Тот, кого любят

И всё-таки Бан Чана отстраняют от должности президента — Джисон сдерживает своё обещание. Теперь все вечера после занятий Чан проводил в просторном вытянутом кабинете студенческого совета, готовясь к передаче своих обязанностей другим ребятам, и не стремился к контакту с кем-либо. Несмотря на то, что за ним сохраняют возможность переизбраться на следующий год, отстранение от поста сильно ударяет по нему. Будто не приученный ни к чему другому, Чан долгое время не знал, куда себя деть, и шнырялся по коридору без дела. У него никого не было, с кем он мог бы провести время вместе так, как Феликс проводил с Хёнджином и друзьями, да и в целом — Бан Чан занимает довольно дистанцированную от остальных позицию. Чанбин тоже обходил его стороной. Не пытался заговорить, не пытался помочь. Наблюдал. Смотрел, как Чан справляется с одиночеством, и вздыхал всякий раз, когда замечал, как тяжело даются его бывшему лучшему другу перемены. Другие ребята тоже не сильно стремились к контакту с ним: так, иногда, скорее даже изредка — перекидывались парой слов и отходили, оставляя старосту — теперь уже не президента — одного. Поэтому… поэтому спрятаться от всех в кабинете было его единственным решением, и Феликс Ли честно не знает, что приводит его к этому человеку, когда он всё-таки подходит к хорошо знакомым дверям. После всех развернувшихся событий со стенгазетой минует две недели. Достаточно, чтобы успеть задуматься о попытке разобраться во всём и поставить последнюю точку, и на самом деле, Феликс соврал бы, если сказал бы кому-либо, что не приближался к кабинету студсовета до сих пор. Ведь приближаться он — приближался, заходить вот только — не заходил. Не хватало смелости. Он и сейчас не был уверен, что она у него была. Он стоял, прислушиваясь, что в данный момент происходило за этими дверьми, и пытался понять, был ли Чан на месте, хотя и без того знал: он точно был там, потому что больше ему быть было негде. Наверняка он сидел лицом к входу, спиной — к окнам за импровизированным длинным столом, созданным из сдвинутых парт. Вокруг него были стопки бумаг, стоящие на полу и стульях, раскрытые папки, лежащие на всех партах, а рядом с ним самим, вместо пенала, стакан с ручками и карандашами, термос с его любимым гречишным чаем и ноутбук. Это место и обстановка были знакомы Феликсу лучше, чем ему хотелось бы: он бывал здесь и раньше. Сидел на стуле рядом с Чаном, пока он занимался своими обязанностями, и делал домашнее задание, порой — они прямо здесь ужинали, а иногда — совсем, правда, редко — в этом кабинете случалась их близость. Вспоминая это, Ли всякий раз сглатывал комок волнения, вот и теперь — не сразу рискует отворить дверь, однако всё-таки набирается смелости, стучится и заходит в кабинет. Как и ожидалось — Бан Чан был в нём. Он отрывает свой взгляд от какой-то распечатанной таблицы и чуть приоткрывает рот в удивлении, когда понимает, кто к нему пришёл, но вскоре мгновенно берёт себя в руки и нацепляет на лицо уже знакомую маску отстранённости и безразличия. Будто в ожидании слов, он сколько-то смотрит на Ли и в конце концов возвращает свой взгляд к бумаге под своими руками, обводя в ней что-то карандашом. Ясно даёт понять: хочешь сказать — говори, я слушаю. Уже привыкший к этой его манере поведения Феликс — слышит без слов. Он топчется на пороге, заламывая пальцы. В его голове мечутся сомнения. Собственный поступок кажется глупым и неуместным: разговор, ради которого Ли здесь оказался, был бессмысленным, они и так уже всё выяснили друг с другом, однако… когда Чан отодвигает стул рядом с собой, жестом приглашая сесть, что-то внутри Феликса даёт слабину. Как пластилин или воск, он поддаётся такому простому жесту и тихо обходит парты, садясь на стул через один от того, который ему предложили. Повисает тишина. Чан ещё сколько-то смотрит в таблицу под своими руками, сложив их, как складывают обычно первоклассники, и наконец шумно выдыхает, поднимая голову и снимая свои очки для чтения. — Ты что-то хотел? — Спрашивает он, не поворачивая своего лица, на удивление спокойно и даже равнодушно. Феликс опирается локтем о парту, телом поворачиваясь к Бан Чану. Своё дыхание кажется ему взволнованным, когда глаза очерчивают чужой профиль, и он опускает руку на карман своих форменных брюк. В нём — та самая их фотография со спортивных стартов, которую ему отдал Минхо двумя неделями ранее. Он взял её с собой, толком не зная, собирается ли как-то использовать, и теперь её фантомное шуршание настораживает: ему не хочется, чтобы Чан узнал о чём-либо раньше времени, — и приходится в настороженности прикрыть карман ладонью. — Ты всегда говорил разбираться со всем по горячим следам, — произносит, наконец, Феликс, когда собирается с духом, — а сам прячешься тут, как последний трус. Вновь притупив чуть сощуренные глаза к таблице под руками, Чан ещё раз шумно выдыхает и откладывает карандаш в сторону. — Кажется, именно этого ты и хотел, когда меня отстраняли от