Сорви-голова

Та песня с детских лет, друзья, Была знакома мне: «Трансвааль, Трансвааль — страна моя, Ты вся горишь в огне». Военно-полевой суд. — Обездоленная семья. — Появление Жана Грандье. — Казнь. — Чудовище из легенд. — Капитан Сорви-голова. — Погоня. — Материнская молитва. Имя этого огромного сильного человека — Рууд — переводилось с языка буров как «волк», но его судьи об этом не знали. А он смотрел на завоевателей как хищный зверь — гордый, несломленный. Горячий ветер вельда ерошил его светлые волосы. Был он настоящим великаном, возвышаясь почти на две головы над охранявшими его солдатами. А те держали ружья наизготовку, поглядывая на пленного бура снизу вверх с невольной опаской и таким же невольным уважением. Пожалуй, если бы этот богатырь захотел, он мог бы легко схватить стоящих к нему поближе солдат за загривки и столкнуть лбами, чтобы черепа их раскололись, как гнилые орехи. Эту мысль озвучил один из пятерых британцев, членов военно-полевого суда, — молодой кавалерийский капитан, нервно покручивая пшеничный ус: — Господа, почему бы не заковать этого зверя в кандалы или хотя бы не связать? Мы все здесь сильно рискуем, находясь в непосредственной близости от него, мало ли что взбредёт ему в его дикарскую башку. Председатель суда, статный высокий полковник в уланском мундире, досадливо сдвинул тёмные брови, восприняв слова капитана как критику в свой адрес: — Наши солдаты держат под прицелом не только преступника, но и его семью, если вы ещё не успели этого заметить, капитан Адамс. Он раздражённо ткнул пальцем в сторону стоявших за оцеплением, возле дома, родных обвиняемого — жены, стройной, всё ещё красивой женщины, и пятерых детей, младшие из которых прятались за её юбками. Две девочки лет семи-восьми, в ужасе уставившись на солдат, горько рыдали. Только старший из детей, подросток лет пятнадцати, стоял, гордо выпрямившись, как его отец, и с вызовом глядел на захватчиков. Адамс пожал плечами, словно признавая правоту полковника, но тем не менее вполголоса сказал, наклонившись к своему соседу, кряжистому широкоплечему майору Колвиллу: — Этому животному всё равно, что станет с его семьёй. Он и своих детей в жертву хвалёной независимости Трансвааля принесёт, если понадобится. А на мальчишку-то взгляните — вот кого следует поставить рядом с отцом. Этот зверёныш подрастёт и станет таким же зверем. Майор согласно кивнул. Председатель нахмурился ещё сильнее, услышав этот разговор, и поднялся со своего места. — Рууд Эйзинга, военно-полевой суд объединённых вооружённых сил Великой Британии рассмотрел мотивы и обстоятельства совершённого вами преступления. Желаете ли вы что-то сказать в свою защиту? Светловолосый гигант едва качнул головой, скрестил руки на могучей груди и заявил, с презрением глядя на своих судей: — Я уничтожил всего лишь ваш поезд с боеприпасами. Славно он горел! Но я не добрался до вас. Будьте вы прокляты, я ни на секунду не сожалею о том, что буду казнён за своё деяние, жалею только, что вовремя не вступил в армию независимого Трансвааля, чтобы получить оружие и сражаться с вами, как подобает мужчине. — Довольно! — грозно крикнул полковник, ударив ладонью по импровизированному столу, стоявшему перед судьями. Стол зашатался, бумаги посыпались с него, сержант, выполнявший обязанности секретаря суда, едва успел подхватить их. — Вы закоренелый преступник и подстрекатель, Рууд Эйзинга. Военно-полевой суд в составе капитана Руссела, капитана Адамса, капитана Хардена, майора Колвилла и меня, полковника Гордона, единогласно приговаривает вас к расстрелу. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведён в исполнение немедленно. Вы сами выроете себе могилу. Под усилившиеся рыдания семьи обвиняемого сержант отдал распоряжение одному из рядовых — и вскоре тот принёс из сада Эйзинги кирку, блеснувшую на солнце. Он с опаской положил её на траву невдалеке от великана. Подметив его страх, бур мрачно усмехнулся: — Я мог бы не одного из вас, псы поганые, сейчас прикончить или покалечить, но не хочу рисковать жизнями своих детей и жены, раз уж все они попали к вам в заложники. Я сам вырою себе могилу и без страха лягу в неё, но знайте, что за меня отомстят, — голос его загремел, как гром. Когда он умолк, в повисшей напряжённой тишине стало слышно, как