Тот, кого любят

Вряд ли Феликс когда-нибудь назвал бы себя тем, кто имеет свойство сомневаться в словах других людей, наоборот скорее: он всегда стремился верить тому, что говорят другие, особенно если это были его друзья, — однако, когда Джисон в действительности сдерживает своё обещание Минхо и удаляет группу со всеми компрометирующими фотографиями подчистую, Ли всё-таки не верит своим глазам. Кладезь сплетен, над которой Минхо так трясся, исчезает в пустоте интернет-пространства так легко, будто её и не существовало никогда, и это отзывается странным, почти скручивающим ощущением внизу живота. Джисон делает это прямо у Феликса перед носом, пока они стоят в очереди в столовой за Хёнджином, Чонином и Сынмином. Будто даруя возможность лицезреть чистоту своих намерений, он не даёт повода усомниться в собственной воле и поступок его из-за этого выглядит… круто, впрочем как и всегда, и Ли поражается, насколько настойчивым Хан может быть. Удивление это, по всей видимости, отражается на его лице, раз Джисон намеренно чуть поддевает его локтем в бок, передавая поднос, и ободряюще улыбается. — Что? Думал, я струшу? В его словах слышится оттенок почти подтрунивающей интонации, из-за чего Феликс слегка краснеет в ушах, отрицательно мотая головой, и забирает поднос, подкладывая его под подмышку. По правде, он просто не ожидал, что человеку бывает свойственно так быстро сдерживать данное слово. — Из-за чего струсишь? — Наклоняется к ним через спину Хёнджин и прикусывает ложку. Хан смотрит на него пару мгновений, ничего не говоря, и Ли вызывается ответить первым. — Из-за группы, — объясняет он вечно любопытному Хвану, — Джисон только что её удалил. — Что?! — Вскрикивает в своей манере он, вытаскивая ложку, а потом, будто поняв, что привлёк слишком много лишнего внимания, разворачивается, чуть скрючиваясь до их роста, и тихонько обращается к новоиспечённому товарищу в их компании. — Ты совсем, что ли? Мало тебе было того, что Минхо устроил в классе перед уроками? Он же тебя на куски порвёт за эту группу! — Эй-эй, о чём шепчетесь? — Подлезают к ним Сынмин с Чонином, вооруженные столовыми приборами и салфетками, хлопая глазами. И только Джисон набирает воздуха, чтобы вроде как окрысится на слова Хёнджина, как в поле его зрения, где-то сбоку, возникает знакомая фигура, пересекающая разделяющее их расстояние. — Да, — возникает рядом с ними Ли Минхо, — о чём это вы тут шепчетесь? Поделитесь? Все замирают, переводя на него взгляд. Хан Джисон выдыхает неиспользованный до этого воздух и выпрямляется, разворачиваясь к нему; закладывает руки в маленькие карманы пиджака, в которые те не помещались целиком, и смеряет глазами. Его вызов, запросто читаемый в позе, становится очевиден всем, но Ли молчит, спокойно останавливаясь рядом, будто даже не обращает на такое поведение внимания, и натягивает свою фирменную ухмылку. Наглость в нём, пожалуй, всегда была основополагающей чертой характера: ему ничего не стоило вот так подойти к тем, кого он сам же обидел сегодня, и состроить такое выражение лица, словно они же ему ещё и были должны. В его руке был зажат телефон, на экране которого светился список групп, на которые он был подписан и среди которых не было больше той, которую он вёл сам, и тогда Феликсу становится ясно: Ли Минхо уже был в курсе того, что Хан Джисон сделал. Его пальцы действуют быстрее, чем он успевает подумать. Поднос, который он до этого держал прижатым к себе, упирается Минхо в плечо в попытке оттолкнуть от друга, но Ли не реагирует, разве что только скашивает на Феликса глаза, которые вскоре вновь возвращает к тому, кому всегда предназначался их взор. И в этот момент все понимают, о чём они говорили, помимо обиды и злости. Удивительно, но Минхо даже не предпринимает попытки скрыть, что пришёл по душу Джисона, как и Джисон — не пробует отрицать своего поступка. До этого всегда находящиеся на одной стороне, теперь — они стояли друг против друга с подчёркнутой напряжённостью, в которую сложно было поверить. Не умеющие друг друга избегать, вечно ходящие вместе: их знали как дуэт, а сейчас получалось, что Хан дуэт этот предал и пошёл в открытую оппозицию тому, в чьей тени он был, демонстрируя это без зазрения совести. И Ли Минхо это страшно бесит. Шум в столовой немного затихает, когда некоторые в ней находящиеся понимают, чьё противостояние развернулось прямо перед ними, но эти двое не реагируют. Как два давно знающие друг друга от и до человека, они продолжают стоять, сверкая глазами, несколько мгновений, пока очередь не двигается вперёд, отторгая всю компанию в сторону и заставляя Сынмина, Чонина, Хёнджина, Джисона и Феликса отойти. Однако Минхо не двигается с места, лишь уголки его рта чуть заметно напрягаются, чем тут же вызывают ответную реакцию. Джисон скалится, поднимая полы своего пиджака через карманы, словно подначивая Минхо к чему-то, но по-прежнему ничего не говорит. Выжидает и… смотрит. Немного сурово, мрачно, но с готовностью, и невооружённым взглядом становится заметно, как между ними летают искры. И тогда Ли обхватывает его кисть, обозначая этим жестом принадлежность, и цедит с едва скрываемым раздражением, придающим его голосу пленительности. — За мной. И тянет парня на себя, делая шаг на выход, перед этим замирая перед Феликсом в профиль. — Только дёрнись за нами. Я серьёзно. И тройку свою придержи. С растерянностью Ликси переводит глаза на Хана в попытке выловить в них призыв о помощи, но тот лишь спокойно мотает из стороны в сторону головой, давая понять: всё в порядке. Он покорно следует за Минхо, который ведёт его за собой, не размыкая своей руки вокруг его кисти, и все провожают их заинтересованным взглядом. Пусть к такой манере поведения их главного конспиратора и привыкла вся школа, однако сегодня в его действии довольно чётко прослеживается и другой посыл, помимо открытого заявления, чьим Джисон являлся человеком. Сегодня в его действии отражается неприкрытая ревность.

] [

Кабинет, в котором они всегда работали над стенгазетами, встречает их неярким солнцем и чуть застоявшейся духотой. Минхо заводит Хана в него за собой, заталкивая вглубь, и задвигает за ними дверь. Тишина, которая и до этого окутывала их, теперь повисает совсем вязким, сковывающим субстратом. Всегда доверяющий своему другу — в эту минуту насупившийся, серьёзный Джисон разворачивается, обречённо выдыхая куда-то в сторону, и переводит голову к настенным часам, засекая на них время в желании как можно скорее освободиться и уйти. — Говори, что хотел, — с подчёркнутым спокойствием говорит он, возвращая взгляд на лицо Ли. — Феликс не станет долго ждать. Всё это время наблюдающий за ним Минхо не сразу даёт реакцию на эту фразу. Но когда она становится различимой, Хан таращится на него в неверии собственному ужасу. О смехе Ли Минхо сигнализирует сначала кадык, нервно заходящийся, а за ним будто из самой гортани появляется звук — он смеётся над услышанной фразой и непривычно заламывает брови, подаваясь на шаг вперёд. Будто чужой, незнакомый человек, он опирается ладонью об одиночную парту и снимает с носа очки, кладя их рядом с рукой. Рядом с Джисоном он всегда их снимал, это была его привычка, но даже в ней он остаётся каким-то неузнаваемым: диким и настороженным. — Хороший он друг, — шелестит Минхо в обиде, — этот Феликс. Все вокруг него только так и вьются, будто мёдом намазанный. И теперь ты туда же. У Джисона дёргается челюсть, когда он однократно отводит её куда-то вниз. Солнце пробивается сквозь его волосы, подсвечивая, и в этом освещении его плечи перекатываются в предупреждении. Он намеренно словесно не реагирует на эту провокацию, сохраняя чувство самообладания. — Это всё, что ты хотел мне сказать? — Нет. — Тогда поторопись, — раздражённо подгоняет его Хан. Минхо делает ещё один шаг вперёд. Свет не попадает на него прямым лучом, но даже так заметно, как напряжённо сводятся на лбу его брови. Он не злился, не стремился напугать, но всё равно во всём его силуэте была заметна свирепость, которую невозможно было скрыть. Пиджак, который он всегда носил на размер больше, сидел на нём сейчас словно в упор, лишь рукава заметно прикрывали