поста президента? — И давно ты делаешь так, как я хочу? — С откровенной насмешкой интересуется у него Феликс и обхватывает ближнее к себе ребро парты, опираясь на костяшки пальцев рёбрами. Бан Чан переводит на него взгляд и внимательно осматривает каждый доступный участок его тела, сканируя неестественную позу, в которой он сидел. — Я не прячусь, — устало объясняет он, — а разбираю стопку не отсортированных мероприятий на следующий год. Работы ещё на два дня. Поэтому давай не будем тратить время друг друга впустую? — Мы уже потратили, — напоминает ему Ли и выпрямляется, взгляд его становится острым. — Три года. Не думаю, что этот разговор займёт больше. На мгновение создаётся впечатление, что эта фраза ожесточает черты Бан Чана, но либо он быстро берёт себя в руки, либо это и вправду было лишь впечатлением. Слегка откидываясь назад, он кладёт свою руку на соседнюю спинку стула, который предлагал до этого Феликсу. — Ладно. Ты прав. Очередные три года — это уже невозможный для нас срок. Так что? Рука на кармане с фотографией сжимается от этих слов крепче, и Ли сглатывает, беспокойно расчёсывая свой подбородок. И вправду: так что? Что он хотел сказать и что ожидал услышать? Его сомнение на лице слишком очевидно читается, и Бан Чан ему помогает. — Речь пойдёт о нашем расставании, полагаю? — И не только о нём. О наших отношениях тоже. — Чанбин в курсе, что ты здесь? — Нет, — честно признаётся Феликс, и его щёки краснеют. — Почему? Без удивления. Интонация звучит ровно. Не в любопытстве даже, а в каком-то рациональном удостоверении. Ли поджимает губы и смотрит на дверь. — Не хочу, чтобы он думал, будто я тебя не забыл. — А ты не забыл? Если бы Феликсу хватило смелости посмотреть Бан Чану в глаза в этот момент, он бы заметил, как в них мелькнула почти болезненная надежда, но он об этом уже никогда не узнает. Вопрос им игнорируется. — Спроси меня ещё, жалею ли я, что расстался с тобой, — ощетинившись, идёт в нападение он, вместо ответа. — Не стану. Чан отодвигает стул рядом с собой и пересаживается на него, намеренно сокращая между ними расстояние. Феликс вздрагивает и, наконец, тоже смотрит на него, улавливая в его чертах много… слишком много знакомого и вместе с тем — бесконечно далёкого. Взгляд у Чана прямой, тяжёлый, выдерживать его по-прежнему очень сложно, поэтому приходится перевести глаза за его шею. — Ну так и, Феликс? Словно заклинание или команда, нечто, заставляющее встрепенуться и поспешить заполнить повисшее до этого молчание словами. Чан всегда был нетерпеливым. Слишком нетерпеливым для человека с таким складом характера, как у Феликса Ли. Заговорить, наконец, получается. — Хоть я тебя и не прощаю, — с будто пустыми глазницами произносит он заготовленную фразу, — но терпеть тебя… терпеть тебя я, думаю, всё-таки смогу. Поэтому хватит тут сидеть и возвращайся к классу, — а затем переводит зрачки на лицо Бан Чана, пытаясь прочитать отражённые на нём эмоции. Губы у него складываются в неясную кривую дугу, по которой становится понятно, что он хочет съязвить на слова Феликса, ответить ему колко, возможно — даже болезненно, но он накидывает локоть на спинку стула, раскрываясь перед ним, и делает глубокий вдох. Немного натянуто, но всё-таки улыбается, прежде чем сказать хоть что-то. — И с кем я стану там общаться? — Задаёт вопрос он, мало требующий ответа, ведь общаться с ним по-настоящему мало кто хотел. — Не знаю, — пылко вырывается из Ли, — подружись с кем-нибудь, Чан, найди себе друзей, в конце концов! Есть ещё вторая параллель, если с нашей не ладится. — Спасибо, что беспокоишься, — сквозь зубы цедит тот вежливую отбивку, — но мне и здесь достаточно хорошо. Если это всё, что ты хотел мне сказать, — приподнимается он на стуле, уже намереваясь вернуться на своё место, как вдруг Феликс его перебивает. — Нет, — и вскидывает взгляд, осаживающий на место, — это не всё. Странно видеть и осознавать, что у Феликса было хоть какое-то влияние на Бан Чана, раз тот и впрямь усаживается назад, идя на попятную и не пытаясь вступить с ним в конфликт. — Что ещё? — Я хочу, чтобы ты перестал строить из себя жертву и посмотрел правде в глаза. — В глаза какой такой правде, интересно? — С открытым насмехательством, будто Ли не сможет сказать ему что-то конкретное, парирует Бан Чан, располагаясь на стуле удобнее. — Этой. И затем раскрытой ладонью, словно под ней всё это время была фотография, Феликс хлопает по столу и для убедительности взмахивает пальцами, указывая на выражение лица Чана, смотрящего на Чанбина, бегущего к Ликси. И… Бан Чан даже не подрывается. Не злится. Не агрессирует. Не удивляется. Он не показывает абсолютно никакой из ожидаемых реакций. Совершенно спокойно, выверено он подаётся корпусом к парте, приглядываясь к фотографии, анализируя на ней всё происходящее, и его лоб слегка морщится, как от головной боли, и вскоре он отстраняется, вновь откидываясь спиной назад. Закидывает ногу на ногу, подкладывая вовнутрь свою ладонь и смотрит почти