в высокой жёлтой траве вельда стрекочут кузнечики. — Я сказал — довольно тут вашей агитации! — вскричал опомнившийся полковник, опершись на стол кулаками. Его неимоверно раздражало то, что подсудимый не боится смерти и плевать хотел на его приказы. — Я велю сейчас же, на глазах у моих солдат и вашей семьи, раздеть и выпороть вашу жену, если вы не будете повиноваться! Остальные члены суда изумлённо переглянулись: — Гордон соображает, что делает, — вполголоса протянул один из них, капитан Харден, лысоватый, с хрящеватым носом, и похотливо осклабился. — Я с удовольствием погляжу на эту картину. Дикарка недурна собой, хотелось бы видеть, что скрывается под тем мешком, который она носит. Надеюсь, что этот мужлан и дальше будет перечить полковнику. Но Рууд только скрипнул зубами и опустил лобастую голову, увидев, как его жена ахнула и закрыла ладонями бледное заплаканное лицо. Стало ясно, что гнусная угроза возымела своё действие. — Какое замечательное благородное распоряжение только что прозвучало из ваших уст, господин полковник! — раздался вдруг позади всех напряжённый и гневный юношеский голос. — Оно делает честь Великой Британии, которую вы здесь представляете. Все как один обернулись на эти крамольные слова. Со стороны выгона, ведя под уздцы низкорослого каурого пегаса, подходил запыхавшийся юноша, почти подросток — русоволосый, высокий, широкоплечий, на вид лет шестнадцати, не больше. Одет он был изящно и богато, можно сказать, даже щеголевато — в расшитый серебряными галунами тёмный камзол и брюки. На ногах его красовались кавалерийские сапоги. Его мальчишеское лицо, наверняка ещё не знавшее бритвы, пылало от гнева. — Вам мало того, что вы приговорили к казни этого человека, — он кивнул в сторону осуждённого, который удивлённо и радостно вскинул голову, явно узнав паренька, — вы ещё хотите надругаться над его женой, ни в чём не повинной женщиной, на глазах у её детей?! Заметно пристыженный этой справедливой отповедью полковник на миг отвёл взгляд, но потом снова побагровел от раздражения. — Прекратите демагогию, вы, молокосос. Я требую, чтобы осуждённый подчинялся моим приказам, приказам председателя военно-полевого суда. — Который только что приговорил его к смерти, конечно же, он должен быть к вам почтителен, — насмешливо закончил юноша. Его тёмные глаза горели возмущением, губы горько искривились. — Да кто вы такой, чёрт бы вас побрал?! — снова вспылил полковник Гордон. Он мог бы отдать своим солдатам приказ схватить юного наглеца — но мало ли, вдруг это сын какого-нибудь местного аристократа, судя по одежде и повадкам? Хотя пегас у него был явно из недорогих, туземной породы, мелкий и коротконогий, лишь крылья, пока что прижатые к бокам, задорно топорщились, выдавая гордый нрав животного. «Такой же, как у его огольца-хозяина», — подумал полковник, сумрачно усмехнувшись в усы. — Меня зовут Жан Грандье, — негромко, но чётко представился юноша. — Я прибыл из Кейпитауна. Рууд Эйзинга, которого вы здесь осудили, спас меня когда-то от смерти. Я только что узнал о суде над ним — и хочу спасти его. Я добьюсь его оправдания — и предлагаю вам миллион франков залога, если вы отложите эту позорную казнь. У всех отвисли челюсти. Капитан Харден длинно присвистнул и спросил, не утерпев: — Банк Грандье в Кейпитауне не вам ли принадлежит? — Он принадлежал моему отцу, а после его гибели по завещанию перешёл ко мне, — гордо выпрямившись, ответствовал юноша. — Чек на предъявителя, выписанный мною, будет принят в любом банке Великой Британии. Офицеры начали изумлённо перешёптываться, во все глаза уставившись на него, но эти толки оборвал полковник Гордон. Он ещё сильнее насупил тёмные брови и отчеканил: — Вы что-то путаете, молодой человек. Вы не в суде присяжных находитесь. Здесь, в Трансваале, идёт война, если вы не успели заметить, вертясь в столице, — тут он позволил себе усмехнуться. — Военно-полевой суд вынес приговор: мятежник, пустивший под откос эшелон с боеприпасами, будет расстрелян немедленно. Дурную траву — с поля вон. Рууд Эйзинга презрительно сплюнул себе под ноги и проговорил так же спокойно, как и председатель суда: — Не надо просить за меня, Жан, не унижайся. Поддержи лучше мою Эллен и всю мою семью, — он кивнул в сторону своих детей и жены. Те уже не рыдали, но