кисти, и Минхо снова, будто для заземления, одними пальцами упирается о парту, оттягивая неизбежное. Весь его вид источал одичалое безумие. Отошедший в тень собственных интриг, было неясно: каковым он считал себя? Выигравшим или проигравшим? И в состоянии этом он был сейчас слабым или опасным? Джисон сглатывает и коротко бросает взгляд на бегущую по циферблату стрелку. — Ли Минхо, я не намерен торчать тут с тобой всю перемену. Ещё острее становится взор Минхо после этих слов, и Хан по инерции слегка отступает в сторону, наощупь пытаясь определить какую-нибудь поверхность, о которую смог бы сейчас опереться. Минхо был непоколебим. Лишь плечи его едва заметно приподнимаются вверх, когда он, наконец, начинает говорить. — Я верно понимаю, что ты решил пойти мне наперекор ради Феликса? Нашёл себе нового друга? Непроветренное помещение не даёт достаточно кислорода, и Хан набирает воздух в грудь глубже, чем обычно, заходясь в более частом дыхании. Слегка исподлобья, искоса глядит он на Ли, пытаясь верно протрактовать его вопрос, но время играет против них, когда минутная стрелка оказывается на двенадцати, вставая туда с заметным отзвуком. — Ты прав. Я нашёл нового друга, — решает признаться он в том, чего и не планировал скрывать, — и жалею, что не сделал этого раньше, — а потом уточняет, будто подтверждает достоверность собственных слов. — Он мне всё рассказал. — Насколько «всё»? — Дёргает Минхо щекой. — Настолько, насколько не знает никто, кроме него. И я думаю, Минхо, если тебе интересно, а тебе интересно, раз ты приволок меня сюда, — заметно выпрямляясь в спине, делает свой тон твёрже Хан, — что тебе стоит принести перед ним и Чанбином свои искренние извинения за то, что ты сделал. Повисает пауза. Долгая. Слишком долгая для обыкновенно стремительно выясняющих отношения них. Непреднамеренно своими словами Хан Джисон даёт утвердительный ответ на первый вопрос Минхо: решил ли он пойти ему наперекор, — и острота скул на лице Ли становится слишком очевидной. — Ну-ка повтори мне теперь после этого то, что однажды сказал. — Что именно? — Охотно откликается на его просьбу Хан. — Про мой скверный характер. — А, это… — тянет он, склоняя голову, — что никто, кроме меня, не готов его терпеть? Или как там было… — Джисон! — В крике поднимает на него голос Минхо. — Что? Расстояние между ними сокращается вновь, и теперь Ли Минхо не видит, он слышит, как тяжело дышит Джисон. Он сужает глаза, смотря на его веки, побуждая под этим натиском отступить и прижаться поясницей к большому столу, за которым они обычно работали. — Ты не имеешь права даже требовать от меня извинений для них после тех слов, — в напоминании сипит он на Джисона, когда преграждает ему пути отхода, — потому что ты, в первую очередь, мой друг! Мой, понятно? Ты знаешь меня лучше всех и поэтому обязан беспрекословно оставаться… — Нет, Минхо, — скрещивая руки на груди, гордо вздымает голову тот, обрывая поток слов, и замечает, как в глазах напротив проходит мгновенное осознание, чем сейчас будут аргументировать это отрицание, — мы с тобой больше не друзья. Ты сам так решил, забыл? — Нам стоит поменять статус, чтобы поумерить твой пыл? — Опасно упирается Ли Минхо руками по бокам от Джисона, загоняя его в ловушку. — Твои угрозы на меня не действуют, — пытается храбриться Хан. — А это не угрозы, — переходит на шёпот Минхо, подаваясь грудью вперёд, от чего Джисон совсем вжимается в поверхность стола, и атмосфера между ними резко меняется, становясь интимно-тягучей. Духота и внезапная близость заставляют щёки Хана покраснеть, и он смотрит на часы вновь, в попытке хоть так перевести дух и отделаться от чувства разливающегося по всему телу жара от такого Ли Минхо. Настойчивого, смелого и кажется, заигрывающего. Нет, хуже — флиртующего. Воздуха от этого осознания становится ещё меньше и боковым зрением Джисону удаётся уловить, как нервно вниз опускается чужой кадык. — Смотри на меня, — приказывает Ли ему сурово, безотрывно наблюдая за его выражением, и откровенно насмехается над неспособностью так быстро вернуть свой взгляд назад. — Что такое? Я тебя волную, Хан Джисон? — Возвращает он ему его же фразу. — Ещё чего, — огрызается тот и с усилием возвращает свой взгляд, пытаясь завладеть положением, но это было бесполезно — не в этой позе, по крайней мере, в какой они находились сейчас. — Врёшь, — с упоением подмечает Минхо. Эта интонация окатывает Хана всё равно что холодной водой: без тени малейшего сомнения, будто испытывая на прочность, Ли Минхо так легко произносит это, что именно в этот миг заставляет ощутить, что бежать от него и впрямь было некуда. Становится тесно, и желая хоть как-то вдохнуть воздуха, Джисон откидывается головой назад, показывая контур своей шеи, очерченный водолазкой, после чего вновь оказывается в исходном положении. Он предпринимает ещё одну попытку отвадить от себя Минхо. — Тебя больше не касается: вру я или не вру. — Какая разница, касается меня это или нет, если я просто это вижу? Как много раз Хан Джисону доводилось крутить этот эпизод в своей голове, раз сейчас он происходил с ним наяву? Этот умный, вредный Ли Минхо, стоящий прямо перед ним, нарушая все возможные и невозможные границы, что он закладывает в этот свой вопрос, не требующий ответа? И откуда в нём вдруг столько смелости, чтобы зажать Джисона между своими руками и не дать возможности избежать этого разговора, который они откладывали все последние месяцы, притворяясь, будто между ними не происходит ничего такого, что было бы нетипично для обычных друзей? Хитрый прищур его глаз источает надменное удовольствие, когда Джисон стушёвывается перед ним, и будто для удобства Ли Минхо переставляет свою правую руку, оказываясь ещё ближе. Его чёлка прикрывает брови, и улыбка едва различимым контуром формируется на лице. — Сколько там, говоришь, у меня времени? Будто заранее знает, что побудит этим вопросом в очередной раз перевести внимание на настенные часы, он подаётся головой вперёд, прерывая этот порыв, и накрывает губы Джисона своими: нагло, самоуверенно, в своём стиле. От неожиданности Хан упирается в его грудь руками, как сегодня утром в классе, пытаясь создать таким образом дистанцию, и распахивает глаза, но Минхо не реагирует; он завладевает его губами и наконец целует Хан Джисона, не смея спасовать или испугаться. В его дерзости есть некое опасное свойство, с одной стороны побуждающее поддаться, тогда как с другой — продолжить стоять на своём, и Джисон не верит себе, когда отталкивает Ли от себя и тут же с внезапным для себя качеством, больше в испуге, хлопает его ладонью по щеке, оставляя на ней краснеющий след. Облизывая губы, которыми только что поцеловался впервые, Минхо даже в этом собой пленит: Хан внимательно следит за этим, пусть всё его выражение лица продолжает выдавать поражённость произошедшему. Ли замирает перед ним, не сразу выпрямляясь, но когда делает это — чуть встряхивает головой, тем самым откидывая волосы с лица, и улыбается с победоносным видом, разгоняющим по горячим губам Джисона ток. Беззастенчивым и, судя по всему, страстным любовником открывается он перед ним. Мысль об этом бросает Хана в закономерный кратковременный пот. С минуты на минуту их должен был найти Феликс, и Джисону вдруг хочется это отсрочить. Загнанным взглядом он смотрит на Минхо, возвращающегося за своими очками к парте у двери, и пытается осознать, что только что между ними произошло. Его громко бьющееся сердце гонит к ушам кровь, мало того что заставляя их покраснеть, так ещё и оглушая. Пытаясь хоть как-то завладеть звуком, Хан напоминает себе, как звучит собственный голос. — Что это сейчас было? — Спрашивает с придыханием он. Но Ли не реагирует. Проверяет стёкла очков на свет, небрежно протирая их рукавом рубашки, и складывает дужки, не торопясь надевать их обратно на себя, давая Хану ту самую отсрочку, в которой он нуждался. — Подумай ещё раз, наперекор кому решил пойти, — напоминает он ему. — Я с интересом посмотрю, как ты переступишь через меня после того, что здесь сегодня произошло. Он замолкает, и Джисон не верит глазам, когда Минхо снова становится тем, кого он очень хорошо знал