расслабленно. — И что? — Ты издеваешься? — Исподлобья кидает на него взгляд Феликс. — Нет, правда, и что? Я тебе ещё в прошлый раз сказал, что я всё знал. Хочется разозлиться, но не получается: глаза становятся влажными от гнева, и Ли закусывает свою губу, прежде чем спрашивает. — Так почему ты не бросил меня? Ещё тогда? — А ты как думаешь? — С улыбкой смирившегося со своей потерей спрашивает у него Чан, чуть склоняя голову. — Ответ проще, чем кажется. Кадык у Феликса опускается дёрганно вниз, и всем телом он отшатывается от Бан Чана с раскрытым ртом, вцепляясь пальцами правой руки в парту, и бегает глазами по его лицу. Нет. Он может и готов поверить в какой угодно ответ, но не в этот. Не в такой. Не в тот, который идёт вразрез с образом всего этого человека. — Ты не мог, — почти сломанным, глухим шёпотом выдавливает из себя он, не смея вслух произнести продолжение. — Нет, Феликс. Я мог. Повисает тишина. Она душит, делает изображение перед глазами каким-то не таким — чужим, незнакомым. Бан Чан выправляет до этого спрятанную руку и поворачивается корпусом к Ли, ставя ноги по бокам от его, будто заключая в капкан. Как и всегда: Чан заметно больше, сильнее, мускулиннее, если в их ситуации вообще уместно это сравнение, и взгляд его куда спокойнее, чем прежде. — Я мог, — начинает он, — и меня пугает, что я до сих пор могу. Про Австралию я не солгал. Впрочем, я тебе вообще никогда не лгал — за ложь в наших отношениях всегда был ответственен ты. — Прекрати, — мучительно прерывает его Феликс и предпринимает попытку, чтобы выбраться, однако Чан перехватывает его предплечье — без боли, без злобы, просто останавливая. — Что такое? Тебе не нравится такая правда, в глаза которой действительно стоит взглянуть? — Чан, — почти молит его Ли. — Я любил тебя, Феликс. Возможно, не так, как тебе того хотелось бы. Но я любил. Пауза. Бан Чан смотрит на него. Долго. И впервые — без притязания. Без желания подчинить своей воле, проломить. В его глазах усталость, а сам он будто понял наконец, что проиграл не бой, а время, потраченное на попытку привязать к себе, вместо того, чтобы открыто любить. — Не такой ты, наверное, ждал конец, — сухим голосом продолжает он, — прости, что всё так вышло. Мы действительно поторопились три года назад, и больше всего я жалею именно об этом. Ли Феликс накрывает его руку своей и почти пугливо стягивает с себя вниз, обозначая тем самым границу. А потом обхватывает плечо в защитном жесте, вновь прикусывая свою губу. Он весь — безоружность. Ему нечем крыть, нечем ходить, нечего ответить, и на него накатывает стыд, что он пришёл сюда в какой-то дурацкой, слепой попытке кому-то что-то доказать. Что стал сильнее. Что справляется. Что забыл. Что переступил. Что счастлив — в особенности. Без него. Феликс ведь так этого хотел. Чан слегка размыкает свои ноги, давая пространство, но Ли Феликс не уходит. Лишь набирает воздуха, будто только сейчас понимает, как редко дышал. — Мне нужно время, — признаётся вдруг Бан Чан, подтягивая к себе какие-то бумаги и незаметно накрывая ими лежащую на столе фотографию, — чтобы пережить всё это. Но я переживу. Он сглатывает и возвращается на свой стул. Подпирает щёку ладонью, будто отвернувшись, и уставляется на разложенные папки. Феликс смотрит на него не в силах отвести взгляд и чувствует какую-то внутреннюю обязанность тоже что-то сказать напоследок — хоть что-нибудь, но слова повисают где-то в лёгких, не сформировавшись, и он встаёт со своего места. Его колени дрожат, не держат. Тревога окутывает Феликса, и хочется наговорить гадостей, защититься, хоть как-то себя отстоять — показать, что ему тоже тяжело, что ему тоже нужно время, но осознание бьёт наотмашь: у него есть почти всё, чтобы пережить это расставание без особых потерь, а у Чана… у Чана нет ничего. Всегда находящий слова, в этот раз Феликс Ли теряется, кажется, впервые, мучительно подбираясь к чему-то по-настоящему хорошему в их прошлом, что захотелось бы сохранить на память. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь поблагодарить тебя за эти три года вместе, — сдавленно говорит он наконец, — но за ту твою помощь три года назад — спасибо. Я всегда буду это помнить. Прости, что сказал, будто не просил тебя тогда об этом. По правде, я не знаю, как справился бы без тебя. — Феликс, — поднимается Бан Чан следом, — я был рад тогда тебе помочь. И я помогу тебе ещё раз, если будет нужно. Не извиняйся передо мной за те слова. Их отделяет расстояние. Лежащие на парте бумаги, по-прежнему стоящий между ними стул. Невозможность узнать друг друга по-настоящему. Быть в близости. Секреты. Измены. Предательство. Со Чанбин. Три года, потраченные на ожидание взаимности с одной стороны и расставания — с другой. Их отделяют так и не произнесённые слова прощения. За то, за что их действительно стоило бы произнести. Сделать этого они, однако, так друг для друга никогда и не смогут. Разговор останется в тайне, а фотография для Феликса — навсегда утерянной.

