Исцели меня

Суббота. Столовая. 12:00 Чуя почти не виноват в том, что Акутагава поперхнулся противным обеденным столовским чаем, и уже с минуту на них пялится вся столовая. В том числе и Дазай, что совершенно не кстати. Он так и вообще теперь на него странно косится, после того как рыжий выгородил его перед Фёдором.   — Ты — что?! — повысил голос черноволосый, продолжая покашливать.   Он только что узнал о грандиозных планах Чуи по соблазнению их терапевта, и, кажется, совсем не в восторге.   — А у тебя есть ещё варианты? — сердито скрестив руки, шикнул он Рюноскэ, когда за столом все загремели посудой, вернувшись к своим разговорам, а Осаму продолжил лениво болтать с Мияко. — Я не услышал ни одного потенциально выигрышного.   — Ну если тебе не подходит обычное "спиздить" и ты просто хочешь его, не надо меня впутывать в разработку плана по попаданию в постель Дазай-сана, — проворчал черноволосый, вяло тыкая вилкой в гречку.   Рыжий оскорблён, кончики его ушей горят. Особенно, когда Дазай случайно ловит его смущенно-озлобленный взгляд и даже не подозревая контекста их обсуждений, загадочно усмехается, тут же отворачиваясь. Но Чуя принимает удар, потому что видит, Акутагава...ну, он просто не понимает!   — Именно это я и собираюсь сделать, — догоняет он Рю, когда они строем выходят из столовой и направляются к камерам, — Но чтобы я не попался в первую же минуту после кражи, я должен максимально ослабить его бдительность. Второй попытки у меня уже не будет, понимаешь?   Рюноскэ, кажется, задумался, опуская взгляд на железные прутья камеры, к которой они подходили. Сора открыла их дверь и парни, оглядываясь, зашли внутрь, рассаживаясь по своим кроватям. Не договариваясь, они сделали вид, что заняты своими делами, но как только каблуки медсестры зацокали по лестнице, обернулись друг к другу.   Чуя улыбнулся и Акутагава устало поднял вверх глаза.   — Отчасти ты прав, — рассудительно протянул он, — На моей памяти в клинике не было случаев с подменой препарата и я не знаю, какое за этим последует наказание. Но это могут запросто приравнять к побегу и тебя запрут в одиночке. Так что тебе нужно сделать всё как можно более чисто.   Когда Чуя говорил, что у него не будет второй попытки, он имел ввиду, что вторгнуться в доверие Дазая ещё раз не получится. И мало того, что он обрушит на себя весь его гнев. Либо карточка перекочует куда-нибудь подальше из кармана терапевта, либо Накахара будет ходить в реальной смирительной рубашке с завязанными на три узла руками.   Но все может быть еще круче, чем в австралийских триллерах, и он действительно не выберется. Если он правильно себе представляет эту одиночку.   — Позавчера ты говорил, что долго пробыл в одиночке. Ты сейчас про неё?   Акутагава слабо кивнул, уходя мыслями куда-то далеко.   — Расскажи, что там происходит? — он впервые видел, как на лице парня отразились смешанные эмоции. И кончики собственных пальцев стали нагреваться.   — Я...не помню, — растерянно признался нахмурившийся Рюноскэ, будто только сейчас размышляя о том, что произошло, — Большая часть как в тумане. Я помню, что...больно. Ломит тело. И мое единственное предположение — дозу увеличивают. Ты вроде бы спишь, но даже тогда чувствуешь, как органы изнутри режет. И так тридцать дней.   Чуя осознал себя сжимающим матрас до побеления костяшек. Выражение "садистка-Коё" стремительно приобретало его подлинный смысл. И рыжий не знает, куда можно пасть ещё ниже.   Но вместе с этим...ему до ужаса интересно.   И, может это странно, но чувство вины немного грызёт его изнутри. Ведь большинство подростков здесь не имеют ни родителей, ни родственников, ни даже опекунов. У них никого нет, кто мог бы забрать их отсюда, в чистый и светлый дом. А Накахара будто принадлежит к некой элите. И он видит, как на него смотрят. Примерно так же, как на богато убранный стол Коё.   