наедине: спокойным и уверенным в своих словах. До этого натянутый пиджак вновь ложится на его плечи широкой длинной тканью, и слова, которых должно быть очень много, вдруг заканчиваются в один миг. Хочется разозлиться, но Хан не может, и поцелуй, до этого взволновавший, отзывается в груди странным ощущением, что даже в него Ли заложил расчёт. Но подумать об этом он совсем не успевает: в тот же момент, когда Минхо надевает на себя очки, дверь в их кабинет раскрывается и на пороге оказывается Феликс Ли, а за ним — вся его тройка, как их назвал до этого Ли Минхо. Они кажутся взволнованными, и из-за разделяющего Джисона и Ли расстояния им не удаётся прочесть только что между ними произошедшее. Однако Феликсу, умеющему определять обстановку вокруг, не нужно много времени, чтобы сориентироваться; он понимает всё по покрасневшей щеке Минхо и переводит взгляд на Хана, вылавливая подтверждение своей догадке. Совсем неуместная шутка рождается в его голове, что мухобойка, которой Чонин грозился на днях, по всей видимости, не понадобилась — Хан Джисон прекрасно справился и одной своей левой, но шутку эту он оставляет при себе, когда замечает, как Ли несвойственно себе забивается в глубине маленького кабинета. Однозначно: он пугается их. Не хочет быть пойманным за чем-то для себя постыдным, но уйти не может — в преграждённом проходе стоят Сынмин с Хёнджином, и Феликс, как никогда прежде уверенный в том, свидетелем чего не стал, вызывает у Минхо лишь ожидаемое раздражение. Пытаясь скрыть своё бешенство, он внимательно следит за подходящим к Джисону Чонином, обхватывающим его плечо в вопросе, выраженном складкой на лбу, на что тот одобрительно хлопает его по плечу в ответ, успокаивая. Между ними, кажется, завязывается связь, не понятная такому человеку, как Ли Минхо, и ему очень хочется отогнать Яна от Хана, но он осекает себя, едва заметно поджимая нижнюю губу, что не остаётся незамеченным Феликсом, пристально наблюдающим за ним с самой выгодной для того позиции — стоя в центре кабинета около доски. Все замирают в напряжении в по-прежнему непроветренном помещении, и оно не нарушается ни едва слышимым механизмом часов, ни даже трелью раздавшегося звонка — тот лишь побуждает Сынмина зайти следом за Хваном, закрывая за собой дверь и отрезая тем самым их всех от школьных обязанностей. Сколько-то они молчат, и мгновение переходит в мучительные секунды, пока Феликс не набирается смелости и не задаёт вопрос, в котором слышится провокация. — Минхо, ты хочешь нам что-нибудь сказать? Он отрезает этот вопрос от себя без подготовительной фразы — так, будто и впрямь имел на это право. — А я что-то должен? — Мгновенно оскаливается на него Ли, вздёрнув одну сторону верхней губы. — Серьёзно, я даю тебе шанс, — продолжает напирать Феликс. — Посмотри на всех нас и подумай: ты точно ничего не хочешь нам сказать?.. Пусть будет проклят тот день, когда ситуация дошла до такого. Серьёзно, Ли Минхо сам себе не верит, когда вопреки своей дерзости, природной вредности и неспособности идти навстречу всё-таки окидывает каждого стоящего перед ним взглядом и отмечает про себя, какое кому зло нанёс. Он признаётся самому себе: Сынмина посадили из-за него на диету, Хёнджина и Чонина заставили изменить сценарий ко дню открытых дверей, хотя они репетировали прошлый месяцами, Феликс стал козлом отпущения и не было ни одной недели за этот учебный год, когда бы его не обсуждали в школе, а Джисон… Джисону досталось просто по факту их когда-то крепкой дружбы, теперь давшей трещину. Минхо вздыхает. И тем не менее не меняет своего настроя, головой чётко обозначая отказ от предъявленного требования. Феликс разочарованно из-за этого опускает вниз свою и мотает ей несколько раз из стороны в сторону. Ему не хотелось прибегать к чему-то, что поставило бы Ли Минхо в неловкую ситуацию: одно дело поступать с ним так, когда они обоюдно задирают друг друга, другое — поступать с ним так, когда он очевидно уязвим. Он не мог и не хотел издеваться над ним. Это жестоко. Совсем не в его стиле. Поэтому приходится думать, что сказать дальше, чтобы это не прозвучало слишком обидно, и подмечающий это Хёнджин кладёт свою руку ему на плечо в поддерживающем жесте. Вообще-то они уже успели накоротко обсудить, как поступить с Минхо после сегодняшнего, и Феликс во время этого разговора отличился особой терпимостью: сказал, что мстить не станет, и попробует с ним просто обсудить всё это, — однако какого труда будет стоить прийти ему к этому, было и остаётся загадкой для всех, кроме Джисона, не заставшего этого разговора. И потому он вмешивается первым. — Минхо, — еле различимо шелестит он, разрезая повисшее молчание, чем обращает на себя внимание вскинувшего на него взгляд Феликса, — тогда я прошу тебя. Пожалуйста, сделай, что дóлжно. Ты не можешь вечно так себя вести. Прекрати. Ответа на просьбу не следует. Осунувшиеся плечи Ли теперь не спрятаны, они буквально тонут в пиджаке, делая его безразмерным, и весь его дикий вид не предвещает ничего хорошего. По всей видимости, он пытался превозмочь свою гордыню, но не мог, и в борьбе этой он выглядел совсем потерянным; несмотря на всё плохое, что он сделал, больше всего его хотелось сейчас утешить, однако Феликсу лучше остальных известно, что утешение здесь бесполезно. — Без толку его просить, — сдаётся первым Сынмин. — Пойдёмте. Ещё не очень много времени прошло, успеем на урок. Хёнджин, Чонин кивают в согласии с ним и разворачивают корпус в сторону выхода, и Джисон делает шаг к Феликсу в желании утянуть его за всеми ними прочь, но тот стоит твёрдо: не сдвинуть с места. Он смотрит на Ли сурово и прямо, его брови сведены, и во взгляде этом читается самое Минхо ненавистное — вера. Вера, которую хочется избежать, и он отворачивает от этого своё лицо, обращая его к окну. — Я не уйду, пока ты не скажешь, зачем натворил всё это, — сухо констатирует свою позицию Феликс. — И лучше бы тебе избрать достаточно правдоподобную версию, чтобы я в неё поверил, иначе мы отсюда никогда не уйдём, — он слегка смягчается в попытке разговорить его. — Чёрт, Минхо… я знаю — в твоих поступках всегда есть холодный расчёт. Он должен быть и в сегодняшнем. Какой? И снова поджатая губа, снова отстранённость — Минхо будто сам не свой, и разозлиться по-настоящему на него такого не выходит. Он что-то скрывает, во всём его выражении читается мука тайны, которую он несёт в себе и которая его тяготит, и довольно отчётливо вокруг него сгущаются эмоции отрицания, отрешённости и какого-то холодного гнева. Одиночества. Вины. Его плечи передёргиваются, когда он произносит. — Вы всё равно не поймёте. Никто этого не поймёт. — Нет, я пойму, — ровно и настойчиво заверяет его Ли Феликс, встречая болезненный взгляд, который не могут даже скрыть очки. — По крайней мере, точно попытаюсь. Эта фраза окончательно останавливает друзей, побуждая отказаться от желания уйти и замереть на своих местах. Они переглядываются друг с другом, не скрывая своего восхищения, и становятся невольными свидетелями разворачивающегося откровения. — Ты не знаешь, на что соглашаешься, — сглатывает Минхо. — Это слишком тяжело, чтобы выбрать к этому однозначное отношение. Я не смог. И ты не сможешь. Но Феликс упрямо стоит на своём. Он не собирается сдаваться, не собирается отказываться от своей затеи, а потому — делает к Минхо несколько непримиримых шагов, оставаясь ещё достаточно далеко, однако обозначает, что разговор этот начинает перерастать, скорее, в личный. Они не выглядят взволнованными, не выглядят злыми. На лицах обоих отображена тягость и измученность, пусть Феликс и пытается, как всегда, храбриться, прикрывая свою усталость от этого вечного боя. Минхо вблизи изнурён. Он боится и не знает, куда себя деть: его замирание на одном месте выглядит как попытка уберечься от предстоящего разговора, который ему совершенно не хочется начинать под натиском такого количества людей, не оставляющих иного выбора. Перед тем, как начать говорить, он вскидывает виноватый взгляд на Джисона. — Допустим, — вновь сглатывает он и переводит глаза на Феликса, на лице которого появляется взволнованность от предстоящего признания, — но