Сорви-голова

Бегство. — Пегас ранен. — Фанфан не бросает друга. — — Перестрелка. — Встреча с сержантом Томпсоном. — Послания Сорви-головы. — Размышления у ручья. — Плен. На этот раз капитану Сорви-голове, которого все в Кейпитауне знали под именем Жана Грандье, и его друзьям удалось уйти от преследования разъярённых британцев, как он неоднократно проделывал до этого, хоть и с большим трудом. Уланы на своих рослых пегасах с их огромными крыльями по извечной страсти британцев к охоте привыкли загонять летающую и бегущую дичь. Действительно, на земле их скакуны с более длинными, чем у туземных небольших пегасов, ногами могли хоть с некоторым усилием, но неумолимо их догнать. В воздухе же лёгкие крылатые кони буров обладали большей маневренностью и скоростью, поэтому Жану и его товарищам вначале удалось намного опередить своих преследователей. Но оружие у тех оказалось более дальнобойным, и одна из пуль, выпущенных уланами, перебила правое крыло бедного вороного Чико, пегаса Фанфана, который и без того нёс на себе двойную ношу. Беспорядочно взмахивая левым крылом, Чико начал предсказуемо снижаться под радостный рёв британцев, посчитавших, что добыча уже у них в руках. Но тут капитан Сорви-голова на скаку открыл огонь из своей винтовки, наповал уложив двоих улан. Они сползли с сёдел, запутавшись в стременах и вынудив своих скакунов направиться к земле. Это охладило охотничий раж британцев, но беглецам всё равно пришлось снизиться, а затем и приземлиться на жёсткую, усеянную колючими рыжими кустами равнину. На земле Чико стал чувствовать себя немного бодрее, хотя его раненое крыло жалко повисло, с него капала кровь. Но перевязывать бедолагу было некогда — британцы, тоже направившие пегасов к земле, угрожающе приближались. Выстрелы щёлкали, как удары хлыста, пули свистели, но не задевали юных храбрецов, гнавших пегасов во весь опор к передовым позициям армии буров. Уже можно было различить взволнованно и ободряюще размахивающие руками фигуры в синих мундирах, и навстречу беглецам выехал конный отряд. Но подмога была ещё далеко. И тут Жан решился рискнуть собой, чтобы спасти товарищей. Самообладания ему было не занимать, хотя он со всей отчётливостью понимал, что шансов на спасение у него не так уж и много. Он осадил своего каурого, спрыгнул наземь и крикнул Полю, который еле держался на крупе шатающегося от усталости и потери крови Чико: — Садись — и гоните навстречу нашим! Я тебе приказываю! Сошедшиеся к переносице брови капитана разведчиков и его непреклонный тон не позволили юному буру спорить с ним. Он вскочил на каурого, пригнулся к гриве — а того и не нужно было понукать. Вытянув шею, умный скакун понёсся, как ветер. — Фанфан! — гаркнул Сорви-голова, видя, что его друг не собирается следовать примеру Поля и более того, даже спешился. Но франк лишь отрицательно мотнул головой, оскалившись не хуже взбешенного пса и прокричал в ответ: — Даже не думай, кэп! Я тебя никогда не брошу. Сорви-голова только зубами скрипнул да рукой махнул. И вдвоём, оперев свои ружья на спину смирно стоявшего Чико, они открыли по британцам такую хладнокровную стрельбу, словно очутилиись в тире. Каждый выстрел находил свою жертву, и уланы валились с пегасов под яростный вой остальных преследователей и восторженное улюлюканье буров, которые непременно тоже начали бы пальбу, если бы не опасались попасть в юных стрелков. Для пуль британцев те, казалось, были неуязвимы. И, стреляя в людей, ребята старались не задевать пегасов — ведь крылатые скакуны были ни в чём не повинны. Сорви-голова не оборачивался — но по долетавшим сзади ликующим возгласам понимал, что Поль уже встретился с передовым отрядом буров. От сердца у него совсем отлегло. Уланы же, выкрикивая злобные ругательства, вынуждены были развернуть коней и пуститься наутёк, чтобы сохранить свои злосчастные жизни. Выстрелы совсем стихли. На жёлто-бурой равнине вельда распростёрлись раненые и мёртвые уланы, возле которых, опустив головы, бродили их кони. Сорви-голова обернулся — первые бурские всадники вот-вот должны были очутиться рядом с ним. Но он бросился к распростёртому на земле улану, потому что узнал его: то был сержант-секретарь военно-полевого суда. — Осторожнее, кэп! — тревожно окликнул Фанфан, в мгновение ока очутившись рядом с ним. Но противник был неопасен, он даже не пытался схватиться за оружие, а лишь жалобно стонал в полузабытьи. Его висок и шея окрасились кровью. Присмотревшись, Сорвиголова облегчённо выдохнул: пуля, скользну в по виску сержанта, лишь контузила его — так определил сам стрелок, присев на корточки возле раненого, приоткрывшего мутные от боли