] [

Через несколько дней в школе стояла суета, наконец никак не связанная ни с какими сплетнями и новостями. Бегающие с мишурой, украшениями, блёстками и еловыми ветками все готовились ко дню открытых дверей — самому важному мероприятию в году. В этот день, помимо родителей будущих и нынешних учеников, приходили представители университетов, рассказывая о своих программах и общаясь с возможными стипендиатами на их курсы. Лучшим по табелю предоставлялась возможность предварительного собеседования, другим же — по иным отличиям — устраивались смотры. Это было главной возможностью для многих попасть на бюджет. Так что всё должно было быть на высшем уровне. Со Чанбин готовился со своей командой к отборочным и пропадал целыми днями на тренировках. Несмотря на то, что выдвигаться на стипендию в этом году ему было рано, он знал, что в следующем точно будут смотреть на его успехи за все три года в старшей школе, и потому — не имел права на ошибку. При смотре станут придираться ко всему, спортивная стипендия — огромная редкость, и если он пролетит мимо неё, ему придётся готовиться к экзаменам наравне с остальными. А он даже думать об этом не хотел. И потому — тренировался как полоумный. Полоумностью, правда, в последние недели отличается не только Чанбин, но и в особенности — Хван Хёнджин. Он запирается в актовом зале со всеми участвующими в его постановке и прямо на глаза у всех, несвойственно себе, прогоняет девчонок, которые просятся зайти, чтобы развесить по окнам бумажные гирлянды, и Ли не верит, когда Хван впервые, наверное, за всю историю их дружбы огрызается на него за попытку успокоить. Это был очень непростой период для всех них. И усложняется он тем, что Джисон, оказывается, уговаривает своего дядю пригласить на день открытых дверей заведующего кафедрой режиссуры из университета, куда хотел поступить Хёнджин, ненароком проговариваясь об этом на репетиции и вызывая тем самым невроз у и без того главного человека-невротика. Всегда излишне драматичный, теперь Хван вообще едва держал себя в руках, падая на стул каждый раз, когда у него, якобы, темнело от переживания в глазах. И большим вопросом в связи с этим было, кто играл главную роль: он или всё-таки Ян Чонин, который по-своему, но тоже волновался. За выходку со стенгазетой Минхо отстраняют от занятий на две недели под конец календарного года и дают дисциплинарное. Обычно отходчивый директор так сильно взбешивается произошедшим в этот раз, что грозится убрать стенгазету из школы в принципе, пока Джисон не переубеждает его, в качестве аргумента приводя искреннее раскаяние Минхо в содеянном поступке и его желание сыграть в спектакле по случаю дня открытых дверей одну из второстепенных ролей. Желания тот, конечно, никакого не питал, но под натиском Хана вынуждено соглашается, чем творческая тройка с удовольствием пользуется, давая ему самую унизительную роль — роль дерева. Это было пыткой для его самооценки, но смотреть на Ли Минхо в этом нелепом, безобразном костюме было очень смешно, и все пользуются этим до поры до времени, пока Хёнджин не сходит с ума от волнения за несколько дней до дня икс и не выдворяет на самом деле абсолютно не нужное ему в постановке дерево из спектакля. Самооценка Минхо сохраняется, репутация — нет, ведь ребята теперь не упускали ни единой возможности похихикать над ним и погрозиться развесить его дурацкие фотографии в костюме дерева по всей школе, если он вновь выкинет какой-нибудь финт, и бедному Минхо было неоткуда брать поддержку в этот момент, ведь даже Джисон не упускал возможности поиздеваться над ним. После их разговора в душном кабинете нового не повторяется. Хан отстраняется от Минхо, лишний раз стараясь не оставаться с ним наедине, и цепляется при каждом удобном случае за новых друзей. Он не даёт поговорить с собой даже после той взбучки, который устраивает директор в своём кабинете, и поначалу Ли решает подыграть этому — тоже демонстративно отстраняется, не ищет встречи, но спустя несколько дней разочарованно выясняет, что Джисон даже не достаёт его из своего чёрного списка в соцсетях. Не общаться было очень сложно. Даже всегда горделивый Минхо быстро признаёт этот факт. И довольно быстро в связи с этим предпринимает несколько попыток нагнать Джисона в коридорах, однако когда ни одна из них не увенчивается успехом, а последняя и вовсе попадает под внимание Феликса — становится ясно: без пытки не обойдётся. Ли Феликса над Ли Минхо, конечно. Он ловит его на цокольном этаже их общежития как назло именно в тот момент, когда Минхо собирается уйти. Комната была пустой. Обычно в это время в ней всегда была пара-тройка учеников, делающих совместные задания или играющая друг с другом в настольные игры, но сейчас все были так увлечены подготовкой ко дню открытых дверей, что на этаже стояла полная тишина. Феликс спускается по ступеням вниз, заталкивая тем самым Минхо обратно в комнату отдыха, и закрывает за ними дверь. — Боже, — вздыхает Ликси, садясь на первый свободный стул, пока Ли опускается в кресло, в котором они когда-то всегда теснились с Джисоном во время их пятничных посиделок, — если бы я знал, как тяжело быть одновременно всем другом, никогда бы не попросил себе столько друзей. Добродушный смешок слетает с губ Минхо, и он подпирает щёку, ставя локоть