лишь допустим и не более того… У дверей раздаётся нетерпеливый вздох Хёнджина, обрывающий начавшееся откровение, но которого тут же одёргивает Сынмин, выставляя руку ладонью кверху по направлению двух Ли, будто прося тем самым продолжить, и Минхо смягчается, закладывая одну руку за пояс брюк на пояснице, словно сам себя пытается тем самым поддержать. Джисон прячет пальцы в карманы пиджака в неврозе, облизывая губы, и Чонин чуть поддевает его в мягком жесте, подмечая его взволнованность, и слегка кивает головой. Все они дают Минхо пространство и время для того, чтобы быть честным, и это не сразу, но всё-таки работает. — Допустим, я сделал это из-за тебя, — торопливо признаётся он и чуть отворачивает лицо, как ребёнок, не знающий, какая реакция может последовать. — В каком это смысле? — Задаёт Ли самый логичный на всём свете вопрос, о чём тут же жалеет, когда слышит ответ. — Пусть ты и бросил меня, променяв на Бан Чана, а потом и на Чанбина, но… — Стоп-стоп, — обрывает его торопливую речь Хван, вскинув руку, и вперился взглядом в двух Ли, — чего? И только потом до всех остальных доходит смысл произнесённого Минхо, от чего повисает гробовая тишина. В жалкой попытке оправдаться — ведь слова главного конспиратора звучат просто ужасно — Феликс пытается вскинуть руки, перепуганно глядя по инерции на Чонина, который не так давно уже закатил ему сцену за всё утаиваемое, что недопустимо для настоящих друзей, но тот стоит неподвижно, шокировано глядя на Хана, самого не ожидавшего такой фразы и переводящего непонимающий взгляд на Ликси. — Ребята, — шепчет Ли Феликс в испуге, — это вообще не то, что вы подумали… — А что тогда? — Кричит на него Хёнджин, подходя к нему и разворачивая к себе за плечо. — Если сейчас выяснится, что ты расстался с ним, — тычет он злостно пальцем на Минхо, — во что я охотно готов поверить, судя по вашим отношениям, то я сниму с этого гада все обвинения! Ликс, да это же просто мелкие пакости бывшего! — Да ты сдурел, в самом деле? — Бросается защищать Феликса Чонин. — Посмотри на этого окурка — наш Ликси ни в жизни бы не стал встречаться с таким! Без обид, Джисон, — ласково выставляет он вперёд руки в извиняющемся жесте, на что встречает уже знакомую понимающую реакцию. — Ты дурак? — Спорит с ним Хван Хёнджин. — Ты не слышал, что он только что сказал? Он сказал, что Феликс бросил его и променял на Бан Чана с Чанбином, а что тот, что этот — оба были с ним в отношениях! Ну ты тоже голову включи, Чонин! — Хватит, — разнимает их Феликс, отсылая попытавшегося снова наехать Яна обратно к Хану, — мы все ещё здесь. Перестаньте. Дайте мне всё объяснить. — Мне не нравится твой тон, — подаёт голос Сынмин. — Если ты сейчас подтвердишь нашу общую догадку, я лично отберу у Джисона вашу с Со Чанбином фотографию и верну её на стенд. Ли пялится на него в изумлении, ожидая чего угодно от их вечно рационального Кима, но только не такого, и переводит взгляд на Ли Минхо, отрешённо стоящего в глубине кабинета. На его лице отражается усталость от вечно шумных одноклассников: от этого экспрессивного Хёнджина, продолжающего фыркать, от готовящегося к бою Чонина да даже от неразговорчивого Сынмина, который создаёт собой лишнюю массу среди и так едва помещающихся около той стены людей. Среди всех них Джисон оказывается единственным здравомыслящим человеком, остающимся терпеливо дожидаться объяснений, однако его глаза успевают сменить несколько эмоций, прежде чем замирают на каком-то предвкушении и страхе. — Да за кого вы меня принимаете, в конце концов? — Вспыхивает Феликс, не успевая закончить мысль. — Благоразумия ради, — припоминает ему Хёнджин, — сегодня утром подтвердилась твоя измена нашему демону, и я не удивлюсь, дорогой, если ты параллельно встречался ещё и с Минхо… — Вы все с ума посходили, — с тихим раздражением останавливает этот балаган Ли Минхо и скрещивает руки на груди, твёрдо вставая напротив взбаламученной пятёрки. На его лице возникает отвращение, когда он продолжает говорить. — Никогда бы не подумал, что мне придётся это сказать, — кривит он рот, — но я никогда не встречался с вашим обожаемым Ликси, кретины. Мы были с ним лучшими друзьями. Просто друзьями, ясно вам? И снова гробовая тишина. Но уже короче и не так ярко сигнализирующая шок. — И когда я должен был узнать об этом? — Злостно сверкает на Минхо глазами Хан. — Неприятное чувство, правда? — Подначивает его Ян Чонин и в хохме смотрит на нервозного Феликса. — Просто отвратительно, — вздыхает Минхо, игнорируя предыдущие высказывания. — Вы все такие невыносимо противные, что у меня нет сил. Хёнджин, вот почему ты просто иногда не можешь заткнуться? И как-то повлиять на Чонина с Сынмином, которые у тебя вечно на подпевках… Я поэтому с вами всеми общаться не могу: вы громкие и хаотичные, — запихнуть вас всех в драмкружок было и впрямь отличным решением, шума после этого стало значительно меньше. — Ну спасибо, — фыркает Хван. — Ну не за что, — в той же интонации передразнивает его Ли, безобразно при этом кривя лицо. И все над этим смеются. Минхо не сразу понимает, что происходит. Сначала он сверяется с происходящим по Джисону, щёки которого поднимаются так легко и естественно в знакомой ему много лет улыбке, что кажется, будто они наедине, и только потом он переводит взгляд на остальных. Не в силах скрыть своего умиления Феликс даже краснеет от только что произошедшего, и это вгоняет Ли в стыд, который не сразу, но отпускает, когда на место этому чувству приходит осознание, что все хохочут не над ним, а над ситуацией. Над тем, как легко Хёнджин попал только что под горячую руку из-за всего этого скопившегося напряжения и неаккуратно повисшей в воздухе догадки. Смущённая улыбка рождается из-за этого на лице Ли Минхо, и он тут же отворачивается в профиль, пряча её. — Думаю, — выносит, всё ещё потешаясь, свой вердикт Чонин, — к этой вредности даже можно будет привыкнуть, — и встречает напряжённый взгляд Джисона. — И всё-таки… что там насчёт нашего Ликси? — Да уже ничего, — отмахивается рукой Минхо. — Ну прекрати! — Подбегает к нему Хёнджин, обхватывая под локоть, из-за чего Ли, словно кот, выпутывается из его рук, как от самого неприятного, чего он касался в своей жизни. Он отходит к подоконнику второго окна, открывая его, и смотрит на замершего с улыбкой Феликса. Всё это время не сдвинувшийся со своего места — худой и тихий — такой вдруг знакомый человек, что Минхо невольно улыбается ему сам. Когда-то только переехавший к ним Феликс думал, что не сможет найти себе в корейской школе друзей: его чужеродность была слишком отличительной, однако уже тогда в этом своём отличии он был достаточно красив, чтобы привлекать к себе внимание, пусть он и отрицал это всеми возможными способами. Сейчас же он стоял в центре развернувшегося хаоса, абсолютно спокойно принимая его дары. Среди всех этих людей, среди тех, кого он называл теперь своими друзьями, он был органичен и место это по праву принадлежало ему. Словно подобный свету, к которому тянется всё живое и который не спрятать просто так — его умиротворённый с неподдельной нотой высокомерия вид вызывал трепет. Эти качества были в нём и четыре года назад, только теперь друзья будто усилили в нём их эффект, и без зазрения совести Минхо признавал: Феликсу это очень шло. Быть среди людей. Собирать вокруг себя толпу, находиться у всех на слуху, и неудивительно, почему к нему такому всегда тянулся Бан Чан, почему к нему тянулся он сам — Минхо. И почему тянется к нему сейчас Хан Джисон, которого нельзя осуждать за этот выбор, ведь он очевиден. Ли Минхо усмехается самому себе, опираясь на подоконник спиной, и складывает руки на груди. — Интересно, и почему тот ты, четырёхлетней давности, не мог поверить, что когда-то вокруг тебя будет так много людей? — Он переводит задумчивый взгляд на стену напротив себя, где висел ещё чистый нетронутый ватман для будущей стенгазеты, и совсем внешне расслабляется. — Помню, ты всё спрашивал у меня, где тебе искать друзей, а я отвечал, что тебе не нужно их искать — они сами однажды придут к тебе, как пришёл к тебе я. Переводя дух, Ли замолкает, пока вскоре в его голосе не слышится