И когда он выйдет отсюда, он просто обязан что-то с этим сделать.   — Боже...мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — всё, что смог выдавить из себя Накахара, на что черноволосый только хмыкнул.   — Не забывай, что у тебя это получится, в случае, если Дазай и правда...гей, — перешёл на шепот Акутагава, озираясь на коридор.   — Я уверен, — резко подаётся вперёд рыжий, хлопая себя по коленям, — Утром, в библиотеке. Ты видел, как взаимодействуют Фёдор и Дазай? Разве так общаются коллеги? И я понимаю, что первый старше, но он называет его Достоевский-сан... А самого Осаму уважительно кличут только охранники и больше никто из терапевтов, понимаешь?.. К тому же, я видел его дневник и, возможно, Дазай здесь уже около четырёх лет, а ты всего два...   Рюноскэ склонил голову в бок, задумчиво хмурясь. А затем он еще раз обернулся на решетчатую дверь.   — Я не знаю, на счёт их отношений, однако... Коё говорит, что Дазай пережил автокатастрофу и вынужден скрывать шрамы бинтами. Но когда я только попал сюда, по клинике ходил слух, что на самом деле, тогда он резался. Угадай, в чьём кабинете.   Глаза Чуи мгновенно округляются.   — Фёдора? Серьёзно? — мысли рыжего мешаются в кучу. Его охватывает дурнота, когда он представляет те лезвия из дневника и окровавленного Дазая, пусто смотрящего в стену кабинета Достоевского.   Рюноскэ отмахнулся. Несмотря на отрицание, было видно, что тот заметно оживился в ходе их маленького расследования. Это не могло не радовать.   — Но я не поверил, да и сейчас не особо верю. Какой смысл Озаки препятствовать своему же делу и ставить в терапевты человека, который "болен"? Да, у него бинты. Говорят, он тогда порезал запястья и...   — И грудь. Правую, — перебил его Чуя. — Два мелких шрама и посередине широкий.   Рыжий впал в транс, устремляя взгляд в одну точку. Ему не давала покоя та фраза из дневника Дазая.   "Я ненавижу боль. И я закончу без неё..."   И тогда Чуе стало интересно, что скрывается за бинтами терапевта. Будет ли человек, ненавидящий боль и желающий свести счеты с жизнью безболезненно, добровольно резать себя?   Вцепившись вчера в медкабинете в повязку, скрепляющую остальные, ему удалось порвать её. И пока Дазай бегло осматривал ящики с лекарствами, рыжий с ужасом пялился на многочисленные мелкие и еще один большой, рассекающий правую грудь, шрамы. Уже побелевшие, от давности нанесения.   Акутагава застыл в замешательстве.   — Откуда ты...   — Видел, — невесело усмехается рыжий, — Почти касался.    Если верить слухам, два года назад Дазай вскрывался в кабинете Фёдора. Чуя сомневается, что он просто перепутал комнаты и зашёл не в свою. Начнем с того, а как он вообще в ней оказался? Приносил отчёт? И почему Осаму должен отчитываться перед коллегой, а не перед Коё?   Кажется, ответить на этот вопрос могут лишь два человека. У Чуи слишком мало информации и он просто не может предположить, что может быть между этими двумя.   Получается, Коё взяла в терапевты Дазая, бывшего пациента, которого зачем-то покрывает перед клиникой, прикрывая его суицидальные попытки якобы трагичным прошлым. Психически нездоровый человек проводит терапии.     В голове один вопрос. Чего добивается эта женщина?   И почему-то, вспоминая благосклонную улыбку и лживые рубиновые глаза, Накахара не сомневается, что преследуя цели клиники, она преследует и собственные. И, конечно, о последних её начальство не знает. Если, конечно, оно есть. На что Чуя молится, по её псалтырю в руках, последние три дня.   — Коё — глава клиники или есть кто-то выше? — решил проверить свои догадки рыжий.   — Она главврач. А директор Hopeful Healthy — Мори-сан. Он приезжает пару раз в год, посмотреть, как идут дела у клиники, — черноволосый пришел в себя, привычно меняя тон на отстранённый.   — Мори-сан, значит, — загробным голосом отвечает рыжий.