на широкий подлокотник. Их отношения не сильно меняются после случившегося откровения. Несмотря на то, что показательная дерзость и неприязнь всё-таки уходят из них, отстранённость, холод и задиристость сохраняются, больше сигнализируя не о ненависти как о таковой, а о годах, за которые любые друзья перестают быть друзьями. Между ними остаётся интенция к близкому общению, но она была, скорее, подобна когда-то знакомой привычке, больше не имевшей над ними двоими власти. Странно было знать, что они могли быть по-прежнему открыты друг перед другом, но при этом больше не являться друзьями, и Феликс улыбается Минхо в этом осознании. А затем откидывается спиной на спинку стула, мягко скрещивая руки на груди. — Рассказывай, — говорит он, чем вызывает поддельное непонимание, и сразу же уточняет, избавляя их обоих от длительных вступлений, — о Джисоне. Характерно себе Ли Минхо кривит губы и дёргает щекой. — С чего бы? — Ну так, — переводит Ликси взгляд на жёлтый потолок, устраиваясь на стуле словно на гамаке, и прикрывает веки, — в знак нашей когда-то крепкой дружбы и из-за того, что я не хочу подпускать к своему другу всяких гадов. Он издевательски приоткрывает один глаз, косясь им и вычленяя возмущённую реакцию Минхо. — Я не стану тебе ничего говорить. — Тогда я не стану тебе помогать. — Да будто я просил! — Злится Ли и встаёт с кресла, уже намереваясь уйти, но Феликс умело задерживает его. — А вот Джисон мне вчера всё рассказал о тебе… Как по приказу, Ли Минхо замирает и злостно выдыхает носом, медленно возвращаясь на своё место, и скрещивает руки на груди в куда более недовольной позе, нежели чем держал те до этого. Он почти пыхтит, когда смотрит на Феликса, но ничего не спрашивает и дожидается, пока его вредный собеседник распрямится, как после продолжительного отдыха, и повернётся к нему со злорадной улыбкой. — Это был хук, — смеётся над ним Феликс, — сказать я хотел, на самом деле, совсем другое. — Я тебе сейчас врежу, — грозится Ли. — Не ворчи, — отмахивается тот. — Лишь по своей бесконечной доброте я готов поделиться с тобой, где сейчас Джисон. И он один. Ждёт меня, но думаю, ничего страшного не произойдёт, если туда придёшь ты. В нетерпении Минхо усаживается на самый край кресла, готовясь услышать то, что ему было нужно, и на удивление Феликс больше не потешается над ним: лицо его становится мягким, как и взгляд. Не скрывающий, что ему было искренне жаль, как складывались отношения Джисона и Минхо в последнее время, он очень хотел помочь им. — Но сначала скажи, что между вами произошло в тот день. Джисон наотрез отказался рассказывать мне и ушёл от ответа, а я очень хочу знать. И прежде чем внезапно покрасневший Минхо принимается обругивать Феликса за такое любопытство, тот опережает его слова. — Вы ведь поцеловались? И Джисон стукнул тебя? Я прав? По инерции Ли проходится языком по своим губам и отворачивает голову в профиль, как делал всегда, когда прятал от других какую-либо свою эмоцию. — Если ты хочешь услышать, что я кретин, то я кретин, Ликси, — сквозь зубы цедит он. — Я не скажу тебе, что тогда произошло, но я наговорил лишнего и хочу попросить у него за это прощения. — Джисон, ты слышал? — Обращается Феликс громко куда-то в сторону двери, и Минхо подрывается в испуге, когда та открывается и на пороге показывается спокойный, хоть и бледный Хан. — Слышал. Его ответ звучит ровно, почти безэмоционально, и Хан Джисон мягко берёт ладонь подходящего к нему Феликса в свою, будто принимает от того эстафету, и отпускает, когда друг заходит ему за спину, берясь за ручку двери. — Приходите потом помогать в актовый зал, когда поговорите, — в голосе Ли слышится искренность и тепло, — мы будем вас ждать. И, Минхо, — стреляет он глазами на него, — в этот раз давай без глупостей. И закрывает дверь, отрезая их от внешнего мира и погружая в оглушительную тишину. Сердце Ли Минхо колотится с такой скоростью, что он не узнаёт сам себя. В каком-то неверии он подаётся на пару шагов назад, заходя за спинку кресла, и озирается по сторонам на расставленные к Рождеству светящиеся шары на полу, отдающие постоянным мягким жёлтым светом. Хан Джисон, которого он не мог догнать все последние недели, стоял практически прямо перед ним. Бледность, которая до этого показалась на его лице, бесследно исчезает, и теперь он был лишь безропотно спокоен. Он не улыбался, не подначивал, и Минхо не нравится, что ему совсем не удаётся разгадать его мысли, а потому — замирает, неловко поправляя воротник на школьной белой рубашке. У стены между ними стояла парта, на которую даже страшно было взглянуть. С недавних пор все подобные поверхности напоминали о том самом дне, и Ли становится стыдно, что даже сейчас, когда Феликс предоставил ему шанс поговорить с Джисоном и извиниться, он вспоминал об их неудачном первом поцелуе. — Минхо? — Зовёт его Хан, чуть склоняя голову. — Да? — По инерции откликается он глухо. — Кажется, ты хотел со мной поговорить? — Да, — неловко повторяет он и чуть выходит из-за кресла. Лёгкая, едва-едва уловимая усмешка трогает губы Джисона от этой его нерешительности, и хочется от этого почему-то почувствовать его объятия, но вместо этого Ли Минхо смотрит себе под ноги, собираясь с волей, и возвращается к своему привычному состоянию, отбрасывая волнение