тоска. — Странное, правда, сложилось у нас с тобой тогда общение. Я ведь был для тебя кем-то вроде проводника в корейский мир, наверное? Феликс кивает. Он слушает Минхо очень внимательно, с дрожью, не желая перебивать — это был первый раз, когда они вообще вспоминали о том, что было между ними когда-то в прошлом. Проводник и первый друг — Ли Минхо его тогда очень выручил: помогал со всем, чем только мог, делая это безвозмездно, из чистого любопытства и от своего большого сердца. Оно у него всегда было именно таким, и Феликсу всегда было известно об этом его глубинном секрете. Поэтому-то он мог понять Джисона, который так боролся за Минхо и за их отношения — и поэтому сам боролся за них вместе с ним, ведь человек, подобный Ли Минхо, того достоин, даже несмотря на все гадости, которые он совершил. — Ты был другом, — уточняет Феликс вслух на всякий случай, — не просто проводником. И моё любимое прозвище мне тоже дал ты. — Какое? Ликси? — Да. Чанбин, кстати, часто меня так называет, — смущённо признаётся он, вызывая своим признанием робкое улюлюканье друзей со спины и мягкое выражение на лице Минхо, которое легко можно было принять за благословение. — Я рад, — отвечает ему Ли спустя несколько секунд с тихой, смиренной искренностью. — Вы действительно хорошая пара. Жаль, что вам так долго пришлось к этому идти, — а затем его лицо преображается: глаза щурятся, очерчивая Феликса, и губы растягиваются в какой-то грустной, виноватой, омрачающей улыбке. — То, что ты пережил за эти полтора года, я не могу представить, как и любой другой. Но поверь, когда Чанбин исчез, я болел вместе с тобой: знал, с каким ужасным секретом он оставил тебя одного. И думаю, первее многих здесь понял, что стал делать Чан, когда Чанбин вернулся. Все замирают с тихим ужасом, когда Минхо произносит последнюю фразу, а плечи Феликса будто сами собой мобилизуются — он по привычке готовится обороняться от одного лишь упоминания о Бан Чане и потому — настораживается, когда Ли с раздражением отталкивается от подоконника и подходит к нему, равняясь и меряя глазами. Сколько-то они молчат, пока друзья сменяют ужас на неверие, каким человеком Минхо умел быть, помимо своей привычной зловредной оболочки, и на лицах всех проходит осознание, как мало они, в сущности, все знали друг о друге. — Но честное слово, Феликс, — цедит Ли Минхо, сдаваясь, — когда я увидел вас с Чанбином на набережной в тот вечер, я подумал, что свихнусь из-за этого. Я был так растерян, что не знал, как поступить. Были дни, когда я думал: «Всё! Сегодня я положу этому конец!» — а бывало, я смотрел на вас с Чанбином и думал: «Неужели вы не можете иначе?» — а потом замечал затравленный взгляд Чана, направленный на вас, и во мне поднималось такое огромное желание утешить его, что я сам себе не верил. Только не надо вот этих глаз, — замечая приподнятые в удивлении брови и округлившиеся веки, комментирует Минхо, тыкая Феликса в лоб, — я говорил, что это тяжело. Я до сих пор не знаю, как стоило поступить в той ситуации. С одной стороны, мне пришлось оказаться в самом эпицентре этого треугольника, а с другой — вы об этом совершенно не знали, даже не догадывались, и что мне оставалось? — Вздыхает он, вымотавшись. — Эта фотография должна была положить всему конец. — Но это не тебе было решать, — каким-то хриплым, не своим, даже будто бы сорванным голосом вступает с ним в спор Феликс, — чему и как класть конец. Это была моя жизнь и мой выбор — быть между ними. — А я тут был при чём? — Ты оказался не в том месте и не в то время, и тебе стоило сделать вид, что ты ничего не заметил. — Но ты мучил себя! — Повышает на него голос Минхо. — Как я мог остаться в стороне? Ты смог бы, окажись ты на моём месте? Ли щурится на него с подозрительностью, но вскоре вздыхает и отступает на шаг, признавая его правоту. Ни один здравомыслящий человек не смог бы остаться в такой ситуации в стороне. — И всё-таки я не очень понимаю, — произносит своё сомнение Чонин, — к чему это всё сегодня было… Зная, на какой огромный риск ты идёшь, зная, какой Чан человек и как он поступал с Феликсом, ты всё равно сделал это, — Джисон поворачивает к нему резко голову, удивляясь, что кто-то сходился с ним во мнении настолько сильно. — На что ты рассчитывал? Закладывая руки в карманы брюк и выпрямляясь в спине, Минхо прямо смотрит на Яна и молчит, измеряя необходимость ответа. А потом всё-таки произносит. — Я знал, что всё обойдётся. Что Джисон вступится за Феликса — на днях мы поругались с ним именно из-за этого. И знал, что Чанбин тоже не даст его в обиду. Вы же видели — Чан даже на уроках не появился после произошедшего. — Ну конечно ты знал, что всё обойдётся, — выходит вперёд Сынмин, — у тебя ведь и не было цели задеть Феликса. Ты сделал это, чтобы навредить Бан Чану. Лицо Ли Минхо сереет, когда он слышит это, и он не берётся ни подтверждать, ни опровергать это утверждение — лишь впирается взглядом в Кима, улавливая уважение к себе со стороны Хван Хёнджина, который и сам давно хотел пойти против президента, не решаясь на это в открытую. Едва заметно он кивает Минхо, признавая за ним его достижение, чем вызывает ответную ухмылку. Разговор исчерпывает сам себя, и больше не находится тем для обсуждения. Стоящий около стола Джисон никак не реагирует на то, что выясняется, сохраняя внешнее достоинство. Его лицо источает самое непонятное выражение, какое Ли только видел на нём, и по нему сложно оценить степень хоть каких-то впечатлений, но даже так — Минхо не сдерживается и всё-таки вглядывается в него, пытаясь разгадать чужие мысли и делая при этом совершенно другие выводы. Наверное, после всего, что здесь выяснилось, они пусть не становятся дальше друг от друга, но ставка необходимости в откровенном разговоре однозначно повышается, и Ли инстинктивно смотрит на стол, скрывающий их сегодняшнюю тайну, отзывающуюся жжением на губах и щеке, как вскоре вспоминает кое-что ещё и двигается прямо к нему, слегка пугая этим Джисона, скрыто наблюдающего за ним. Мягко и бережно Минхо отводит его за плечи в сторону, чтобы взять среди бумаг конверт и замереть с ним в руках на несколько мгновений. Наощупь Ли понимает, что фото, сложенное в нём пополам, было на месте, и смотрит на него, будто решаясь. Никто не торопит его — он сам возвращается к Феликсу твёрдым, уверенным шагом. — Честно, не знаю, что с этим делать, — протягивает Ли Минхо по-прежнему согнутую пополам фотографию в чужую руку, которую предварительно сам поднимает, раскрывая ладонь, — и ты прав: не мне это уже решать. Я случайно нашёл её, когда отбирал снимки с тех спортивных стартов. Считай это извинительным подарком. Чуть комкая её у самого края, Ли поднимает отданную фотографию с затёртой полоской по линии сгиба, хмурясь, и не сразу опознаёт происходящее событие, но когда вспоминает — его губы раскрываются в немом вздохе, и глаза поднимаются на Минхо в каком-то молящем, отказывающемся признавать выражении. Однако тот стоит твёрдо, лишь уголок его губ едва заметно дёргается, и Феликсу становится почти панически страшно отогнуть вторую сторону фото. Друзья обступают их, выглядывая из-за спин в попытке разглядеть запечатлённый момент, как внезапно Минхо обхватывает кисть Ликси, но не в поддержке, а в каком-то холодном, отрезвляющем предостережении: уголок его губ всё ещё дрожит и голос становится непривычно ломким. — Я говорил тебе. К этому невозможно сформировать однозначное отношение. Высокий и надёжный Хёнджин обнимает Феликса, когда он раскрывает фотографию и перед ним предстаёт полная картина: радостно подпрыгивающий он и бегущий к нему Чанбин, а позади — замерший на одном месте среди других соревнующихся Бан Чан, принёсший победу команде и прямо смотрящий на них двоих. На его лице отображена ревность, злость и понимание, что между ними происходит, однако он не пытается их остановить, принимая их связь как есть. В бессилии Феликс отгибает сторону с Чаном, пряча, и перед его глазами предстаёт воспоминание, как Чанбин подхватывает его в тот день объятии, когда подбегает, и как они уходят вдвоём на трибуны, забывая Бан Чана на поле, и невыносимый стыд окутывает его от этого с ног до головы.