потухшими, остановившимися глазами смотрели на происходящее. Старший мальчик так и стоял, вытянувшись в струнку и стиснув у груди кулаки. — Можем ли мы, его родные и я, хотя бы обнять его на прощание? — после долгого молчания бесцветным голосом осведомился Жан. Полковник тоже помедлил, прежде чем с явной неохотой подал знак солдатам из оцепления. Те немного расступились. Жена и дети Рууда кинулись к нему и повисли у него на шее, судорожно обнимая его и плача. Сцена эта была столь душераздирающей, что многие солдаты отвернулись, пряча повлажневшие глаза и наверняка вспоминая о собственных семьях. Лишь члены суда сидели с каменными лицами. Капитан Адамс чистил ногти щепочкой, полковник демонстративно уткнулся в бумаги, остальные принялись громко болтать между собой. Последним к приговорённому подошёл Жан Грандье. В глазах его тоже стояли слёзы, которые он незаметно утирал. — Ну-ну, мальчик, — прикрикнул на него великан, — тебе ли плакать? Я отдаю жизнь за нашу свободу. Крепись, ты храбрый командир. — Тс-с, — прервал его юноша и изо всех сил сжал в объятиях. Потом поспешно отошёл, чтобы не мешать родным Рууда прощаться с ним. Выждав ещё немного, полковник Гордон отдал приказ увести всех родных осуждённого и Жана Грандье за оцепление. Теперь Жан обнял за плечи несчастную Эллен, которой суждено было вот-вот стать вдовой. Женщина отвернулась, вцепившись в его одежду. Поверх её растрёпанной светловолосой головы Жан, стиснув зубы, глядел на то, как бур, поплевав на ладони, сноровисто взмахнул киркой, остриё которой врезалось в красную землю вельда. Вскоре целые холмы этой взрытой земли выросли по обе стороны большой ямы. Прежде чем начать свою страшную работу, Рууд сам провёл на земле две зарубки, шагами отметив свой гигантский рост. Покончив с этим, он встал на краю собственной могилы, бросив кирку и заложив крепкие руки за спину. Теперь он уже не смотрел на свою семью и на Жана, а с вызовом, тяжело и ненавидяще уставился на солдат, которые, повинуясь отрывистым командам сержанта, выстроились напротив него. Они уже вскинули ружья, из стволов которых вот-вот должна была вырваться его смерть. Потом он перевёл взгляд на членов суда. Те наконец-то притихли и сидели за своим усыпанным бумагами столом, как деревянные истуканы в красных мундирах. — Я сейчас умру, но и вы долго не проживёте, мерзавцы, заявившиеся на нашу землю, — прогремел он, и каждое его слово, казалось, разносилось по всей округе, прокатываясь среди красных холмов. — Да здравствует свободный Трансвааль! Сержант, командовавший расправой, резко опустил вскинутую руку, крикнув: «Пли!». Грянул залп. Великан-фермер пошатнулся, но не упал, хотя в его широкую грудь ударило несколько пуль. Из ран его и изо рта хлынула кровь. Его семья отчаянно рыдала, помертвевшими глазами глядя на это убийство. Наконец Рууд качнулся сильнее и рухнул — но не в могилу, а рядом с нею, прямо на груду взрыхлённой им земли. — Боже милостивый, — прошептал Жан Грандье, с болью глядя на труп своего друга. Но тут же глаза его расширились от ужаса, а лицо побелело, как полотно. Из разрытой могилы, прямо над телом Рууда Эйзинги, пружиной вскинулось нечто, чему не было названия в его родном языке. Зулусы, исконные чернокожие дети этой пустыни, называли гигантского червя «аманариву», а белые поселенцы, пришедшие сюда, и уж тем более британцы, считали его существование вымыслом. Но вот червь воздвигся над ними как чёрная блестящая башня, грозно вертя огромной чешуйчатой головой. Его глаза, похожие на огненные плошки с горящей лавой, сверкали яростью — он искал жертву. Легендарное чудовище вырвалось на волю из земной тверди, будто из океанской пучины. Вокруг него звучал общий, исполненный первобытного ужаса, вопль. Британцы пятились, крестясь, кое-кто уже бежал прочь, как заяц. — Что вы визжите, словно бабы?! Стреляйте! — в бешенстве закричал опомнившийся полковник Гордон и вскочил, опрокидывая стул и судорожно выхватывая из наплечной кобуры револьвер. Но было поздно. Голова аманариву ударила его в грудь подобно мощному тарану. Он в последний раз хрипло вскрикнул, взмахнув руками, и рухнул навзничь, лишившись сознания. Аманариву же, на которого совершенно не действовали ружейные залпы — пули отскакивали от его тела, покрытого чешуёй, словно настоящей