 

***

Ночь. Открытый лофт и бесконечная вспышка камер, мужчины в роскошных костюмах и вытянутые фужеры с шампанским. Он вспоминает последний банкет отца — обзорную встречу с крупными рекламодателями — и вспоминает мужчину, что пришёл со своей восьмилетней голубоглазой дочуркой.   Это прилипчивое чудо едва отпустило Огая на сцену. И по виду избалованная всем, что только есть на свете Элис, не повелась бы на какое-то жалкое мороженое.   В тот печальный момент, когда Чуя списывался с Наоми насчёт клуба и уже планировал вызывать такси, он был замечен Кэнскэ, предложившим сына в качестве няньки. К тихому восторгу Мори и громкому мысленному "да блять, только не это" Накахары, голубоглазая сползла с рук мужчины. Она даже не посмотрела в глаза Чуе — рассчетливо улыбнулась его рыжему хвостику на плече.   И в следующие полчаса рыжий засыпал под презентацию Мори. Окончательно уснуть ему не давало заплетение косичек от Элис. И хотя на самом деле это ощущалось как издевательское выдергивание волос с его головы, сейчас он благодарен девочке.   Теперь Чуя прекрасно понимает, по каким связям сюда попал.   Тем не менее, он не помнит, чтобы мужчина презентовал конкретно это место. Насколько Чуя понял, Мори владеет целой сетью клиник, каждая из которых разных специализаций. Может ли он, учитывая нечастые визиты, не знать, какое на самом деле лечение осуществляется в одной из них?   Огай производил впечатление обычного, зацикленного на доходах, мужчины. Ещё бы...в своих презентациях он с особенным энтузиазмом рассказывал о двух вещах: количество его успешных бизнес-проектов и то, как он пришёл к их заключению. В общем, обычный предприниматель, удовлетворяющий себя все большим и большим показателем депозитного счета в банке. И не удивительно, что они с Кэнскэ спелись.   Но, с другой стороны, если Коё, будучи в частной клинике, так яростно нужна подпись?..   И у Чуи вырисовывается некоторая предположительная модель.   Огай отстранён от внутренних дел клиники. Ему важны результаты в виде крупных сделок, с чем блестяще справляется Коё, насилием вынуждающая детей подписать согласие и обещающая их родителям чудесное исцеление. Мори не слишком заботится о пристальном контроле и ему хватает бумаг о согласии с личной подписью пациента и, затем, об "успешном" заключении.   И Чуе хочется верить, что дела обстоят хотя бы так. Потому что если на уровне закона закрыть клинику не получится, есть вариант воздействовать на самого мужчину. В конце концов, у него дочь... Неужели он приезжает пару раз в год, смотрит на этих бедных, еле передвигающихся подростков, на их ужасающую безжизненность в лице, на то, как их шеи прилюдно сводит от электрошокера, а затем приходит вечером домой, несёт на кухню тортик и, улыбаясь, спрашивает как дела у Элис в школе?   Рюноске лег на спину, рассеяно смотря в потолок.   — В какое время можно застать Мори здесь? — спросил рыжий, складывая руки на тумбочке, и положив на них голову.   — Его визиты большая редкость. Но он каждый год приезжает в начале марта, в день открытия клиники. Тогда Коё устраивает праздник, — Акутагава хмыкнул, — Или, как мы называем это, цирк.   А вот это уже что-то интересненькое...   — Цирк? Что ты имеешь ввиду? — оживлённо вытянулся на руках Чуя.   — Сам увидишь, если доживешь, — устало проворчал он, зевая и отворачиваясь от рыжего к стене. — И да, только не мешай мне спать, снова пытаясь открыть эту чертову дверь.   Вот же облом.   — Эй, ты должен помогать мне. Я вообще-то собираюсь подменить тебе таблетки, если ты не забыл, — надулся рыжий, поджимая губы.   — Моя задача лишь в том, чтобы собирать пакетики, если ты не забыл, — лениво передразнил его Рю и уснул.   И чем бы ни оказался этот цирк, он может сыграть Чуе на руку в будущем.

