Тот, кого любят

Цокольный этаж общежития, обычно служивший комнатой отдыха, был наполнен людьми и запахом вишнёвого безалкогольного сидра. Чаще всего игнорирующие друг друга — сегодня все присутствующие были едины в своём смехе и веселье, а игры, сменяющие друг друга, придавали посиделкам градус раскованности. Участие в них принимал каждый: кто-то — с любопытством, кто-то — со смущением, — и со стороны казалось, что это всё было похоже на сходку компании давних друзей. Вот только друзьями они все друг другу не были. Помещение, в котором они находились, было не очень светлым, и сдвинутые в нём кресла со стульями организовывали неровный круг, напоминающий арену, в центре которой прямо сейчас стоял Феликс Ли. От него ждали реакции на довольно противоречивое задание в игре, и не сразу, но вскоре она следует от него через улыбку, рисующую наглость на его лице. — Вы и вправду думаете, — тянет Феликс слова самодовольно, — что, если возьмёте меня на слабо, я откажусь от этого действия? Вся компания внезапно замолкает и заостряет своё внимание на маленьком худощавом парне, до этого молчаливо стоящем в центре круга. Эпатажный, выделяющийся, рисковый — сомнения в том, что Ли говорил правду, не было. Самонадеянный и наглый, он никогда не знал границ. Особенно когда дело касалось вызова, бросаемого обществу. Неконтролируемый — так обычно называют подобных ему людей. Однако с тех пор, как парень Феликса — Бан Чан — стал президентом студенческого совета, многие заметили перемену его поведения. За последние полгода он стал будто бы менее уверенным в себе, хоть и пытался всем своим видом показать, что был ещё вполне силён, чтобы дать всем своим недоброжелателям отпор. Демоны, витающие ранее в его глазах, теперь были посажены на короткий поводок и напоминали о себе лишь редкими, но от этого не менее яркими искрами, плещущимися на самой что ни на есть поверхности будто бы выгоревших кристалликов. Как бы Феликс не пытался спрятать свой истинный нрав, всем было известно, что его образ благовоспитанности — не больше, чем роль подле его до скрипа на зубах правильного парня, которого он намеревался сейчас своим поступком осквернить. Специально, без зазрения совести. — А президент не будет на тебя за это злиться? — Ехидно тянет Ли Минхо, придумавший игру, задание в которой и назначил Феликсу парой минут ранее. — Тебя ведь могут и наказать за такое. Придушить, например, или чем там обычно занимаются голубки в постели? Хан Джисон поддерживает лучшего друга в подколке и удобнее устраивается в просторном кресле между его ног, откидываясь спиной на неширокую грудь. В его действии прослеживается почти расслабленная вульгарность, однако Минхо обнимает его в ответ за талию и мягко сцепляет свои руки в свободный замок, прижимаясь телом ещё ближе. — Вам самим давно пора заняться друг другом в постели, голубки, — Ли, мимо внимательных глаз которого не проходит эта сцена, язвит практически без вызова и ступает ближе к сидящему в соседнем от двух заводил кресле однокласснику. Тот обращает внимание на Феликса лишь чуть вздёрнутой бровью, из-за которой слегка тянется в бок уголок его губ, рисующий на лице самоуверенную, почти безучастную ухмылку. И когда Ли Феликс, чуть наклонившись, кладёт свою маленькую ладонь на чужое крепкое бедро, Минхо нервно переглядывается с Джисоном. — Хотите шоу? Ладно. Будет вам. Он перекидывает ногу через ноги сидящего и обхватывает его за шею, прогибаясь в спине и проезжаясь коленями по талии. Подаётся носом к проступившей жилке под ухом, смотрит на линию челюсти из-под ресниц искусительно, ждёт, когда парень опустит свой взгляд. Но Со Чанбин, конечно, не был бы собой, если бы так просто поддался на эту провокацию. Крепко вцепляясь пальцами в напоказ выставленные бёдра, плотно обтянутые джинсовой тканью, он приближает губы к чувствительной мочке с висящей на ней серёжкой. Не слишком близко, чтобы не показаться на камере телефона Минхо очевидным, но при этом достаточно горячо, чтобы пустить линию тока по позвоночнику своего бывшего. — А со мной, помнится, ты был более послушным, — шепчет