бронёй, — так же молниеносно принялся таранить британских солдат одного за другим. Те падали на землю, будто кегли. Некоторые из них корчились в предсмертных судорогах Покончив таким образом с десятком британцев, аманариву нырнул обратно в разверстую яму столь же неожиданно, как и появился из неё. — Наша земля мстит вам! Мстит вам за моего отца! — раздался вдруг ликующий звонкий голос. Это кричал мальчик-подросток, старший сын казнённого. — И я буду мстить вам за него! — Тихо, тихо, Поль, — быстро приказал ему Жан Грандье, хватая мальчишку и зажимая ему ладонью рот. Но мало кто их услышал. Британцам было не до того. Офицеры в смятении кинулись к распростёртому на земле полковнику, который едва слышно стонал, шаря рукой по груди и слепо уставившись в небо. Один из солдат по приказу капитана Адамса с неохотой полез в раскрытую, будто пасть, могилу, тщетно пытаясь найти там следы сгинувшего чудовища. Между тем вдова казнённого приблизилась к яме и опустилась на колени рядом с телом мужа. Младшие дети сгрудились вокруг неё, будто перепуганные цыплята. Не обращая ни на кого внимания, Эллен поцеловала мужа в помертвевшие губы и закрыла ему глаза, проведя рукой по лицу. Она омочила пальцы в льющейся из страшных ран крови и коснулась ими своего лба, а потом, повторив это действо ещё, ещё и ещё раз, коснулась лбов своих детей, которые перестали плакать и застыли, стоя на коленях. Они будто принимали святое причастие, с глубокой печалью и благоговением подумал Жан, подталкивая Поля к матери. Мальчик тоже опустился на колени, как и остальные дети, и мать окропила кровью и его. — Никогда не забывайте, как и за что погиб ваш отец, Рууд Эйзинга, — вполголоса приказала Эллен, пристально всматриваясь в лица детей, которые, кажется, на глазах становились взрослыми. — Я не забуду, мама, — отчеканил Поль, вскидывая горящий взгляд. — И не забуду, кому надо отомстить, я запомнил всех: капитан Руссел, капитан Адамс, капитан Харден, майор Колвилл, полковник Гордон. Он выпалил эти имена, как заклинание. — Я сейчас уеду с Жаном, мама, — твёрдо добавил он, и женщина, помолчав, кивнула: — Ступай, Поль. Я сама похороню твоего отца. В творившейся вокруг сумятице никто из британцев, по счастью, не обращал на осиротевшую семью никакого внимания. Как и на то, что со стороны выгона раздалось сперва хлопанье и свист мощных крыльев, а потом топот копыт. Там снизился и приземлился всадник, а вдали — пока что едва различимый — ещё один. Первый во весь опор гнал своего вороного пегаса прямиком к Жану Грандье, восклицая по-франкски: — Жан! Они сейчас будут здесь! Нас раскрыли! Тебя! Надо уходить! — Ты о чём, Фанфан? — недоумённо спросил Жан, быстро подойдя к пареньку, который оказался примерно того же возраста, что и Поль Эйзинга. Но, в отличие от светловолосого и высокого Поля, он был чернявым, более крепким и смуглым. — Прочь отсюда! — выкрикнул тот, отчаянно глядя ему в лицо, и Жан, будто опомнившись, тряхнул головой и громко свистнул. В ответ на призыв хозяина рядом с ним во мгновение ока оказался его пегас, и юноша вскочил в седло. Пегас заржал, ударив копытом в землю. — Садись и ты, — скомандовал Жан, повернувшись к Полю. — Фанфан, возьми его на спину к своему Чико! Мальчику дважды повторять не пришлось — через несколько мгновений он уже сидел позади Фанфана, держа его за пояс. Вороной Чико, казалось, не заметил, что седоков стало на одного больше. Пока ребята разворачивали пегасов, к британскому биваку наконец подскакал приземлившийся вторым всадник на крупном, чалой масти, скакуне. — Хватайте их, хватайте! — задыхаясь, принялся кричать он ещё издали. — Этот парень — проклятый капитан Сорви-голова! Заслышав это имя, британцы опомнились и озадаченно повернулись к верховому. — Проклятый Сорви-голова! — снова проорал тот во всю глотку! — Командир разведчиков-Молокососов! Раздались выстрелы — кто-то из вояк среагировал первым. Но поздно — пришпоренные пегасы взяли разбег и спустя несколько томительно долгих для их всадников минут поднялись вечернее небо, тяжело взмахивая огромными крыльями. Ещё пара минут, и они скрылись за горизонтом, будто их тут и не было. Всё ещё сидевшая на земле рядом с телом мужа Эллен опустила голову и пробормотала, осенив себя крестным знамением: — Господи, спаси их и сохрани.