***

  У Дазая два законных выходных. И он теряет все надежды на то, что первый закончится спокойно, когда производит вечерний обход после ужина на третьем этаже и слышит тихий металлический скрежет в замке одной из камер.   Осаму без лишних слов понимает, кто эта мелкая заноза в заднице. Вздыхает, складывая руки в карманы, и нарочито медленно подходит к самой дальней решетке.   Скрежет вдруг затих, а к железным прутьям прильнул затылок рыжего. Чуя ловил тусклое коридорное освещение невидимкой, видимо, пытаясь согнуть её под замок.   Он усмехается, разглядывая распластавшегося на полу Накахару, внимательно перебирающего в руках аксессуар. И не смотря на всю неприязнь, Дазаю становится интересно. По его расчётам и раздевалочным наблюдениям, это рыжее избалованное недоразумение должно было сдаться ещё на первой групповой консультации.   Он предполагал, что шантаж, ошейник и давление большинства заставят его максимум скулить сквозь сжатые зубы, не более. Но у этого паршивца будто рот развязан. Он первый в списке тех, кто откровенно напрашивается на одиночку, что одновременно прекрасно, но и...   Отвратительно. Если Чуя попадёт туда, его придётся ждать дополнительный месяц, лечение затянется, а Коё определённо заставит Дазая в этот период поливать её хризантемы.   Пора бы провести хорошую воспитательную беседу с негодником.   Осаму наклоняется к рыжим волосам, ловко вытаскивая вторую невидимку, запримеченную ранее.   Чуя дёргается, моментально проверяя пряди над ухом и, ничего не обнаруживая, поворачивается. Уже стиснувший зубы и покрасневший от злости.   Прелесть.   — Отдай мне её! — крикнул Чуя, просунув руку через прутья.   Непонятно для чего рискуя нарваться на персонал клиники, Дазай легко отпрыгнул назад, продолжая рассматривать вещицу.   Она отличалась от той прямой невидимки, что была в руках рыжего и имела форму скрипки. На её завитке сверкал голубой камень, точно под цвет глаз Чуи. Элегантная, завораживающая, крайне редкая модель, учитывая материал и тончайшую гравировку на внутренней стороне.     Оценивая заоблачное состояние данного украшения, шатен прицокнул.   — Чистое золото. Драгоценный камень. А папочка не будет злиться, что ты с ними играешься? — с издевкой спросил он, взял невидимку за краешек и начал раскручивать.   Глаза Чуи расширились в ужасе, пока Дазай раскачиванием намекал, что она вот-вот упадет. Он посмотрел на шатена мёртво и как-то...отчаянно?   Что, неужели эта мелочь для него такая особенная?   — Придурок! Отдай мне её, это подарок! — отчаяние сменилось яростью и он зарычал на Дазая, руками сотрясая железные прутья камеры.   Вот оно что. Подарок. Только видимо от другого папочки. И, надо признать, вкус у этого человека отменный.   Это он записался к Чуе на среду? Какой-то Куникида Доппо. Обзвонил регистратора раза три, чтобы убедится в том, что его верно записали. Он либо формалист, либо идиот. На четвертый раз Дазай клянется, он спустится в холл и лично пошлет его.   А вообще, ничего личного. Просто окна Дазая расположены над окнами регистратуры, и слышать "Не волнуйтесь, вы скоро с ним встретитесь, Куникида-сан" ужасно раздражает.   Далеко в стороне лестницы послышались разговоры. Дазай глянул на время — желательно уже идти к себе, чтобы не вызвать вопросов. А своими криками рыжий только привлечёт внимание, ещё сболтнёт чего лишнего Коё.   — Мне она и даром не нужна, забирай свою безделушку, — безразлично протянул он невидимку через прутья, — У твоего парня ужасный вкус.   Накахара готов был взорваться. Его кулак едва разжался, чтобы взять украшение и аккуратно спрятать его под прядями волос над ухом. Дазай усмехнулся. Конечно, что там у подростков на уме. Он почти говорил: "Это любовь до гроба, я буду хранить её всю жизнь!.."   Чуя будто бы боролся внутри себя с чем-то, но в итоге выдавил замогильное:   — Ненавижу тебя.   Осаму буднично спрятал руки в карманах, делая шаг к камере.   — Вот и славно. А то я уж было подумал, ты хочешь подружиться, Чиби, — наигранно-мило улыбнулся шатен, имея ввиду тот случай с шокером.   