он вдруг, проходясь кончиком языка по своим губам, ненароком задевая металл серьги. — Бан Чан недостаточно с тобой строг, раз ты так распустился, маленький. Феликс впивается ногтями в чужую кожу на затылке, боясь быть раскрытым, — вокруг никто не знал, что он когда-то встречался с Чанбином, — и едва слышимо шикает сквозь зубы, когда чувствует чужое дыхание на своей коже. — Ликси, языком от ключицы до уха, — подначивает в напоминании действия где-то сбоку Ли, — медленно. Убить бы этого зачинщика — и Феликс дёргается в этом желании не телом — нутром, чтобы ответить тому язвительнее прежнего, но Со сдерживает его порыв, забравшись тёплой рукой под выпущенную с одной стороны футболку, чуть сжимая талию. И реакция на это следует, как прежде — моментальная; Ли подавляет в себе огонь злости и сосредотачивается на главном, большим пальцем отодвигая в сторону мягкую ткань, чтобы оголить нужный для задания участок кожи. Внюхиваться в неё нельзя, но не сделать это просто невозможно: от Чанбина пахнет по-успокаивающему знакомо. Мятой и уже выветрившимся духами, от которых осталась слабая нижняя, но не менее чарующая нота — сладко-восточная, чуть спецованная, будто доносящаяся прямиком с рынка сладостей в Стамбуле и оседающая своим привкусом где-то на стенках души. Феликс знает: лишиться рассудка в таком запахе можно проще простого, — однако пойти в противовес этому не может, и потому — отдаётся во власть. Он воображает себе, как они гуляют вдвоём с Чанбином по турецким ярмаркам со свежим кофе в руках и заедают его горьковатый привкус шоколадно-мятными конфетами, обсуждая всё на свете. Их разговор лёгкий, понятный, он не оставляет двусмысленности и подтекста — он чистый и искренний, и картинка этого до глупого правильная. Настолько, что Феликсу даже верится с трудом, что прямо сейчас они были не там, а здесь — в душной гостиной общежития без окон под прицелом нескольких пар глаз. И хочется рассмеяться. Потому что всем вокруг и впрямь не было известно, как часто они с Со Чанбином касались друг друга вот так. Ли склоняется к шее ещё ниже, лишь когда чувствует от своего бывшего вербальное разрешение, выраженное в мягком поглаживающем прикосновении большим пальцем по животу, и вскидывает свой взгляд на мгновение вновь. И в этот момент становится ясно: между ними ничего не изменилось. Феликс так и не отучился задерживать дыхание перед близостью, а Чанбин — этого дыхания лишать. Они прежние. Просто находятся теперь друг от друга намного дальше, чем раньше, уступив первые места другим. И это неправильно. Так не должно быть. Но с ними случилось. Со мелко вздрагивает, когда Феликс принимается вести языком от ключицы, когда-то цветущую синим от его же засосов, по шее нарочито медленно, вычерчивая линию, как Минхо и попросил, и поднимается одним лишь кончиком по артерии вверх, длительно цепляя ухо губами. Не больно — нежно, как Чанбин его когда-то и научил. — Я распустился, потому что ты меня отпустил, — едва различимо произносит он так, чтобы его услышал только Со, и постепенно отстраняется от него под всеобщие улюлюканья. Слишком быстро, чем того хотелось бы. Применить в таком случае запрещённый приём кажется лучшим решением, чтобы хоть ненадолго поставить время на паузу, и поэтому Чанбин пользуется им. Он позволяет их взглядам столкнуться: своеобразная награда, случайно придуманная им во времена их тайных отношений и каждый раз выбивающая из Ли Феликса дух. Со знал, как на его бывшего действовала сила взгляда, и корыстно пользовался этим. Впрочем, Феликс вообще всегда любил, когда он на него так смотрел — немного заискивающе, с выраженным участием, покровительством. И для Чанбина это стало когда-то идеальным решением, потому что он никогда не был силён в выражении своих чувств к нему словесно, а для Ликси — потому что в словах он, как оказалось, никогда особо и не нуждался. Они ведут по лицам друг друга зрачками, изучая, и оба одновременно замирают на давно не целованных друг другом же губах. Знакомых, тёплых, умелых. И от этого осознания в груди обоих не хватает вдруг свободного вдоха: их последняя