] [

Если кто-нибудь увидел бы Бан Чана в это мгновение, то, наверное, не узнал бы. Застывший восковой фигурой в полумраке спортивного зала на полу между лавкой и стеной, он сидел, согнув одну ногу, на которой лежала его распрямлённая рука, и смотрел вниз. Его поникшая голова источала нечто, схожее с растерянностью и исступлением, но напряжённый корпус, который он, казалось, не расслаблял ни на минуту, всё также выдавал собранность, и было в его позе что-то странное, противоречивое и даже пугающее. Опустошённый и одинокий — вокруг него сгущалась атмосфера покинутости, и Чан никак не пытался на это повлиять. Сейчас он не был идеалом. Его распахнутые полы пиджака, снятый галстук, расстёгнутый ворот рубашки явно отражали желание отказаться от своего образа президента хоть на пару минут тишины и просто побыть… собой. Преданным. Оставленным. Униженным. А может быть и тем, кто всё испортил первым. Он знал, что никогда не был хорошим любовником. Ему никогда не удавалось давать Феликсу то, что он от него хотел, и осознание это слишком поздно и тяжело далось. Смысл их отношений изначально был омрачён бедой, и сейчас Чан видел, какую глупую ошибку совершил, когда на самом первом этапе не набрался смелости, чтобы сказать Феликсу, что начал встречаться с ним исключительно из собственного желания, а не потому что тот был обязан собственной жизнью. Ему вообще не хотелось вспоминать об этом — он предпочёл бы навсегда забыть причину, по которой они стали парой, но каждый раз она всплывала будто сама собой, провоцируя скандал за скандалом. Склочный, непокорный, стихийный — Феликс всегда входил в ссору, не подбирая выражений, а Бан Чана это всегда задевало. Они оба никогда не умели справляться с обидой друг на друга, но даже так — Чан старался делать шаг к примирению первым, хотя бы так показывая, что готов переступать через свою гордость ради него. Ли Феликс же на уступки не шёл никогда. Он не знал компромиссов, не знал полумер — и Бан злился, что Чанбину удавалось так легко ладить с ним. Уступчивость Со Чанбина казалась ему слабостью поначалу, которую сам Чан позволить себе не мог, и лишь многим позже стало ясно, что именно в этой уступчивости крылась та самая истинная сила, под влиянием которой даже такой человек, как Феликс Ли, преклонялся без боя. Научи бы кто Бан Чана этому, покажи, каково это — безоговорочно принимать человека таким, какой он есть, стали бы его отношения с Феликсом другими? Он столько раз думал об этом за последние дни, что сейчас, сидя на полу в полумраке спортзала, намеренно избегал этой мысли в своей голове. Разницы не было: будь Чан таким или другим, Ли никогда не полюбил бы его, ведь взор его всегда был устремлён лишь на одного-единственного человека, и сердце его тоже принадлежало только ему. С самого начала это был Со Чанбин. Разлучить их, наверное, было и впрямь слишком жестоко. Но разве мог Бан Чан иначе? Один из тех, за кого он так отчаянно хватался, однажды уже покинул его, и отпусти он ещё и Феликса — с кем остался бы он сам? Жить, зная, что эти двое встречаются друг с другом тайком, было действительно невыносимо, однако невыносимее этого было позволить им делать это в открытую, прямо у него на глазах. И дать им этого он никак не мог. Несносный Со Чанбин — и откуда он только набрался столько наглости, чтобы позариться на того, кто был отдан другому? На того, кто был в отношениях с тем, кого он сам считал своим лучшим другом? Насколько уверенным нужно было в себе быть, чтобы допустить хотя бы идею об этом?.. Как мог Чанбин так поступить с ним?.. И теперь эта фотография на всеобщее обозрение. Подтверждение их с Феликсом тайной связи, ужасная правда, которую Ли всеми силами оберегал все последние годы. Он, видимо, думал, что Чан глуп, чтобы догадаться обо всём самому, поэтому так старательно изображал любящего его парня, прикрывая тем самым свою безукоризненную преданность Чанбину, и это было омерзительно до того, что сначала даже не злило. Наоборот — забавляло, веселило, вызывало интерес: сколько он, от природы импульсивный и дерзкий, сможет так продержаться. Однако шли месяцы, а повода для того, чтобы усомниться в себе, Феликс так и не дал. Его образ парня был настолько чисто выстроен, что после ухода Чанбина Чан даже решил поверить в это. Позволить Ли пережить уход того, кого он любил, и оплакать его вдоволь, быть рядом с ним на этом пути и обратить, наконец, взор на себя. Он думал, что справится с этим, что Феликс сможет отпустить и двинуться дальше, что они начнут с чистого листа и оба сделают вид, что тех тайных полуторагодовалых отношений никогда не было, но иллюзия эта рассеялась в тот самый миг, когда Чанбин вернулся. Чан откидывается головой на стену позади себя и смотрит наверх пустым взглядом. Всего шесть месяцев понадобилось этим двоим, чтобы признать в открытую то, что они прятали от всего мира годами. Как странно было это понимать: лучший друг и парень, те, кого Бан Чан считал своими самыми близкими людьми, семестрами цеплялись друг за друга ночами, болезненно расставаясь на утро, чтобы изобразить при дневном свете друзей, а вечерами — теми тихими, уединёнными вечерами в комнате их общежития, как знать, какими они были? Когда они были одни, когда могли звать друг друга по имени и не бояться быть пойманными, чем они были заняты?.. Когда не нужно было думать о нём — Бан Чане, когда не нужно было думать ни о чём другом, кроме друг друга, как далеко позволяли они себе зайти?.. Грустная усмешка срывается с губ Чана, и он прикрывает свой рот ладонью. По правде, ему не хотелось думать обо всём этом. Он так измучил себя всеми этими вопросами за последние недели, что теперь единственное, чего ему по-настоящему хотелось — оставить самого себя в покое. Однако он не мог. Злость, досада, обида, чувство предательства цепко сжимали его грудь, не давая вдоха, и подталкивали на куда более мрачный вывод. Пока эти двое были счастливы, Чан всегда, каждый день, неосознанно оставался в их тени. Он так боялся её, что даже не заметил, как отношения Чанбина и Феликса переросли в связь, которую невозможно было сломить ни временем, ни силой, ни расставанием, ни разделённостью. И именно она стала для него тем, чего сам он никогда не сможет достичь. Это было несправедливо, пожалуй. Чан был первым, кто заметил Ли, кто привёл его к ним, кто добился его, так почему он выбрал, в итоге, не его? Чего не хватило Бан Чану? Доброты? Терпимости? Способности ужиться с кем угодно? Нет. Наверное, ему не хватило самой любви. И ему хочется рассмеяться из-за этого, но улыбка трещит по швам, оставляя лишь место жалости к самому себе и горькому ощущению поражения. Было бы здорово — излечи его от этих обезоруживающих чувств месть или ярость, но ни то, ни другое не были способны заполнить эту образующуюся пустоту внутри. Ничто, на самом деле, не было на то способно, и от возмущения на безвыходность этой дурацкой ситуации, на то, что этим уединением он не смог помочь себе, Чан ударяет боковой стороной кулака в стену рядом с собой, пытаясь хоть так выместить боль, но действие помогает мало, если помогает вообще, и он поникает вновь. Ему хочется превозмочь себя, пересилить это чувство, насильно себя побудить к действиям, отказаться от этой боли, перестать об этом думать, и когда он уже было опирается на лавку, чтобы встать, — он замирает. В дверях стоял он. Со Чанбин смотрел на него в полной тишине, словно всё остальное не имело никакого значения. Очевидно: он не собирался ловить его в такой момент, но теперь, когда уже обнаружил, не намеревался делать вид, будто ничего не заметил. И Чану так противно от этого, что единственное, на что отзывается сердце — это желание закричать на этого спокойного, невозмутимого человека, но звук повисает в горле, и он оседает на пол вновь. Роняя голову в ладони, он болезненно зарывается пальцами в волосы у лба и совершенно не знает, что говорить. Чанбина хочется прогнать. Послать. Ударить. Обвинить. И вместе с тем — приблизить хоть на миллиметр к тому, с чем Чан был вынужден сейчас столкнуться один на один. Заставить почувствовать весь этот спектр от предательства двух самых близких людей. Сделать изгоем заместо себя. Изгнать из круга видимости. Нет. Просто изгнать. Из своей жизни, из головы, из памяти. Как… как Со посмел явиться к нему сейчас? Невыносимый, ненавистный и чего он только мылит ему собой глаза? Катился бы к чёрту, прихватив с собой Феликса, и дело с концом! Нет — объявился перед ним в какой-то нужде. — Бессовестный, — куда-то себе в грудь цедит Бан Чан, и это слово отскакивает эхом от стен пустого спортзала. — Твою ж мать… И откидывается головой на стену позади себя в очередной раз, натужно выдыхая скопившийся в груди воздух. Чанбин по-прежнему стоял в дверях. Не шевелился, не шёл к нему. Просто стоял и смотрел — не в разрешении, не в просьбе подойти, а в каком-то странном настороженном любопытстве, как при наблюдении за зверем в дикой природе. В его позе читалась собранность: кто-кто, а он был готов к разговору хоть прямо сейчас, — и Чан будто даёт ему дозволение подойти к себе, когда съезжает в его сторону головой, не отслоняя ту от стены, управляя ей словно тряпичной. — Не мешаю, капитан? — Ехидно, зло тянет он. — Кажется, я прямо сейчас нахожусь на твоей территории?.. Усмешка Со получается искренней: он опускает в ней лицо чуть вниз и проходит