Будто что-то резко вспоминая, Чуя приоткрыл рот. Он нахмурил брови, затем расслабил, практически полностью успокаиваясь и выдыхая. Осаму, склонив голову, наблюдал за всей палитрой эмоций Накахары и мысленно запечатлевал каждую в книгу "то, что я терпеть не могу..."   Чуя, будто чему-то сдавшись, спустился по холодной стене, прислоняясь к ней. Вид у рыжего был примерно как у его соседа. Будто в один момент на плечи свалилась глубокая, вечная тоска.   Дазай заключил, что в голубых глазах она смотрелась хуже, чем злость или ярость.   — Это от матери. Она подарила мне её на шестнадцатилетие. — запоздало протянул он, подтягивая сползающий носок к голени. Дазай внимательно наблюдал за тем, как белоснежная ткань распрямляется по коже, — "Если бы скрипка могла заговорить, — она бы тихо заплакала." Её любимая цитата. Иногда мне кажется...Фуку не случайно произносила её.    И Осаму понял. Гравировка, голубой камень. Вероятно, семейная реликвия.   Он глянул на Чую, который сидел и без притворства делился с ним чем-то личным. И его мозг готов был выдать ошибку, потому что этот рыжий — самое противоречивое недоразумение в его жизни. Говорит о ненависти, кусается с ним как собака, а потом выгораживает перед Фёдором, и теперь рассказывает трогательные истории детства. — Она играет на скрипке? — как бы невзначай предположил он, наблюдая как в дальних окнах коридора, стремительно темнеет на улице.   — Да. Она любила музыку, — слабо улыбнулся он, — И меня. То, кем я являюсь.   Дазай сглотнул, не поворачиваясь к Чуе.   — Кэнскэ давно ничего не писал о ней в биографических статьях, — он попытался сделать как можно более незаинтересованный тон, продолжая разглядывать коридор.   Заметив, что рыжий как-то долго не отвечает ему, он все же обернулся. Чуя непонимающе выгнул бровь.   — Как давно ты вообще читал новости? — спросил он, смотря на Дазая, как на только что спасённого ребёнка из джунглей.   Что справедливо.   Шатен осёкся, понимая, что последний привезённый и прочитанный им журнал Atlantis датирован 2021 годом, а доступа к интернету он не имеет прошедшие примерно...   Пять лет.   И если рыжий узнает об этом, и о том, что весь шантаж Осаму — пустой блеф...   Всему, что есть сейчас у Дазая придет конец.   Не получив ответа, Накахара прислонил голову к стене, вновь снимая заколку, сжимая её в руке и закрывая глаза.   И вообще, по хорошему, такие аксессуары не положено иметь парню, и Дазай, наигравшись, должен немедленно изъять их, но...   — Она умерла. Летом позапрошлого года.   Тело сковало холодом. Ветер за окном усилился, сметая снег с деревьев.   Неожиданно для самого себя, Дазай прислонился к железным прутьям, так же спускаясь на пол. Рыжий в недоумении покосился на него, но промолчал.   Осаму просто устал. Но ему ещё нужно провести воспитательную беседу с паршивцем, так что придется ненадолго задержаться...   И шатен прекрасно понимал, что значит потерять человека, который тебя любит. Сердце сжалось от болезненных воспоминаний.   — У меня тоже...умер...близкий человек. Летом, — выдохнул Осаму, сам не понимая зачем говорит это. Но отчего-то ему становится легче, когда он впервые за два года произносит мысль вслух, делает её видимой и не убегает от чувств,  — Ненавижу лето.   — Я тоже. — кивая, соглашается Накахара, откидывая в противоположную стену свой тапок и не подозревая, насколько легче становится на душе у шатена. — Терпеть не могу. Особенно проклятое палящее солнце.   А затем они переглядываются, немного ошарашенные всплеском внезапного взаимопонимания, и Дазаю это не нравится, потому что дружелюбные отношения с пациентами никогда не были в методах шатена. Коё учит каждого из персонала доминировать в большей степени, потому что это банально работает, и всем по итогу выгодно...   — Эй, перебинтованная скумбрия, — внезапно зовет его рыжий, и Дазай вопросительно вскидывает бровь, пытаясь игнорировать неожиданно приятное терзание в груди, — Не говори им про астму.   — Боишься, что это отразится на методах Коё-сан? — сдержанно спросил он, оборачиваясь и получая кивок, — Понимаю. Я тоже ненавижу терпеть боль.   Дазай понимает, что сболтнул лишнего, когда от рыжего начали поступать логичные вопросы.   — Но почему тогда ты...   — Ладно, Чиби, — напрягаясь, переводит он тему, — Так уж и быть, не скажу. Но и ты пообещаешь мне, что возьмешься за ум и не будешь противиться терапии, когда подпишешь согласие. Тебе же лучше.   — Идёт.   Дазай теребит в кармане связку из двух ключей. Они оба молчат и почему-то никто никуда не спешит. Терапевт решает слегка обернуться. Их взгляды тут же пересекаются и Осаму понимает, что рыжий всё это время рассматривал его.   В полумраке голубые глаза всё еще яркие. На секунду он будто ловит в них нотку интереса, но волнующее чувство единения растворяется, когда Чуя поправляет мешающие пряди волос и складывает руки на груди.   — Тебе что, так нравится работать во внеурочное время? — хмыкает он, — Ночные сеансы слегка зачастились.   — Ну что ты, Чиби, не прогоняй меня. Я останусь здесь до утра, а то вдруг ты сбежишь? — рассмеялся Дазай, прислоняясь лбом к решётке. — Ой-ой. Спешу заверить, у тебя это не получится сделать. Даже отверткой на сто двадцать пять миллиметров. Есть только один способ.   Он достал из кармана связку, не отрывая взгляда от Чуи, с издевательски невинной улыбкой вставляя один из ключей в замок.   Он надеется привести рыжего в бешенство и подразнить такой близкой к нему свободой, в воспитательных целях, но что-то идет не так. Чуя с жадностью смотрит на ключ, а затем вздыхает и вновь складывает руки на груди, даже не предпринимая попытки выхватить его и открыть клетку со своей стороны.   Дазай отпускает руку, оставляя ключ висеть в скважине. Рыжий и носом не повел.   Да что с ним сегодня?..   — Что такое, Накахара? Ты ведь хотел сбежать буквально десять минут назад.   — Тебе показалось.   — Правда? А что ты тогда собирался сделать?   — Залезть к тебе через вентиляцию и задушить подушкой.   — К сожалению, не получится. Я сплю без неё.   Тем не менее, Чуя посматривает на ключ, затем на пространство коридора и на самого шатена, будто бы сканируя возможные сценарии развития событий, если все-таки выхватит его. Но к удивлению Дазая, не предпринимает никаких действий.   Это явно что-то новенькое.   — Ты думаешь, что я в самом деле сбегу, зная, что у тебя есть компромат на меня? — выгибает бровь Чуя.   Осаму мысленно хлопает себя по лбу за рассеянность. Разумеется, он вряд ли сбежит сейчас. Скорее всего, заранее готовится, чтобы сделать это после подписи согласия. Но начав принимать порошок, как миленький откажется от затеи. Это прекрасно понимают и Коё-сан, и весь мед-персонал.   Потому что препарат вызывает зависимость.   Озаки не глупая женщина. Её клиентам, в основном, родителям подростков, нужна гарантия. И она постепенно доводит пациентов до физической зависимости от препарата, дабы избавить их от подобных побегов. Это позволяет полностью сконцентрироваться на терапии, подавляя любое сопротивление.   Но она не перегибает палку и не вгоняет пациентов в синдром отмены, позволяя порошку заменять естественные функции организма. Коё просто снижает дозировку, и сводит ее на нет при успешном лечении, перед выпиской, и все довольны.   Поэтому, можно сказать, что полдела сделано. Через три дня рыжий подпишет согласие и Дазай как следует возьмется за воспитание этого распутного мальчишки. Коё ещё будет гордиться им, Фёдор подавится от зависти, а Мори-сан выкажет личное почтение.   — Одному Богу известно, что у тебя на уме, Накахара, — пожимает плечами шатен, от неудобного положения ёрзая спиной по впивающимся прутьям, — Ты меня удивляешь. Продолжай стараться, мне интересно, как ты облажаешься в следующий раз.   Чуя засмеялся, придвигаясь ближе к прутьям. Дазай уже наблюдал как он смеётся. Однако сейчас его тон и настроение будто изменились, ровно с наступлением ночи и угасанием некоторых ламп в коридоре. Стало совсем тихо. Желтый свет падал теперь на лукаво улыбающееся лицо Чуи и на часть его ярко рыжих, слегка вьющихся прядей.   Дазай буквально ощутил их под своим подбородком, вспоминая как непослушные кудри слабо щекотали его шею, пока он вводил лекарство. Его белые носки вновь безжалостно скатились вниз до щиколотки, будто зная, что эти дурацкие складки невероятно бесят Дазая. С ними нужно срочно что-нибудь сделать, потому что на это безобразие невозможно смотреть.   