настолько, насколько ему позволяет это сделать характер. И начинает говорить. — Ты слышал. Мне жаль, что всё так вышло. Я… не хотел. И тогда в нашем кабинете, — он запинается, виновато уводя взгляд, — давай сделаем вид, будто ничего не было? — И всё? Вот так просто? — Как-то вновь без эмоций, будто даже отстранённо спрашивает у него Джисон. Сейчас бы упрятаться в свою знакомую скорлупу, в которой Минхо всегда оказывался рядом с Ханом, и никогда из неё не вылезать. Но ему вдруг становится так страшно, что он может потерять его прямо сейчас из-за той своей пылкой глупости, из-за злости, что его руки отчаянно просятся схватиться за Джисона — их буквально становится некуда девать и приходится спрятать пальцы в кулаки и сделать шаг вперёд для придания самому себе смелости. Где-то на подкорке проскакивает гнев на Феликса, который без предупреждения подстроил всё это. — Нет, это непросто, — признаётся Минхо, зная, как Хан ценит честность, и нервно сглатывает. — Вот именно. Поэтому я не стану делать, как ты просишь. — Но ты должен, — в испуге прорывается из Ли Минхо, и Хан вздёргивает на него голову в удивлении, — если хочешь остаться друзьями. Мы ведь можем быть друзьями, Джисон? Какой отвратительный Ли Минхо подбирает глагол! Долженствовать! Он мысленно бьёт себя за это по голове и надеется, что Джисон, который его очень хорошо знает — поймёт, что Минхо сказал это случайно, по глупости, без особого умысла. Но тот пугающе молчит, бегая глазами по его лицу, будто пробует подобрать слова или понять какую-то сложную задачу, в которой ему не хватало вводных или которую он не мог решить в силу недостающих способностей. Вздыхает. И наконец подаёт голос. — Мне, вот, просто интересно: ты реально не понимаешь или ты и впрямь кретин, как сказал Феликсу до этого? — А это тут при чём? Минхо моргает, будто пропустил какую-то очень важную фразу несколько секунд назад, и хмурится в попытке понять, о чём Хан ему говорит. — Понятно. Значит, не понимаешь. Он переводит дух и отворачивает сосредоточенное лицо на один из светящихся шаров, чтобы сказать давно для себя решённое. — Тогда извини, Минхо, но дружить я с тобой не буду. Холодный и спокойный — этот ответ разрезает помещение насквозь. Ли Минхо жмурится в ненависти к себе и с досадно поджатыми губами отводит на мгновение взгляд на стену, вскоре возвращая его на Джисона, заламывая при этом брови. Он не понимает — действительно не понимает и многое, но главное — что его ранит больше: тон, сама констатация или причина, почему с ним так поступают. В попытке найти хоть какое-то возражение этому ему остаётся лишь наблюдать, как Хан Джисон, стоящий перед ним всё на том же месте, безмолвно следит за этой его мукой, и становится ясно одно: вот он — человек, который делает с ним это. Его лучший друг. Самый ценный человек, тот, доверие к кому измерялось не количеством рассказанного, а безукоризненной преданностью, не сравнимой ни с каким другим чувством по отношению к кому-либо ещё. Боже. Минхо сам себе не верит, когда понимает, что любит его. Он преодолевает расстояние между ними и хватается за его плечи — Джисон, не ожидавший такого, пытается выпутаться, отступает, и между ними завязывается какая-то дурацкая, непонятная потасовка, пока Ли не перехватывает его кисти и пока Хан ему не поддаётся. — Почему? — В злости спрашивает у него Ли Минхо, теряя последнюю надежду. — Почему мы не можем быть друзьями? В чём причина? — А зачем ты поцеловал меня? — В яростном шёпоте отвечает ему тот, для вида попытавшись вырваться из захвата рук снова. Колкими глазами смотрит на него Минхо после этого вопроса, который выставляется как обвинение, и напирает на Джисона, по-прежнему удерживая его руки, от чего тот упирается спиной в дверь. Это уже становится закономерностью. — Отпусти меня, Минхо, — намеренно вредно вырывается из Хана, и маска его безэмоциональности спадает, — прекрати вести себя так, будто имеешь на это право! Но Минхо, в противовес, сжимает его руки лишь крепче. Джисон хмурится. — Я закричу, если ты меня сейчас не отпустишь. — Закричи, — с любопытством, с возвращающимся к нему природным коварством и наконец — в понимании происходящего звучит Ли Минхо, когда намеренно провоцирует и слегка, самую-самую малость, подаётся вперёд, будто проверяет что-то. Джисон задыхается в возмущении. Крик повисает в его горле, становясь бесшумным, сиплым отзвуком, и так и не рождается. Он не может этого сделать. Не тогда, когда Минхо снова ведёт себя так самоуверенно, так заигрывающе и так… по-своему. — Я сделаю это снова, — предупреждает его он и чувствует, как Хан дёргается весь в попытке выбраться, но не в протесте, а от огромной неожиданности таким словам, — но уже по-настоящему и не дам тебе себя оттолкнуть. А потом снова предложу остаться друзьями и посмотрю на твою реакцию. Весь остолбеневший, замерший, не дышащий, вставший на носки, чтобы хоть как-то дать себе пространства, Джисон боится пошевелиться. Минхо это видит. И чувствует. И потому — не целует сразу. Он размыкает руки, выпуская побелевшие кисти, и обхватывает плечи Хан Джисона, поддевая подбородок носом. Не отрывает взгляда. Силится запомнить его таким взволнованным на долгие недели вперёд. А потом — больше для подтверждения собственной догадки — отстраняется на самую малость, чтобы