близость была слишком давно, чтобы усмирить эту вечно возникающую тягу друг к другу, и хочется спрятаться от всех, чтобы утолить эту жажду — позволить друг другу быть поцелованными, и одна только мысль об этом сбивает с толку, заставляет усомниться в реальности. Чанбину кажется, что он помнит поцелуи своего бывшего слишком хорошо, и это осознание внезапно приводит его в стыд, вгоняет в краску, заставляет резко отвернуться в сторону, недовольно фыркнуть под нос, будто ему неприятно находиться так близко с чужим (согласно придуманному сценарию) человеком. Хотя на деле, конечно, просто невыносимо. Невыносимо больно. Кривая, наигранная улыбка растягивается на лице Феликса как-то сама собой, когда он замечает к себе такое отношение, и в глубине души оно его ранит, конечно. Он слезает с колен Чанбина, легонько одёргивая чуть помятую футболку, и выразительно выгибает бровь, когда слышит сдержанные откашливания Минхо в кулак, на что тут же готовится огрызнуться, но слышит обратное ожидаемому. — Умеешь же ты удивлять, — говорит он искренне и сдвигается чуть вбок, обнимая теперь Хана за шею, — всё внимание в блоге будет гарантированно приковано к тебе на этой неделе. — А может быть и в этом месяце, — тихо лепечет Джисон, выпрямляясь всем телом, и перепугано смотрит в сторону только что хлопнувшей входной двери. Странно, как это работает, если учитывать, что Феликс никогда не славился сильной интуицией, однако ему даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кто к ним так резко заявился в столь поздний час. Это было очевидно, пожалуй, и было бы куда хуже, если бы Бан Чан не примчался к ним так быстро из-за одного глупого поста об их посиделке. Так что стоит полагать, что зол сейчас он был именно из-за него. И накал этой эмоции был в нём силён настолько, что на вечеринке, до этого бушевавшей весельем, резко меняется атмосфера: утихает даже музыка. Все замирают в ожидании лишь единственного — слова, обращённого к Ли Феликсу. Но то всё никак не следовало. Чан ждал, когда Ли посмотрит на него. И Ли это прекрасно знал. Чувствуя на своей коже его горящий огнём взгляд, Феликс долго не смеет поднять навстречу свой. Страха за это нежелание в нём нет, а если и есть — то лишь самую малость, и ощущение это скорее приятно, чем противно, в какой-то степени оно даже возбуждает и заставляет вновь поступить наперекор. Поэтому-то он, улыбнувшись самому себе, и делает шаг назад, а не вперёд — к двери — и лишь после этого находит в себе нахальство поднять глаза до уровня ремня на чужих брюках и увидеть вытянутый указательный палец, направленный на ботинки и грозно обозначающий понятное: «К ноге». — А мы тебя предупреждали, — шепчет Минхо, выпутываясь из-под Джисона, — что ничем хорошим это не кончится. А ты упрямый осёл… — он тяжело вздыхает, поворачивая голову к прихожей. — И как Бан Чан вообще припёрся сюда так быстро? — Замолчи, — сердится на него Со Чанбин, поднимаясь со своего места, — только драки вашей нам тут не хватало. Он загораживает собой Феликса, пряча руки за спину, чтобы незаметно коснуться ими чужих дрожащих кончиков пальцев, и смотрит на пришедшего одноклассника с вызовом. И Чан смеётся на это открыто, звонко, в три шага преодолевает разделяющее их расстояние и замирает в метре, критично оглядывая расставленные по полу пустые бутылки. — Знаете, что с вами будет, если я сообщу об этом в школьный комитет? — Говорит он вкрадчиво, строго, чем пугает всех находящихся в комнате. — Вас всех… Как это на спортивном? — Переводит он насмешливый взгляд на Чанбина. — Дисквалифицируют? — Не рискнут, — отвечает ему в тон Со. — Без меня команда и недели не протянет перед соревнованиями, и ты это знаешь. Без Минхо и Джисона загнётся и так отсутствующий досуг, который пытаются разбавлять Хёнджин с Чонином, а без Феликса и Сынмина — утихнут коридоры сплетен. Один будешь всю школу развлекать, неся на себе тяжесть славы? Хёнджин, стоящий дальше всех около стены, прикрывает от удивления рот рукой. Однако от Бан Чана на такой вызов следует лишь усмешка. Он кладёт руки в глубокие карманы серых брюк и смотрит