глаза. — Как ваше имя? — негромко осведомился Сорви-голова, вытирая кровь с виска улана свёрнутым в ком носовым платком, пока Фанфан скептически глядел на это действо. — Томпсон, сэр, — сержант, казалось, вот-вот вытянется в струнку, хоть и лежал на земле. Капитан разведчиков невольно усмехнулся и продолжал: — Моя пуля едва задела вас. Я хочу попросить бурского командира не брать вас в плен. — Он сделал паузу, а потом закончил, увидев, как округлились светлые глаза сержанта, из которых враз исчезла муть: — Я предложу ему отпустить вас с тем, чтобы вы вручили каждому из членов военно-полевого суда, приговорившего к смерти моего друга, послания от меня. Их я сейчас вам напишу. Сержант, уже полусидевший на земле, так неистово закивал, что приобрёл сходство с фарфоровым болванчиком. Даже явная головная боль ему не мешала. Фанфан презрительно рассмеялся, и его смех подхватили буры, спешившиеся и окружившие их. Среди них был и Поль Эйзинга, державший под уздцы каурого. Сорви-голова лёгким свистом подозвал своего крылатого коня, который, кстати, по праву носил кличку Ураган, вынул из седельной сумки блокнот и быстро, чётким почерком, написал на пяти вырванных из него листках несколько одних и тех же фраз. Гласили они следующее: «Вы жалкий трус и палач, казнивший моего друга, с которым побоялись бы схватиться один на один. За это вы заслуживаете смерти. Она неминуемо настигнет вас от моей руки, где бы вы ни находились». И подписался: «Жан Грандье, капитан Сорви-голова». Он решился на это, опасаясь за Поля. Пусть лучше британцы гоняются за капитаном разведчиков, у Жана было куда больше боевого опыта и выносливости. Он вручил листки сержанту со словами: — Передайте эти записки каждому из так называемых судей, начиная с полковника Гордона, лично в руки. — Тут он подумал, что Гордон, скорее всего, скончался от страшного удара в грудь, но продолжал: — Скажите, что это привет от меня. — Он порывисто повернулся к командиру буров, крепкому коренастому бородачу: — Могу ли я отпустить этого человека с такой миссией, Ульд? Тот, кого назвали Ульдом, успокаивающе прогудел: — Разумеется, Жан. Судя по всему, Поль успел коротко рассказать бурам, что произошло на ферме его отца всего пару часов тому назад — о беспощадной казни, появлении гигантского червя и побеге разведчиков. …Вечером, после того, как горны сыграли отбой, а Поль и Фанфан крепко уснули в отведённой для всех троих палатке, Сорви-голове не спалось. Он тихонько приподнял полог и выскользнул наружу, бесшумно направившись к цепи часовых. Миновав ближайший пост, он с улыбкой объяснил встревожившемуся за него бурскому капралу: — Хочу побыть в одиночестве на берегу ручья и поразмышлять. Не волнуйся, друг. Он похлопал капрала по плечу и направился туда, откуда доносилось мерное успокаивающее журчание воды. Дойдя до небольшого ручейка, оживлявшего довольно-таки унылую пустошь (в сезон дождей ручей разливался, превращаясь в бурлящую реку), он присел на корточки и опустил ладони в холодную воду. Потом умыл лицо, словно смывая с себя всю боль и горечь невероятно тяжёлого дня, начавшегося с известия об аресте Рууда Эйзинги и закончившегося отчаянной перестрелкой. В сердце у него тлела тяжёлая неизбывная печаль. Он оплакивал великана-бура, который действительно спас ему жизнь, когда Жан, совсем ещё желторотый юнец, год назад впервые очутился в вельде и едва не утонул при наводнении в таком же вот внезапно разлившемся ручье. Тогда ему только что сравнялось пятнадцать, и он был просто маленьким восторженным дурачком, ничего не знавшим об ужасах войны и мечтавшим о подвигах, подумал Жан со слабой усмешкой. Покуда отец был жив, тот не поощрял страстной тяги своего единственного сына к опасным приключениеми. Жан должен был только учиться — и он прилежно учился: сперва в лучшей школе Кейпитауна, а затем в колледже экономики, по окончании которого должен был поступить в университет. Кроме того, он был замечательным спортсменом, прекрасно развитым физически (и знать не знал, насколько ему пригодятся эти навыки впоследствии). Со своими однокашниками, что в школе, что в колледже, он находился в тёплых приятельских отношениях, никогда не кичась своим происхождением и богатством отца. Его любили и преподаватели за острый ум и весёлый нрав, но избалованным он не был. Его безоблачная жизнь всеобщего любимца оборвалась со смертью отца и матери. Жан по сию пору не хотел вспоминать тот день и час, когда ему сообщили, что пассажирский пароход «Мавритания», на котором плыли Поль и Этель Грандье, возвращаясь в Кейпитаун из Дурбина, наткнулся на британскую мину, взорвался и пошёл ко дну. Никто из