увидеть, как Джисон тянется чуть раскрытыми губами за его, и тогда это случается. Они целуются вновь. Хан притягивает его к себе в каком-то отчаянном порыве, целуя пылко и от того — неумело. Его губы упругие, они задают ритм, и Минхо от удивления не сразу подстраивается под него, вначале пытаясь осознать, каково это — быть поцелованным, быть притянутым к себе. Он страшится, что после этого вновь наступит затянувшееся молчание, что они станут бегать друг от друга, но тело торопится наперёд мыслей, и непослушные пальцы просятся на чужую спину — к теплу, к чувству, и Хан, ощущая это напряжение, как в тот раз позволяет упереть себя и попасть в ловушку рук. Когда их поцелуй превращается в шумный от того, что не хватает воздуха, и Минхо слегка отстраняется, становится неважно, как они к этому пришли, становится неважно абсолютно всё, но Джисон смотрит на него с ожиданием, и в этом взгляде читается немного надменное издевательство, которое, конечно, нельзя так просто проигнорировать и потому — Ли Минхо щипает Хана за бок, там, где лежала одна из его ладоней. Жест получается больше шутливым, чем собственническим, но Минхо обещает себе поработать над этим, как и над голосом, всё-таки выдающим волнение. — Будем встречаться, Джисон? И тот не был бы собой, конечно, если бы так просто согласился. Он скашивает на Минхо взгляд и цедит с довольной улыбкой, которую не может скрыть. — И снова вот так просто? Его интонация при вопросе, однако, в отличие от довольной улыбки, другая — абсолютно, совершенно другая. Немного высокомерная и самоуверенная — в этом они оба могут помериться друг с другом. — А что тут сложного? — Не знаю, ты вроде как вообще никем никогда не интересовался, — откровенно дразнит его Джисон, — я уж было подумал, что ты эйс. — Кто? — Смеётся Минхо. — Эйс. — Не знаю, кто это. Но избавь меня от подробностей, если это никак не мешает мне быть с тобой. Хан Джисон закатывает глаза. Ли Минхо не может перестать на него смотреть. Он перехватывает его спину в объятии и привлекает к себе. — К слову, — бубнит сквозь ткань его рубашки Джисон, — ты вроде как обещал мне снова предложить остаться друзьями. — Мне это сделать? — Никогда так больше не делай, — обрывает его издёвку Хан. — Иначе клянусь, я натравлю на тебя Феликса и всех наших друзей, а у них давно руки чешутся тебя прибить. — Вот как мы заговорили, — отстраняется от него Минхо с ухмылкой, — «натравлю на тебя Феликса и всех наших друзей»… А ты, я смотрю, даром время не терял, пока я прохлаждался в твоём чёрном списке? Но Джисон, в противовес, очень серьёзен. Он выставляет указательный палец перед собой и сужает глаза. — Предупреждаю, я больше не позволю тебе делать гадости по отношению к ним. И вообще тебе стоит со всеми ними подружиться, — лицо Хана становится мягче после этой фразы, и он начинает тараторить, как делал обычно, когда заговаривал о чём-то очень для себя важном. — Они очень хорошие, правда! И смешные. С ними никогда не бывает скучно. И мне очень нравится Чонин, даже не думал, что у нас с ним столько общего… И Феликс с Чанбином! Да и Хёнджин с Сынмином тоже. — Ладно-ладно, — обхватывает его палец своей ладонью Ли Минхо, — займусь. Только согласись со мной встречаться для начала, раз другого больше предлагать нельзя. Джисон смущается, когда Минхо напоминает ему об этом, и вытягивает палец из захвата. А потом неожиданно ловко открывает дверь позади себя и юркает за неё со смехом, стремясь взбежать по лестнице в шутке, будто и впрямь решил избежать ответа, но Минхо настигает его на полпути, ловит и целует вновь. Быть с ним таким очень волнительно и долгожданно.

] [

К приходу в актовый зал Джисона и Минхо все заканчивают украшать ёлку. Чанбин поднимает Феликса на плече, как поднимают обычно первоклассников, и тот, вцепившись в его волосы одной рукой, с неловким хохотом надевает на верхушку звезду, которую ещё и не сразу получается поставить ровно. Весь скукоженный, не держащий равновесия — он веселит этим Со, который решается слегка встряхнуть его в намерении поиздеваться над страхом свалиться вниз, от чего Ликси, абсолютно неуклюже дёрнувшись в испуге корпусом, ухватывается для равновесия за ёлку, которая от этого чуть не падает прямо на стоящего под ней Сынмина. Хёнджин вопит, и Минхо недовольно морщится. Ëлку от падения спасает Чонин, а красный от стыда Феликс даже не знает, от чего сильнее стыдится: от того, как громко над ним смеётся Чанбин или от того, насколько открыто он себя по выражению к нему при всех ведёт. В любом случае он лягает его ногой в немом требовании спустись себя на пол, и тот беспрекословно подчиняется, по-прежнему, правда, слегка над ним потешаясь. Лишь когда Феликс оказывается на полу, одёргивая школьную жилетку, он оглядывается на дверной проём и замечает пришедших Джисона и Минхо. Наконец-то вдвоём. Как раньше. Улыбка расплывается на его лице, и он взмахивает в приветствии рукой, уже намереваясь им сказать, как рад их видеть, но танком прямо перед ним возникает Хёнджин, который прёт на них с такой скоростью, что Ли в испуге дёргается за ним. — Джисон, где ты так долго шлялся? Ты, что, на аркане тащил сюда этого козла? — Отчитывает их он, и Феликс с облегчением выдыхает, до этого побоявшись, что его друг кинется на этих двоих с расспросами. — Солнце уже