сверху-вниз на Ликси, продолжающего прятаться за спиной Чанбина. — А на мой взгляд, получится просто превосходный ансамбль. Капитан школьной футбольной команды — Со Чанбин, главный редактор школьной газеты — Ли Минхо, племянник директора — Хан Джисон, местная звёздочка внеурочной деятельности — Ян Чонин — и, конечно, учредитель драмкружка — Хван Хёнджин, трейни, готовящийся к дебюту, — Ким Сынмин, — распивают в общежитии спиртные напитки в свободное от учёбы время. Вот это статейка эксклюзивно для Naver получится, ну? Как думаете? Все тупят взгляды в пол, даже Чанбин на пару секунд теряется от преподнесения информации в таком ключе, и наступает душащая всех тишина. И неважно, что сидр был безалкогольным, неважно, что они не делали ничего противозаконного — никто не смел ослушаться Бан Чана. Он был негласным авторитетом не только в их классе активистов, но и вообще во всей школе. И если он говорил вот в такой угрожающей манере, значило это только одно — в нём играло желание ломать людям судьбы. И в таком состоянии он был способен не только на… словесные предупреждения. — Меня забыл, — нарушает молчание Феликс, делая от Чанбина в сторону шаг, — всех перечислил, а меня забыл. Собираешься всех закладывать, так и моё имя в общий ряд припиши. Иностранный студент — Феликс Ли, раз уж ты тут всем роли раздаёшь. — Ликси, чёрт, — шикают на него со спины друзья в желании осечь дурной пыл. Но было поздно. Пожар разгорелся. — Тебе стоит знать своё место, Феликс, — сквозь зубы проговаривает Бан Чан и дёргает его на себя, больно цепляя за кисть. — Действительно не понимаешь, почему я перечислил всех, кроме тебя? Ли, конечно, всё понимал. Быть не включённым в общий список было наравне с публичным унижением, приносящим немаленький урон, и Феликс вырывает свою руку из захвата с раздражением. — Чан, хватит, — подходит к ним Чанбин, — серьёзно, перестань. Ты угрожаешь нам просто потому, что мы втянули веснушчатого в нашу дурацкую игру. Он специально избегает слова «твоего». — Я сам втянулся в неё, — злится Ли, — никто меня не уговаривал. — Закрой рот, Ликси, — орут на него Джисон с Чонином. — Да, Лис, зачем ты врёшь? — Подступает к ним издалека Хёнджин, нервно заламывая пальцы. — Это ведь мы тебя пригласили. Добавили в чат и потом… — Прекратите уже это! Бан Чан, скрипя челюстью от всего услышанного, едва удерживает над собой контроль, находясь лишь в шаге от того, чтобы кого-нибудь ударить. Его бесит, страшно бесит, что вся компания незаслуженно заступалась за его стервозного парня, и он не может остановить внезапно забегавшие по челюсти желваки. Да чем Ли Феликс вообще заслужил к себе такое особое отношение? Разве он был хорошим? Подающим пример? Образцовым? Нет. Совершенно точно нет. Феликс — ходячее бедствие, катастрофа, неукротимая стихия, непредсказуемо сменяющая свои порывы. Не поддающийся дрессировке и поступающий не потому, а вопреки: от ангельского в нём — лишь хаотично разбросанные по всему лицу веснушки. И то Бан Чан готов поклясться: они достались ему не благодаря поцелую солнца, а от пожара в самой преисподней, из которого Ли чудом спасся, пока все остальные на его глазах гибли. Он отступает назад с мечущимися по комнате зрачками. Заметив уже знакомое состояние, граничащее с открытой агрессией, Феликс аккуратно касается крепко сжатого кулака, который Бан Чан тут же стремится отдёрнуть в сторону, и подходит к своему парню ближе, чтобы робко обнять его за талию и вжаться лицом в плечо. Обречённый, чувствующий себя неуместно среди остальных Ли сам себе не может толком объяснить этого своего обескураживающего поступка, от которого в лице теряется даже обычно безэмоциональный Чанбин, но чувствует, как грудь Бана замирает под ним, не сразу опускаясь в выдохе. Все в недоумении смотрят на них, не ожидая такого поступка от Феликса, и вскоре его шёпот разрезает тишину. — Не злись. Всё было совсем не так, как ты подумал. И тогда Чан, чтобы не начать скандал при всех, берёт Феликса за руку и уводит за собой из душной комнаты отдыха так быстро, что никто не успевает даже бросить им прощание вслед.