в зал, закрывая за собой дверь, отрезая тем самым основной источник света. Теперь помещение освещалось лишь за счёт полуподвальных окон и слабого луча из-под двери инвентарной. Света было мало, до того мало, что блеск глаз Чанбина удаётся разобрать лишь в тот миг, когда сам он замирает за центром расчерченной на полу площадки, ближе к Чану. Они держат зрительный контакт, не разрывая его ни на мгновение. Бывшие в прошлом друзья, теперь — соперники, почти враги. У каждого из них были претензии по отношению друг к другу, нечто, ставящее под вопрос их общее прошлое, и озвучить их — значило показать уязвимость. А они и без того были сейчас особенно уязвимы. Однако Со Чанбин ведёт себя уверенно. Его руки, спрятанные в глубоких карманах шорт, не выдают тремора, и сам он стоит непоколебимо. Внешне. Любой другой, по крайней мере, именно так бы и решил, но не Бан Чан, читающий его как раскрытую книгу. Он возвращает голову к своему изначальному положению, всё также волоча её по стене, и натянуто улыбается. — Вот же гад… Наверное, им действительно было о чём поговорить. Однако Чан того совершенно не хотел. И его разбитый, поникший вид отлично о том сигнализировал. Сложно было не заметить, в каком состоянии он сейчас пребывал, но Со Чанбин упрям: он возвышается в поле его зрения намеренной горой, никуда не собираясь уходить, а вскоре, как выясняется, и молчать. — Какое жалкое зрелище, — пренебрежительно выдаёт он, имея в виду, конечно, Бан Чана. — Я думал, справиться с тобой будет куда сложнее, но ты оказался тем ещё слабаком. Чан вскидывает на него взгляд снизу-верх со смешком, и в этой реакции — всё. Пренебрежение, обида, вызов, сила, признание собственной беспомощности, унижение и — участие в этом разговоре. Он не скрывал ничего из того, что испытывал прямо сейчас. В том не было смысла. Всё и так было ясно без слов. — Тебе-то откуда знать, кем я оказался? Ты ведь и не пробовал никогда справиться со мной по-настоящему, — Бан поддевает носом воздух, указывая на спортивную форму Чанбина, — даже когда вернулся из прошлой школы и нацепил на себя эти шмотки. Так что же изменилось теперь? Куда подевалась твоя природная трусость? Чанбин усмехается. — Знаешь, я бы и рад, но не хочу перебрасываться с тобой вот этими издёвками. Поэтому давай начистоту: та природная трусость, о которой ты говоришь, была во мне лишь по одной причине — я боялся потерять вас обоих. Бан Чан намеренно стукается затылком о поверхность позади себя, когда слышит это, и переводит взгляд вперёд, замолкая. Перед его глазами встаёт пустота, и он сколько-то собирает мысли, прежде чем находится что сказать. — Я тоже всегда боялся потерять вас обоих. И тем не менее ты уже однажды бросил нас, исчезнув без предупреждения. С тех пор ты для меня мёртв, — он возвращает свой взгляд на по-прежнему непоколебимого Со. — Сейчас ты что от меня хочешь? — Правды. — Какой? На долю мгновения — неуловимого, почти незаметного, на лице Чанбина пробегает сомнение. Он переступает с ноги на ногу, но остаётся на своём месте, лишь плотнее укладывая в карманы руки. Разговор всё-таки складывался. Худо-бедно, еле-еле, но получался — быть может, они даже смогут сегодня всё решить, если Чана вдруг не перемкнёт. Если Со Чанбин решится пойти до конца. Он сглатывает вязкую слюну и спрашивает так давно крутящийся на его языке вопрос. — Ради чего была вся эта твоя жестокость? Сначала на лице Бан Чана поднимаются брови. За ними — крылья носа и верхняя губа, оголяющая ряд ровных зубов, сквозь который прорывается едва сдерживаемый истерический смешок. Он проходится раскатом по пустому залу, отзываясь в груди Чанбина неприятной дрожью. — Неужели ты ждал, что я встречу тебя с распростёртыми объятиями? — Не веря в чужую наивность, говорит Чан. — Стану заигрывать с тобой в попытках выяснить, куда ты бесследно исчез на год? — Он понижает голос, произнося слова будто из самых лёгких. — Подпущу к тебе его? После всего, чтобы было между вами в прошлом? Чанбин содрогается, но не отступает. — Нет, на такое я даже и надеяться не смел. Но я думал, мы с тобой выясним всё, как подобает, решим, как быть. Мы ведь всегда умели находить компромисс. — И на какой такой компромисс ты, интересно, рассчитывал? Нет, не так, — Бан приподнимает ладонь, будто останавливая поток слов. — На какую такую мою милость ты рассчитывал, Чанбин? И вот тут — Со не хватает решимости. В нём не находится столько наглости, сколько было у Феликса от природы, и в нём не возникает того напора, которым славился Бан Чан, чтобы назвать вещи своими именами. На какую такую милость он рассчитывал? Очевидно: он рассчитывал, что Чан уступит ему Феликса без вопросов. Но озвучить этого вслух он не смог ни тогда, ни теперь. — Язык прикусил? — В надменном спокойствии подначивает его Бан Чан, наконец поднимаясь и отряхивая брюки. — Хочешь знать, к чему была моя жестокость, но при этом свою же не можешь озвучить вслух. И кто из нас после этого жесток? Он делает к нему пару шагов, оставаясь по-прежнему на достаточном расстоянии, и продолжает говорить с усмешкой. — Я хотя бы не скрываю, что намеренно игнорировал тебя, потому что ненавидел. А ты мне, глядя в глаза, что можешь сказать? Неравный разговор получается какой-то… — Хочешь моей откровенности? — Озлобившись, мгновенно цедит Чанбин, подцепляясь. — Ладно. Со мной всё понятно: ты был жесток, потому что не мог простить, что я посмел увести твоего парня тайком. Но что насчёт него? С ним-то ты так за что? Опасным выступом вперёд Чан обозначает, что у него нет намерения позволять так открыто рассуждать о том, что должно оставаться скрытым. И Со быстро считывает это, победно ухмыляясь. — И ты мне станешь после этого говорить что-то о жестокости, которую сам не можешь озвучить вслух? — Его лицо преображается, и зубы из улыбки превращаются в оскал, с которым он преодолевает оставшееся расстояние между ними, и его тихий голос, граничащий с шёпотом, но не становящийся им, почти шипит. — Ты бил его. Как ты мог? — А вы обманывали меня, — тоном в тон, — как вы могли? Тяжело дыша, они замирают друг против друга, ни на что не решаясь. Былое желание Чана не вступать в этот разговор рассеивается, словно его и не было никогда, и он чувствует, каким весом наливаются руки Чанбина, которые он уже не держал в своих карманах. Со готовился к тому, чтобы схватить его, но что-то удерживало его от этого, и Чан не находит этому очевидной причины. Сколько-то они продолжают находиться в своих позах, готовясь к бою, пока с губ Бан Чана не срывается признание, вдребезги разбивающее его привычный образ хладнокровия. — Хочешь услышать правду? Так вот она — я ненавижу себя, — жутким, утробным шёпотом проговаривает он, — и ненавижу тебя. Но больше всё-таки себя. За то, кем я стал для Феликса за последние полгода. Нужно дышать. Но дышать не получается у обоих. Они на запретной тропе, там, где не ступали ни разу до этого — откровение получается каким угодно, но не лживым, и Со в попытке перехватить его размыкает губы, но Чан его опережает, продолжая говорить. — Однако даже так — до самого последнего дня я всё равно старался ради нас с ним. И кому, как не мне, знать, на что я пошёл ради этого? — На его лице отражается гримаса отвращения. — Я привёл его в собственный дом, открылся перед родителями и всей школой, не побоялся осуждений, сплетен и тычков. Защищал его от осуждения, был рядом, когда это казалось невозможным, успокаивал, когда ты исчез. Ну а чем можешь похвастаться ты? Что сделал ради ваших отношений ты? Чанбин замирает весь, лишь только грудь его вздымается редким, глубоким вдохом, и его глаза медленно, однократно перескакивают с одной брови Бан Чана на другую, пока не сосредотачиваются на зрачках. Он отвечает, не раздумывая. — Потерял и предал своего лучшего друга. Эта фраза разрезает пространство между ними, словно молния, и на лице Чана отражается нечто, похожее на болезненное признание этой заслуги, неверие и ненависть. Он сглатывает, отшатываясь, и небрежно подтягивает на своих предплечьях рукава рубашки, но не для драки, а чтобы хоть так сбросить с себя окутавшее его напряжение. — Раз знаешь, что предал меня, должен понимать, что я тебя никогда за это не прощу? — Нет, вот этого я как раз и не понимаю, — нагоняя расстояние, приближается к нему Чанбин, — потому что предполагаю, что ты, как и я, до сих пор считаешь меня своим… — Не смей, — отсвёркивает глазами в муке Бан Чан. — Другом. Тонкой, хрупкой нитью пролегает между ними молчание после этих слов, и Чан чувствует себя потерянным ребёнком, попавшим в западню. Ему хочется отступить, и он пятится назад, впервые в жизни тая в себе желание спрятаться, чтобы не соприкасаться со всем этим. Однако куда деться ему, когда Со наступает на него, сокращая расстояние, смиряя взглядом, в котором читается стойкость ко всему, что может сейчас Бан Чан выдать? Как только половиц, отделяющих его от стены, совсем не остаётся, и Чанбин замирает перед ним, нахально улыбаясь, Чан самому себе не верит, когда вскидывает взгляд на дверь в надежде, что кто-нибудь их сейчас обнаружит и ему выпадет возможность уйти от этого разговора. Но вдруг неясно где раздобывший дерзость Со Чанбин склоняет голову набок, делая это весьма провокационно, чем привлекает к себе всё его внимание. — Сбежишь — лишь подтвердишь мою догадку. У Чана дрожат руки. Он не может