садится, а нам ещё красить декорации! Вы ночевать тут хотите? Я не хочу! Так что быстро кисти в руки! Бегом! — Он всегда был таким нервным? — Нашёптывает Ликси на ухо чуть склонившийся к нему Чанбин, гоня по шее волнение. Феликс мотает из стороны в сторону головой в знак отрицания и наблюдает, как мельтешат перед ними даже не оскорбившиеся от такого тона Джисон с Минхо и как Хван машет своими длинными руками, подгоняя их. Кто бы мог подумать, что всё это время главный конспиратор боялся всего-навсего самого драматичного человека в школе… — Всё что угодно, — взмаливается Ли Минхо, гонимый Хёнджином, и впопыхах надевает на себя фартук с перчатками, — только умоляю, не ори у меня над ухом. Чонин смеётся над этим, и Хван кидает в него пластмассовый ёлочный шар, который держал всё это время в руке. — А ты чего прохлаждаешься? Бери Сынмина и репетируй текст! Чанбин, иди сюда, мне нужно, чтобы ты начал расставлять со мной стулья. Феликс, — Хёнджин переводит на него взгляд, будто только сейчас обнаруживая своего лучшего друга без дела, — проверь костюмы, пожалуйста. — Нет, почему к нему ты употребляешь слово «пожалуйста», — обиженно тянет Чонин и раскрывает затасканный текст, садясь на край сцены, — а к нам — нет? Хёнджин даже не успевает на это возмутиться, когда дверь в актовый зал открывается, и переводит внимание на пришедшего к ним человека, уже стремясь выгнать его, но останавливается, понимая, что на пороге замирает немного сконфуженный происходящим Бан Чан. Он выглядит скованным. Совсем не таким, каким его привыкли видеть, и на мгновение все застывают, не зная, как реагировать. Чанбин переводит стремительный взгляд на Феликса, тоже не ожидавшего появления их старосты в такой час, и уже делает к Ликси шаг в намерении подойти через весь зал, как тот спокойно выставляет свою руку, прерывая этот порыв. Поворачиваясь к Чану, Ли вопросительно смотрит на него в ожидании объяснений. — Услышал шум, — говорит тот тихо в оправдании, — решил проверить. Уже ухожу. В его взгляде, которым он окидывает их всех перед тем, как уйти, лишь смиренная зависть и грусть от невозможности стать причастным. Одиночество, раскаяние — в нём этого в этот момент очень много, и Феликсу вдруг хочется броситься за ним, но он удерживает себя на месте, ведь неожиданно голос подаёт Ли Минхо. — Стой. И что-то в груди Феликса обрывается, воздуха перестаёт хватать, когда Чан оборачивается к остановившему его Минхо с надеждой в глазах и когда тот не гонит его, не стремится обидеть или оскорбить, а протягивает третью запасную кисть, безмолвно приглашая помочь. Они все переглядываются друг с другом, отдавая взгляд по кругу и сверяясь по реакциям с происходящим, ведь Бан Чан не отказывается. Он боязливо подходит к краскам и совсем слабыми пальцами принимает в руки кисть, опускаясь на расстеленную клеёнку — спиной к Феликсу, и принимается помогать без лишних вопросов. Не менее поражённый Джисон передаёт Чану прозрачный фартук с перчатками и вскидывает взгляд на стоящего в отдалении от всех Ликси. По его глазам видно, как сильно он хочет заверить его, что всё в порядке, что всё хорошо, что они обязательно обсудят это позже, а после — переводит те на бывшего президента и нынешнего старосту, добродушно улыбаясь и объясняя, что конкретно нужно красить. Учтивый, спокойный он вновь удивляет Феликса Ли своими способностями к сближению и совершенно не предполагает, как круто по обыкновению своему выглядит в этом поступке. И не сразу, но Ликси отмирает, когда понимает, что все остальные тоже постепенно возвращаются к своим делам, как вдруг замечает на себе внимание Минхо, который смотрит на него мягко, а потом, когда уверяется, что Феликс тоже на него смотрит, кивает и возвращает своё внимание к покраске. И в этом его жесте оказывается намного больше, чем кажется: удостоверение, что они все в порядке, обозначение, что они квиты, благодарность, побуждение принять ситуацию такой, какая она есть и смиренное, глубокое человеческое сострадание. Но выдохнуть по-настоящему удаётся лишь в тот миг, когда к Феликсу всё-таки подходит Чанбин и накрывает его плечо сзади, чуть приобнимая, и притягивает его спину к себе. — Всё в порядке? — Сверяется он шёпотом. — Если тебе некомфортно, я попрошу его уйти. Ликси оглядывается через Со, прижимаясь к нему ближе, чтобы заметить, как Джисон о чём-то хихикает с Чаном и Минхо, и чувствует от этого лишь какое-то безразличное спокойствие и благодарность Хану, как всегда готовому взять на себя такой непростой удар. — Нет, не нужно. Всё в порядке. Пусть остаётся. И в ответ на это получает объятия. Чанбин склоняется к нему на плечо и сжимает очень крепко. Руки у него самые надёжные. Как и всегда. — Спасибо, Ликси. — Я ведь ничего не сделал, — говорит он тихо. — Неправда, — Со отстраняется от него и слегка касается пальцем щеки, разгоняя смущение. — Именно благодаря тебе мы все сегодня здесь. И я очень рад, что у меня есть ты. До этого всегда самонадеянный, наглый взгляд Феликса сменяется теплотой и пониманием. Он улыбается Чанбину немного уставшей, искренней улыбкой и не теряет возможности сказать слова любви в ответ. — И я очень рад, что у меня есть ты. Они обнимаются, будто нет вокруг других людей, и даже не подозревают, с каким участием на них все в этот момент смотрят.