] [

Они идут быстрым шагом от здания общежития к машине и останавливаются около неё, припаркованной вдоль проезжей части. По пути Бан Чан не проронил ни слова. Злой, настроенный на неприятный диалог — он придерживал своего парня за локоть, будто тот намеревался от него сбежать, и лишь у дверей автомобиля он слегка размыкает собственные пальцы, подавая властный, ругающий голос. — Ну и как мне это всё понимать, Феликс? Тот даже не успевает никак среагировать — Чан перехватывает его за шкирку, как провинившегося котёнка, и заталкивает на задние сидение, взглядом выпроваживая из тёплого салона своего водителя, и со всей имеющейся в себе силой захлопывает за Ли дверь. От столь резкого звука тот вжимает голову в шею и повинно следит, как Бан Чан твёрдо обходит затонированную машину спереди и садится на соседнее место. Повисает долгая, по ощущениям обоих, тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Бана. Вспыхнувший слишком сильно, он всё никак не мог прийти в себя и перевести от злобы дух. Начинать разговор в таких условиях было противопоказано для здоровья — ментального и физического, — но Феликс подписал свой приговор ещё там — на цокольном этаже общежития среди одноклассников, так что теперь терять ему было совершенно нечего. Он собирается было с духом, однако в висках, в противовес, запульсировала мысль: «Опасно — беги, беги, беги», — и слова, скачущие пламенем на языке, отказывались быть изречёнными вслух. Они жгли нёбо до самой носоглотки, и Ли приходится тяжело сглотнуть, чтобы хоть немного угомонить этот внутренний костёр. Медленно отсчитывая про себя до трёх, он, наконец, подаёт сухой голос, больше похожий на шелест, с каким ломаются поленья, испепелённые изнутри. — Это была просто игра. Предложение лишь со стороны звучит оправдательно и осторожно, тогда как на деле — до неприличия вызывающе. Оно намеренно подогревает и без того раскалённую почву, и Феликс с нездоровым любопытством поворачивает голову в сторону задышавшего шумнее прежнего Чана. — Игра? — Неверяще вскидывает брови тот и повторяет с уже другим, более настойчивым выражением. — Игра? Кожа на шее Ли опускается медленным движением — он сглатывает подступивший страх и пытается выявить в вопросе Бана блеф. Неужели… неужели он уже увидел что-то, подтверждающее произошедшее между ним и Чанбином? Но как, это же просто невозможно — такое не происходит настолько быстро. И словно в подтверждении его сомнения Чан достаёт из кармана брюк телефон, смахивая пальцем по экрану, и показывает довольно говорящую фотографию. — Это — просто игра? Феликс пятит голову немного, как если бы повинно опускал её, и на его лице отражается смесь досады и раздражения. — Вот только не надо сейчас строить из себя, — Бан Чан убирает телефон назад и продолжает с отчётливым недовольством, — знал ведь, на что шёл. Знал, что станут говорить обо мне после такого. — И что же? Тоном в тон, не ниже и не выше. Ли буквально сгорает внутри от желания услышать от вечно правильного президента студсовета оскорбление в свою сторону и непроизвольно облизывает в ожидании губы, видя, как от этого дёргается вниз чужой кадык. Его возбуждает повисшее в воздухе напряжение, и он ничего не может поделать с ощущением наливающихся будто свинцом рук, которые не было сил сдвинуть с места. И Бан Чан читает в нём это. Он вцепляется пальцами в левый локоть Феликса и тянет его тело на себя, подхватывая дальнее бедро снизу и помогая перекинуть через свои. Поза получается одна к одной такой же, как та, в которой Ли сидел сегодня на Чанбине десятками минут ранее. И кажется, будто граница между настоящим и игрой размывается. — Все скажут, — с придыханием начинает говорить Чан, перемещая руки парня себе на шею, — что я встречаюсь с ветреным, безнравственным, развратным, совсем не имеющим совести… Феликс хочет закатить глаза. И наверняка бы сделал это — если бы не свет от мониторчика у руля, едва-едва, но всё же освещающего их лица. Как же скучно и трусливо… Возбуждение мгновенно гаснет в нём, когда он не получает одного-единственного и такого очевидного слова в свой адрес, но Бан Чан, кажется, не понимает этого и продолжает быть влекомым внезапно проснувшимся инстинктом. Он неощутимо ведёт ладонями по бокам Ликси и забирается пальцами под полы его чёрной кожанки, скрепляя пальцы в крепкий замок. Вес его скреплённых рук ощутимо давит на поясницу, и будто в ответ на это — Ли плотнее сжимает его шее свои. Чан замолкает, очевидно не договаривая, и взгляд его становится немного надменным, изучающим — он