говорить. Не сейчас. Не после того, как Со разыскал его, находившегося в таком разбитом состоянии, и не после того, как он осмелился вслух назвать его своим другом. Его брови хмурятся, скрывая истинное выражение болезненности на лице, и непонятно как, но Чан всё-таки находит в себе силы оттолкнуть приблизившегося к себе Чанбина. Тот спокойно отходит от него, останавливаясь в двух шагах с подчёркнутым любопытством, и вновь закладывает руки в карманы шорт. В нём выражено слишком много самоуверенности, которая едва граничит со здравым смыслом, но за ней — где-то в глубине его глаз — скрывается то, что ему неподвластно: надежда, упрямство и желание подчинить своей воле. Этому слишком сложно противостоять, и будь на месте Бан Чана Феликс — наверное, сдался бы, но он — другой. И потому — находит в себе способность дать отпор. — Друзья не воруют возлюбленных у своих друзей, — выдавливает он из себя, и голос его звучит так тихо, что режет сильнее любого крика. — Какое слово подобрал! — Восклицает Чанбин неожиданно даже для самого себя. — «Воруют»… Я, что, вор, по-твоему? Однако Бан Чан не поддерживает его в этом настроении, и черты его лица становятся намного острее, чем были до этого. — А ты сам подумай: кто есть вор? Вор — это тот, кто забирает то, что ему не принадлежит, делая это тайком. Чем вы отличны? — Мы, Бан Чан, — уже совсем наглея, хвастает Чанбин, — отличны тем, что я всего-то вернул себе того, кто по праву принадлежал мне. — Мерзавец! — Закусывая губу, бросается на него Чан, хватая крепко за футболку. Но Со Чанбин не реагирует. Его руки всё ещё в карманах, и он даже чуть привстаёт на носки, подыгрывая; намеренно создаёт видимость, будто Бан Чан и впрямь смог приподнять его над землёй. — Ударишь меня? Ну неужели. Я уж было подумал, ты можешь руку поднимать только на того, кто не может дать тебе отпор. Кулаком Бан Чан уже обозначает своё намерение, удерживая его над своей головой, однако всё равно не решается его опустить. Не может. Он сам не знает, почему не может. И тогда происходит то, что невозможно предусмотреть. С какой-то необъяснимой скоростью и непредсказуемостью Чанбин перехватывает руку Чана, которой он удерживал его, и бьёт первым. Резко, быстро, со свистом. Бан Чан отшатывается, прикладывая пальцы к разбитому уголку рта, и смотрит боковым зрением, не веря. Это был уже второй раз, когда Чанбин ударил его за последний месяц, и третий, когда замахнулся. — Попробуем ещё разок? — Подначивает его Со, мгновенно вцепляясь в рубашку, не давая шанса для того, чтобы прийти в себя. — Как друга я тебя давно простил, но за Феликса… за него я тебя не прощу. И замахивается вновь. Уже увереннее, сильнее, не собираясь щадить. Однако Чан уворачивается, перехватывая его руку, и отталкивает от себя уже силой. — Совсем с ума сошёл? — Сердится он. — Я же сказал: я вернул себе того, кто изначально был моим. Не нравится? Ударь меня! Уже агрясь, Бан Чан хватается двумя руками за футболку Чанбина, встряхивая его, что есть силы. — Замолчишь ты или нет? — Поднимает на него голос он. — А когда вернул, знаешь, что я узнал? — Тоном выше вопрошает у него Со, тоже натягивая на свои кулаки одежду Чана. — Что какой-то ублюдок посмел его неоднократно… — Он захватывает дыхание сквозь зубы. — Господи… И отталкивает от себя Бана, от чего тот ударяется спиной об стену, неудачно с той соприкасаясь. Чанбин подходит к нему широким уверенным шагом, замахиваясь вновь, и Чан инстинктивно щурится на мгновение, чуть вжимая голову в шею, норовя увернуться от удара, но пересиливает себя и встречается своим взглядом со злыми, красными от проступивших на них слёз глазами Со Чанбина. — Я узнал, что тем ублюдком, кто бил его, был мой лучший друг. Что это был ты. Его подбородок дрожит, и он дёргает им из стороны в сторону, как в тике, всё ещё держа занесённый кулак над собой. Он готовился ударить Чана снова, но пелена перед глазами застилает ему обзор, и приходится в каком-то отчаянном жесте схватиться за чужую шею, чтобы точно не промахнуться, однако силы покидают его, и кулак так и не находит своего повторного применения. Чанбин делает шаг назад. И со вскриком топает ногой в разъярённом, яростном жесте. — Твою мать! Он обхватывает свою голову, вскидывая локти кверху, и встаёт к Чану в пол оборота, ни на что не решаясь. Бан Чан не дышит. В прямом смысле. Он так и застывает около стены, наблюдая за Чанбином, будто только сейчас осознавая весь масштаб сотворённого. Любовь, которая не принадлежала ему с самого начала, вот, какое выражение она в том числе имела. Выражение боли и ужаса, которые испытываешь за того, кого любишь. — Как ты мог, Бан Чан? — Успокаиваясь и беря себя, наконец, в руки, повторяется Со. — Как ты мог, чёрт возьми? Как он мог?.. Действительно, как он мог? Стыд и ужас окутывают Чана с ног до головы, и перед глазами предстаёт лицо Феликса в тот день, когда они поругались в комнате его с Хёнджином общежития. Когда он сидел на полу и беззвучно ронял свои слёзы, стирая их со щёк жёстким рукавом пиджака, оставляя на коже красные следы. А потом — вспоминает самый первый раз и задыхается. — Я… я не знаю, — глотая страх от разоблачения и окончательно признавая за собой поражение, рассеянно бормочет Бан Чан. — В первый раз я был не в себе, — и мотает лицом из стороны в сторону в какой-то тревоге, — он всё говорил о тебе, говорил без остановки, просил, умолял… Я сам тогда испугался. Я просто… я не мог позволить ему уйти. Отрешённый Чанбин смотрит на него с повисшими вдоль туловища руками, то открывая, то закрывая рот, и не может ничего сказать. Он не знает, что сказать. Ему очень больно. Слишком больно, чтобы что-то говорить. И Чан, считывающий это, замирает. Но не от страха за себя. От иного. Это чувство пронизывает его, толкаясь в самую грудь, и сковывает всё тело. Вот оно. Он отделяется от стены, у которой был до этого всё равно что тенью, и всматривается в суровое лицо Со Чанбина, не смея разозлить его ещё больше, и поджимает в зависти губы. Любовь. Как много в этом исчезнувшем и вновь появившемся человеке её? — Теперь, когда ты всё знаешь, — вымотавшись от всех этих бесконечных эмоций, еле проговаривает Чан, — чего ты ещё от меня хочешь? — Чтобы ты попросил прощения. — Поверь мне, — заверяет Чан его, заметно собравшись, — я заслуженно приму любое наказание, какое Феликс подготовит для меня. — Это не то, — твёрдо обрывает его Чанбин. — Хорошо, — с усталостью уступает ему Бан. — Но мне нужно время. Подозрительные глаза Со сужаются, когда Чан подходит к нему, возвышаясь, но вскоре принимают своё привычное, хоть по-прежнему и чуть удивлённое выражение, когда впервые за всё время замечают, как Чан растягивается сквозь своё заметное утомление в мягкой, ободрительной улыбке. — Вижу, ты всё-таки сохранил в себе этого справедливого человека, — проговаривает он вдруг. — Я рад. Оно к лучшему. Хотя думаю, просто по факту справедливости я мог получить от тебя сегодня куда больше. — Мне добавить? — С какой-то хохмой приободряется Чанбин, занося кулак, но больше в шутку, конечно. — Не стоит, — примирительно приподнимает ладони Чан. Вдвоём они опускают свои руки и сколько-то стоят, глядя друг на друга. Их силуэты едва освещаются, и странно знать, что когда-то они и впрямь были очень близкими друзьями… Глядя на них сегодняшних, это больше похоже на легенду, сказание, передающееся из класса в класс, но сегодняшний разговор если не подтверждает её, то точно не опровергает, и мысль эта застилает Чанбина теплом. Он разрезает повисшую между ними тишину важным для себя вопросом, ставя им последнюю на данный момент точку. — Ты жалеешь? Что всё так вышло? — Что именно? — Ну… всё это, — с особой интонацией подчёркивает Чанбин, устремляя на мгновение взгляд в пол. — Это сложный вопрос, — даёт себе время на размышления Чан. — И да, и нет. А ты? — Не знаю. Я много думал об этом и так и не нашёл для себя верного ответа. Порой я сильно жалею. Порой — совсем не жалею. Знаю одно: если ситуация повторилась бы вновь, вряд ли я смог бы принять в ней другое решение. Бан Чан понимающе кивает несколько раз, даже не пытаясь скрыть понимания в закладываемый ответ, и подходит к лавке, поднимая с неё свой галстук, чуть комкая его у узла. Вот и всё. Они оба так боялись этого разговора, он сам так избегал его, хотя на деле он вышел более, чем сносным, и его лёгкие заполняются неожиданной тоской по прошлому, где их отношения были… проще. Понятнее. Не такими, какими они были теперь. Но он отгоняет от себя эти мысли и выпрямляется, накидывая галстук на воротник рубашки. Сейчас ему предстояло вернуться в свой привычный вышколенный образ президента студенческого совета — отрешённого от происходящего вокруг, безупречно выполняющего свои обязанности, следящего за своей успеваемостью и выслушивающего недовольного сегодняшним поступком Ли Минхо директора. И Чанбин это, кажется, понимает, отступая. Говорить им и впрямь больше не было смысла. Они не были к тому готовы. Рана слишком свежа. Но когда она зарубцуется, когда всё поуляжется и когда шум сплетен спадёт, а они перейдут в следующий класс и станут готовиться к выпускным экзаменам, Со Чанбин обещает себе, что поговорит с Чаном вновь. Уже не как с человеком, причинившим ему и Феликсу боль, и не как тот, кто причинил такую же боль, а как друг со своим другом. Бан Чан вздыхает. Он бы тоже этого очень хотел.