пассажиров не смог спастись. Так страшно для Жана Грандье началась британско-бурская война. С гибелью «Мавритании» британцы перестали скрывать свои враждебные намерения и объявили Трансваалю, посмевшему потребовать независимости, войну. Сейчас Жану было дико вспомнить, что до этой трагедии он политикой не интересовался, «вращаясь в столице», как насмешливо заявил ему председатель суда над Руудом полковник Гордон. Этот щеголеватый надменный негодяй был абсолютно прав. Молодой Грандье был просто богатеньким столичным вертопрахом. Но вся кровь вскипела в нём, когда над его страной нависла опасность, когда погибли отец и мать, а с фронтов стали поступать ужасающие новости. Британцы не щадили никого, даже женщин, стариков и детей, дотла сжигая мирные бурские фермы и деревни зулусов. Получив в своё распоряжение состояние отца, молодой Грандье отказался от всяких советов и советчиков, желавших помочь ему приумножить это состояние (не безвозмездно, само собой). Ему стало не до того. Он достиг совершеннолетия и получил право на самостоятельные решения. И знал, чего именно он хочет. Жан попросил аудиенции у Михаэля Кригера, только что законно избранного народом президента независимого Трансвааля. И прямо заявил этому немолодому усталому человеку, чьё суровое лицо украшало первые полосы мировых газет, что хочет пожертвовать унаследованный капитал на вооружение и оснащение маленькой бурской армии. Ряды этой армии меж тем росли с каждым днём. Со всех сторон света в Кейпитаун стекались добровольцы, жаждущие, как и Жан Грандье, помочь республике Трансвааль в её справедливой войне за свободу. Среди них были и подростки, почти что дети. Из этих малолетних храбрецов Жан Грандье и навербовал свой отряд разведчиков, которых сам президент Кригер с гордостью и любовной насмешкой назвал Молокососами, а они с радостью приняли это прозвище. Вскоре об их подвигах вовсю трубили газеты. Трансваальские, германские, италианские и франкские — с восторгом, британские — с ненавистью. В самом деле, эти мальчишки, проворные как чертенята, на своих таких же прытких туземных пегасах вихрем проносились по тылам противника, сметая всё на своём пути и так же мгновенно исчезали. Об их лихих операциях против британских бронепоездов и неповоротливых пушечных расчётов складывались настоящие легенды. Тогда-то Жан Грандье и получил своё прозвище. Сорви-голова так наездники вельда называли тех, кто укрощает диких необъезженных пегасов. За поимку Сорви-головы и его верного друга Фанфана британцы назначили огромные награды. Но пока что предателей, желавших продать оккупационным властям отважных молодых бойцов, среди буров и зулусов Трансвааля не нашлось. А война всё разгоралась. Как раз сейчас бурская армия под командованием генерала Картье осаждала захваченный британцами Веллинг, и отряд Сорви-головы собирался принять участие в этой операции. Прервав свои размышления, Жан встряхнулся и со вспыхнувшей тревогой огляделся по сторонам, пожалев, что не захватил с собой карманного фонарика. Между тем со стороны ближнего оврага доносились какие-то странные звуки. Ночная птица? Зрение у юноши было острым, и он пошёл на звук, справедливо рассудив, что, коль у него с собою есть маузер, звать на подмогу патрульных часовых было бы просто смешно. Особенно ему, Сорви-голове, командиру разведчиков! Он увидел на траве какое-то тёмное пятно, похожее на шкуру огромного зверя и озадаченно наклонился над ним. После загадочного появления на ферме Айзинги легендарного аманариву он не удивился бы, если бы это снова оказалось некое диковинное животное. Он понял свою непоправимую оплошность, когда было уже поздно. «Шкура» взметнулась с земли, окутав его плотным коконом. Это была попона, которую держали за углы, затаившись, несколько британских солдат. Злорадный голос полушёпотом сказал ему на ухо: — Попался, стервец! Даже искать его в их лагере не пришлось, сам заявился прямо в руки. Зарычав от гнева и бессилия, Сорви-голова рванулся что было мочи, пытаясь разорвать путы, но тут ему в висок ткнулось револьверное дуло, а тот же голос быстро и угрожающе пообещал: — Не вздумай заорать, или тебе конец, сопляк. Какое там! Жан и не собирался повиноваться. Ему надо было во что бы то ни стало предупредить товарищей. Он попытался растолкать в стороны негодяев, накинувших на него попону, и изо всех сил закричал: — Тревога! Тревога! Британцы! На его макушку обрушилась рукоять револьвера, и мир вокруг зазвенел и почернел. Отважный юноша лишился сознания и уже не чувствовал, как несколько пар рук бесцеремонно подхватывают его и тащат прочь от лагеря буров, к позициям британской армии.