откидывается затылком на подголовник, от чего руки на его шее натягиваются, и голос, который вырывается, будто, из самой груди, звучит глубоко. — Думаешь, я не понимаю, зачем ты сегодня сделал это? — Спрашивает Чан, заглядывая в хитрые глаза сверху-вниз. — Я думаю, что ты отлично всё понимаешь. И всегда понимал, — тихо, но смело отвечает Феликс и чувствует, как чужие руки на его пояснице распрямляются, чуть надавливая. — Просто я поражаюсь, как легко ты поддаёшься на мою провокацию. А ведь я ничего толком и не сделал… Просто сел на него так, как сижу сейчас на тебе, и… Он намеренно дублирует своё сегодняшнее действие, ведёт языком по шее Чана, словно тестируя, но тот не даёт закончить; перехватывает за подбородок и отдёргивает от своей кожи. — Хватит. Ты ведь специально злишь меня. Зачем? Но Феликс не так прост — в его дублировании наказание, почти жестокая и показательная издёвка: он использует своё тело вместо речи, но не ради страсти, а ради контроля, ради столь желанной над Чаном власти. И на мгновение ему мерещится, что его это ломает. Потому что он сам использует себя. Не кто-то его. А он сам себя. Заметно ли это было Чану? Крылось ли это понимание за его длинным, тяжёлым взглядом, который Ликси вынужденно выдерживает, а после — накрывает дрогнувшие в попытке продолжить говорить губы своими и лишь для вида сминает их жадно, внутри того совсем не ощущая. Он хочет слезть с, на самом деле, довольно неудобных бёдер как можно быстрее, но вместо этого — жмётся к чужой груди грудью плотнее и даже так чувствует её неправильность. Несовместимы. Абсолютно. Прерывая поцелуй, Чан кладёт ладонь на сгиб шеи Ликси и шумно выдыхает через нос. — Легко поддаюсь на твою провокацию, говоришь? — В его голосе слышится едва злобная насмешка. — По-моему, все наши отношения это и есть одна сплошная провокация, ты так не думаешь? Феликс пытается придаться поцелую вновь, и прошептать что-то вроде: «помолчи», — и замять это всё очередной пылкой сценой — так, как они всегда решали назревающие конфликты, — но Бан Чан отворачивает от него лицо с закрытыми глазами и выдыхает вновь. — Перестань. Мне противно, что ты так себя ведёшь. — А как нужно? — Не успевая даже толком почувствовать весь спектр боли от фразы Чана, раздражается Феликс. — Умолять тебя? Просить всё забыть? — Перестань. — А иначе что? Ударишь? Это слово проносится эхом между ними, и Чан вновь хватается за подбородок Ли, но уже больнее, и отстраняет от себя. Он продолжает удерживать его, когда со спокойной яростью повторяет предупреждение. — Я же сказал тебе перестать. Феликс хочет вырваться и дёргается из хвата, но Бан Чан держит его крепко, щурит глаза и всем своим видом показывает, что устал от того, что его вечно испытывают. — Кажется, ты забыл, что ты — мой. И что я не намерен тебя ни с кем делить. — Но? — Дрожащими губами тянет Ли и не смеет скосить взгляд в окно, хотя единственное, что он чувствует в данный момент — страх. — А разве здесь есть «но»? Бан Чан отстраняется и с подозрением смотрит в по-прежнему хитрые глаза в глупой надежде заблаговременно найти в них ответ на свой поставленный вопрос. И Ли Феликс признаётся себе уже в который раз: редкий прямой зрительный контакт с Чанбином никогда не сравнится с вечными попытками Чана смотреть всем людям в самые зрачки. Даже в постели Бан постоянно делал так — разрешал смотреть только в глаза. Он думал, что Феликса возбуждает это так же сильно, как и его самого, хотя на деле было чуть ли не наоборот. — Тебе не кажется, что ты держишь меня на цепи? — Начинает вдруг Ли неприятный для себя разговор. — Метишь меня, будто я твоя вещь, говоришь приказным тоном, будто я другого не понимаю, вечно от меня чего-то ждёшь, — оговаривает своего парня он и слезает с его колен, пересаживаясь на первоначальное место, — вот только… Мне так надоело это. Надоело быть удобным, надоело быть правильным. От последнего слова на лице Феликса вырисовывается гримаса отвращения, и он причмокивает пару раз губами, будто пытаясь отогнать от себя мерзкий привкус, не пришедшийся рецепторам. — А мне кажется, — Бан Чан хватает веснушчатое лицо пальцами и обращает его на себя, — я всегда был с тобой очень мил. И ты явно что-то путаешь. За тебя говорит сейчас твоя блядская натура, а не ты. Феликс задорно усмехается. — Может, я всегда был и оставался блядью, просто ты предпочитал во мне этого не видеть? Его щёку ошпаривает крепкая пощёчина, в которую Чан, по всей видимости, закладывает всё своё негодование и от которой голова Феликса по инерции