделали и с этим страдальцем, считай, подарили ему вторую жизнь, правда, он сам об этом не просил. Иногда думается, что лучше уж умереть, чем продолжать пытаться выскользнуть из чёрной дыры, безрезультатно хватаясь за ускользающее во мрак время и материю. Бесполезно, бесполезно, бесполезно. Судно поднялось вверх легко и грациозно, будто какая-нибудь древняя-древняя кошка – с подушки. Признаться честно, Гизмо понятия не имел, что это за животное такое и как выглядит, как и, наверное, почти весь его народ. Множество баз данных с информацией о жителях прошлого было разгромлено, а потому от поколения к поколению знания терялись, запечатывались навечно в разумах ныне покойных мудрецов-хранителей. Ценность прошлого таяла на глазах, и, если удастся выжить, стоит начать жизнь с чистого листа. Жизнь не как особи, как вида, как общества, как цивилизации — всё нужно начинать сначала. Но для начала всё-таки стоит разобраться с первой проблемой. — Мне нужны координаты главного сооружения вашего государства. Вводи их вот сюда, — с нескрываемым холодом в голосе незнакомец кивнул в сторону вдруг загоревшейся небольшой панели с клавиатурой. Буквы неизвестны, но хоть цифры республиканские: этот жестяной засранец позаботился о возможности технической коммуникации. Пара неловких касаний по панели и навигационная система уже одобрительно пискнула, выстраивая самый удобный маршрут до точки назначения. С мелкой моторикой нужно разобраться чуть позже, а сейчас, при комфортном тёплом свете ламп можно и поглазеть на нового знакомого. Это был робот, да не простой замызганный дроид, а вполне симпатичный, складно сделанный. Физиономия с подсветкой, отшлифованные швы, рессоры вместо ног и нечто загадочное посередь туловища, разделяющее его на грудину и таз, вместе с тем являющееся связующим компонентом. Это шар, будто сгусток энергии, чем-то напоминающий звезду… Смотреть на его белёсые переливы можно вечно. Однако дабы не смущать своим заворожённым взглядом, Гизмо решил поднять, несомненно, актуальную в данное время тему, — Меня, кстати, Гизмо зовут, рад знакомству, — с кривоватой, однако искренней улыбкой он сжал собственное запястье в качестве жеста приветствия. — А тебя? Робот же, не отвлекаясь от рутинного разбирательства с бортовым компьютером, лениво представился: — Восемьдесят седьмой, можешь звать просто Седьмой, без разницы. Мне не нужно имя, чтобы общаться с тобой или управлять кораблём, — весьма непривычная позиция. Но кто органик такой, чтобы судить умело сделанного синтетика за расхождение мнений и странные, неочевидные выборы позиций? Размышления о живом и неживом прервались чуть менее равнодушным голосом робота. — Ты знаешь что-нибудь о криоконсервации… О хранилище, где происходит криоконсервация? — право, подобный вопрос никак не ожидалось услышать из металлических уст. Сначала бы надо уточнить, с какой целью он задан, а потом рассказывать. За символичную плату, разумеется, в виде какой-нибудь мало-мальски съедобной еды — возникало ощущение, что последний приём пищи был неприлично много лет назад. — Поделишься целью — может и скажу. — Значит, всё-таки знаешь. Не зря я тебя прихватил. Откинувшись на спинку сиденья и издав совсем тихий шум, Седьмой решил не вести повествование в слишком бурных красках и просто завернуть ситуацию в обёртку естественного хода времени, — Полагаю, далеко не секрет, что от вашей вселенной скоро не останется и элементарных частиц, а потому меня создали, чтобы забрать несколько экземпляров вашего вида и сохранить их в нашем, молодом мире. Не только вашего, если опираться на план, однако… Сотрудничество с представителями других видов невозможно. Цель задана исходя из обновившихся условий. — Последние слова звучали так искусственно и колко, будто разумный ИИ вдруг на мгновенье вернул себе статус бездушной машины, которые ещё в далёкие времена пыталась создавать Империя. Вдыхать в кусок металла жизнь, все-таки, не их конёк. Это был своего рода диссонанс в голове: каждый, Солас его поглоти, житель угасающей вселенной знал и понимал, что скоро всё перестанет существовать даже как мысль, но чтобы услышать это вслух… Тревожность подоспела тут как тут, ехидно вцепившись в плечи и без того потрёпанного жизнью Гизмо. Глаза, на мгновенье потерявшие ту манящую органическую живость и натуральность, бездумно уставились на картину за иллюминатором. Бесконечная чернота и ничего на ближайшие парсеки. Единственное, что мог уловить имперский глаз — тусклый, почти неявный свет родного светила снизу слева. Вот она, величавая звезда всех времён и народов, та, в чьём нутре ещё теплится топливо, та, что указывает путь, та, что согревает в вакууме. Слава великому Соласу. — Гизмо? Ха-ха, слишком глубоко ушёл в собственные размышления. Не стоит так делать на людях, это невежливо. — Всё хорошо, просто задумался. Ты про хранилище, да? Оно, должно быть, в соседней системе от Соласа, туда раньше магистраль шла, но она уже давно разрушена, — на ум тут же пришла старая фотография дальних-дальних родственников, что в молодости катались по этой магистрали и слушали глупые весёлые песни неизвестного жанра... Да, было время... — Просто надейся, что там что-то да сохранилось. Координат самого сооружения я не знаю, но в главной станции они должны быть. С тебя что-нибудь съестное за информацию, кстати. Я ужасно голоден.