До зуда по коже ладоней, их инстинктивно хочется снять или, наконец, взять и натянуть до конца, как в том видео рыжего, где он в чулках. Интересно, это он так для того Куникиды выряжался? Потому что если да, Осаму подорвёт его новенький ниссан-зет, для которого забронировано парковочное место на среду, чтобы он сюда больше не сунулся и не раздражал его долбанными звонками на ресепшен.   А было ли у них что-то с Чуей? И сколько раз? А он вообще предпочитает активную или пассивную...   По мере того, как расширялись глаза Дазая, когда он понял, что зашёл мыслями куда-то не туда, непонятный дурман окутывал его с каждой секундой задержанного на рыжем взгляда. И он чувствует, что взорвется от напряжения, пока тишину не прерывает Чуя.   — Значит, я тебе интересен, Дазай? — щурится он, игриво улыбаясь, и шатен даже игнорирует неофициальное обращение рыжего, настолько сильно хочется убить его, чтобы больше никогда не видеть эту улыбку.   Что за игру затеял паршивец?   — Конечно. Мне будет очень интересно посмотреть на твое выражение лица, когда Кэнскэ узнает, чем занимается его примерный сын, пока отца нет дома. Не сомневайся, я скину ему самое горячее, — сказал Дазай, презрительно сузив глаза.   — Ну, если ты лично будешь отбирать самое горячее, я не против, — Чуя улыбается шире.   Придурок. Чего он добивается, разряда электрошокером? Отбитый какой-то.   — Я возьму на себя эту ношу и даже попытаюсь не вырвать при этом, — отстраненно говорит Дазай, пытаясь завершить диалог и намереваясь подняться, но рыжий, кажется, только входит во вкус.   — Неужели тебе так не понравилось? Слишком быстро кончил, смотря на меня? — с вызовом смотрит Чуя и, приближаясь к лицу шатена, понижает свой голос.   Брови Дазая взлетают вверх, как только он успевает осознать, что сморозил паршивец. Осаму мгновенно поднимается, хватая ключ в замке, испытывая невероятной силы желание прижать негодника к стенке и зарядить личную пощёчину, обходясь без помощи электрошокера.   Чуя отшатнулся от решетки. Его чертово несчастное положение спасло только одно.   — Дазай?.. — раздался справа растерянный женский голос. — Что ты здесь делаешь?   Блять.   Мияко с журналом и ручкой в руках подошла к шатену, мельком заглядывая в клетку.   — Произвожу вечерний обход, — легко улыбается он ей, вынимая ключ и потирая затылок, и ему кажется, что он делает последнее слишком интенсивно.   Однако блондинка не замечает странностей и смотрит на него в недоумении явно не из-за этого.   — Но сегодня я дежурю на третьем этаже, — хлопает она глазами.   Лицо Дазая готово треснуть. Особенно когда он замечает посмеивающегося над ним рыжего, пританцовывающей походкой отправляющегося к себе.   Чуя многозначительно подмигивает ему, ложась на кровать, и Осаму еле сдерживается, чтобы не привести пульт в действие.   — Ты же знаешь, Накахара особенный пациент. По приказу Коё-сан, он под моим личным контролем.   — Ночью? — спрашивает Мияко, ставя галочки в журнале. — Я уточню у неё, разрешено ли тебе появляться здесь после девяти.   Разумеется, ему запрещено.   Но Чуя — его единственный шанс не потерять работу. И если ему нужно пристегнуть рыжего посреди ночи, чтобы тот не забывал, в каком положении находится, значит, так нужно. Озаки должна понять его. В конце концов, от успешного лечения Накахары зависит дальнейшее процветание клиники.   — А-а, я всё поняла! — вдруг озаряется девушка, поправляя локоны. — Ты пришел, чтобы увидеть меня? Загляни ко мне через минут пять, я отнесу журнал и посмотрим что-нибудь вместе.   Осаму облегченно выдыхает, даже если знает, что теперь ему придется смотреть эти турецкие сериалы, а Мияко загадочно улыбается, продолжая обход и двигаясь по коридору к лестнице.   Чуя заинтересованно наблюдает за Дазаем, обнимая подушку и посылая издевательский воздушный поцелуй. Шатен устало вздыхает, представляя объем своей будущей работы. Физически он крошечных размеров, а вот психически...   — У тебя три дня до подписи согласия. Не забывай об этом, и готовься к завтрашней церковной исповеди. — бросает он напоследок рыжему, намереваясь уйти вслед за девушкой, — Каяться тебе придется долго.