отлетает к окну. Во рту чувствуется кровь, и Феликс, не желая продолжать разговор, дёргает ручку в попытке открыть дверь, но замирает. Они не закончили. Он не закончил. — Тебе самому не надоело всё это? — Придерживает он горящую щёку ладонью и бросает на Чана искромётный, злобный взгляд, держа другую руку на ручке двери. — Сколько это может продолжаться? — Только посмей сейчас выйти из машины, — цедит, вместо ответа, тот, на что получает усмешку дикаря — подстать собственному виду. — А не то что? Ли всматривается в него бегающими зрачками и отмечает, как загнанно, обескураженно и вместе с тем — остервенело, будто в любой момент мог сорваться и ударить сильней, Чан дышал. Никогда прежде он не бил его два раза подряд, но что если это могло произойти прямо сейчас? — Феликс, прекрати. Не смей уходить, — хватает Бан его за плечо, больно впиваясь большим пальцем под самую ключицу в желании потянуть на себя, но встречает неожиданный протест: Ликси сдёргивает с себя его руку и, что есть силы, отталкивает её в сторону. — Нет, это ты прекрати! Он бросает ему эту фразу в сердцах и хватается за свою щёку вновь, когда продолжает. — Признайся, наконец: ты встречался со мной именно потому, что я, как ты и сказал, развратный и бессовестный, потому что у меня — блядская натура. Ты хотел меня перевоспитать. А сейчас понимаешь, что у тебя ничего не получилось, — Феликс фыркает и ухватывается за ручку двери крепче, — и никогда не получится. В салоне загорается свет, когда он открывает дверь, но Чан дёргает её на себя, преклоняясь через сидение, захлопывая, и блокирует Феликса своими руками. — Если ты сейчас уйдёшь, — в твёрдом, суровом предупреждении говорит он и смотрит в упор, смешивая их дыхания, — я тебе этого так просто не прощу. И спустя несколько секунд добавляет тише, с выраженным надломом, словно читает в глазах Ли то, что не видел в них прежде. — Не уходи. Тот подаётся корпусом вперёд, отпугивая своей решительностью, чем заставляет Чана отшатнуться, и берётся за ручку вновь. Мгновение Ли Феликс думает. А потом не сдерживается и вскоре — шелестяще произносит. — Терпеть тебя ненавижу, знал? Осмеливаясь, он наконец открывает дверь машины и уходит.

] [

Обдуваемый промозглым ноябрьским ветром, Феликс широко вышагивал по улице, отходя всё дальше и дальше от места произошедшей ссоры с Бан Чаном. Ему было некуда идти, и он злился на себя за разливающееся по телу ощущение нужды в тайном месте, которое бы спрятало его сейчас от всех лишних глаз. Возвращаться в общежитие Ли не хотел. Там его наверняка поджидал лучший друг, наткнуться на которого — это всё равно что лишиться сна на ближайшие сутки, пока не исчерпается весь лимит вопросов. Таков уж был Хёнджин. Ни одна мышь не проскочит мимо его носа. Порой казалось, что он был дотошнее Ли Минхо, который вёл блог со сплетнями. Держа ориентиром школу, располагающуюся от него в двух кварталах, Феликс останавливается в проулке меж двух почти вплотную стоящих домов, укрываясь от ветра, и достаёт из внутреннего кармана без трёх процентов в ноль разряженный телефон. На экране светились пропущенные вызовы от некоторых одноклассников и пара сообщений от лучшего друга. Думать о чужих чувствах было утомительно. У Ликси совершенно не имелось желания разгребать всю эту кучу уведомлений; к тому же, среди них не было ни одного, на которое действительно хотелось бы что-нибудь написать. Так что он так и замирает в нерешительности, занеся над дисплеем большой палец с серебряным кольцом. — Не будешь отвечать? Ли дёргается от внезапности всем телом, чуть не роняя телефон на асфальт, и быстро обращает взгляд на незаметно подошедшего откуда-то сбоку Со Чанбина, остановившегося от него в нескольких метрах. — Ты как здесь оказался? — Тихо спрашивает Феликс, пряча телефон для сохранности обратно в карман. Чанбин пробует разгадать в его вопросе раздражённую интонацию, но хриплый голос ускользает от него эхом вдоль кирпичных стен куда-то наверх, и он теряет его, так толком и не успев поймать. — Чанбин? — Ты прячешься. Я знал, что так будет, — спокойно объясняется он, — ждать тебя в общежитии изначально не было смысла. — Я не прячусь! — Вспыхивает Ли мгновенно, притопывая ногой, а потом столь же мгновенно остывает, признавая чужую правоту. — Ну или прячусь! Но это явно не твоё дело, — закатывает глаза он. В ответ следует лишь едва различимая усмешка, спрятанная в широкий шерстяной шарф. Феликсу не нужно слышать её или видеть непосредственно на лице, чтобы распознать, — он различает её по чуть вздрогнувшему указательному пальцу правой руки. Секрет Чанбина не для всех. — Ты так простынешь. Пойдём внутрь. — Ни за что! Там Хёнджин, он не даст мне спать! — А кто в этом виноват? Ты сам навлёк на себя беду, когда согласился на то действие — тебя никто не уговаривал. Кому ты и что доказывал, когда садился на меня? Чанбин, как и всегда, был невозмутим. Его несокрушимое спокойствие — это то, чему по-настоящему можно было позавидовать, и странно было знать, что он его искал, раз стоял сейчас здесь. — Уговаривать — не уговаривали, но провоцировали, — находится Феликс. — Ты мог не поддаваться. — Я не мог. — Почему? Впервые, наверное, Ликси не отвечает на такой прямой вопрос. Боится. Соврать у него сейчас не выйдет, а правда слишком сокрушительна для того, чтобы быть озвученной вслух. Поэтому, чтобы хоть как-то избежать ответа, он нарочито прицокивает языком и дует губы, даже не представляя, насколько очаровательно это выглядит со стороны. — Не делай так. — Как? — Кокетливо хлопает ресницами Ли, разводя в стороны руками. — Не дразнись. Иначе я не сдержусь. Феликс уверен: это смена температур прошибает его тело мелкой дрожью и Со Чанбин не имеет к этому никакого отношения. Но ноги предательски пятятся назад, когда бывший парень делает пару шагов навстречу, и сердце теряется где-то в груди на пару мгновений, стоит ему оказаться совсем близко. Разум рисует картинку, как затылка касаются ледяные пальцы, и Ли прикрывает глаза, боясь эту картинку спугнуть. Вот только затылка, вместо ожидаемого холода, касается нагревшаяся, чуть колючая ткань, надёжно укутывающая шею и прячущая от неприятного ноября покрасневшие уши. Смех, зарождающийся от того, что позволил вообразить себе не того, Феликс проглатывает и приоткрывает веки, обхватывая тёплый шарф ладонями, прижимая к замёрзшей коже ближе. Оговаривает про себя свою наивность, но вдруг вздрагивает, когда поверх его рук ложатся чужие, и вскидывает голову, сталкиваясь с тёмными глазами, от чего теряет дыхание вовсе. — Чувствую, чего ты опасаешься. Можешь успокоиться. Я не собираюсь спрашивать у тебя о нём, — шершаво проговаривает Чанбин, — ты всё равно не расскажешь, сколько тебя не тряси. Но оно, может, и к лучшему. Слышать его имя с твоих губ не хочу. Он очерчивает подушечкой пальца торчащий из-под ткани хрящик уха, проколотый в двух местах, и заботливо прячет его под шарф, отворачивая завернувшийся уголок. — Хотя, конечно, когда-нибудь придётся, — горько усмехается Со и опускает глаза вниз, боясь, что в них можно прочитать затаённую эмоцию. — Ты ведь его так… Феликс невесомо накрывает сухие губы пальцами обеих высвободившихся рук, не позволяя договорить, и после — привстаёт на цыпочки, чтобы крепко обнять за шею. — Не смей, — горячо шепчет он, прижимаясь всем продрогшим телом, — не смей, Чанбин, не смей. Даже не думай произнести это вслух. Я умру. Я по-настоящему умру. — Ликси… — Нет, пожалуйста! У меня нет сил на притворство, когда мы вдвоём, — поднимает голос он на тон выше, заставляя сдаться, и на секунду сильнее сцепляет руки, хватаясь за самые локти. — Больше всего на свете я хочу смыть с себя сегодняшний день, лечь рядом с тобой, как два года назад, провалиться в сон и… всё. Разве я так много прошу? На последних словах его голос трещит будто по швам до начала кроя, и он тут же расползается, распадаясь. Не удерживая равновесия, Ли опускается с носочков на всю поверхность стоп и ненароком проводит кончиком холодного носа по ещё тёплой шее, улавливая знакомый запах кожи, заставляющий его пульс застучать чуть спокойней и решиться на откровенность. — Я не опасаюсь, Чанбин. По правде, я до смерти боюсь. — Чего? Кого? — Его, — с отчётливым страхом в голосе произносит Феликс и ускоряет свою речь. — Я игрок, но даже мне становится страшно играть в эти игры. Он был очень зол. Злее обычного. Он ударил меня сегодня и, я знаю, ударит вновь. Больнее, отчаяннее — не пощадит. Ты знаешь, он не контролирует свою агрессию, особенно когда дело касается тебя, и если он узнает, что я был сегодня с тобой, он… Сердце Чанбина отбивает тревожный в своей догадке удар. — Я не позволю. Господи, Феликс… Он прижимает его тело к себе за спину раскрытыми ладонями крепко и бережно, не смея себе даже вообразить, что такое возможно — поднять руку на столь хрупкого человека. И пока они стоят вот так: вплотную друг к другу, цепко схватившись за ткани постепенно намокающей из-за начинающегося ливня одежды, — на другой стороне улицы несколько раз щёлкает камера телефона, крупным планом беря их грустные лица.