Сорви-голова

Атака британцев. — Схватка Поля и майора Колвилла. — Свершившаяся месть. — Оборона моста через Вааль. — Четвёртая стихия — Огонь. — «Мы вернёмся». На рассвете нового дня мирная передышка действительно закончилась. Буры перегруппировались, приготовившись к натиску британских войск, передовые отряды которых уже показались на горизонте. В небе же над позициями буров появились первые уланские отряды на своих пегасах. — Началось, — с болью вымолвил Жан, подзывая Урагана. Фанфан лишь молча кивнул, вскакивая в седло. — Ты давеча говорил про чистилище, — тихо вымолвил он. — Так вот, это оно и есть. …Спустя несколько часов поле под Веллингом было уже не чистилищем, а настоящим адом. Сорви-голова и Фанфан старались не терять из виду один другого, спасая и прикрывая друг друга. Сорви-голова отупел от этой бойни, чувствуя себя одновременно и охотником, и дичью, весь он был покрыт пороховой гарью, своей и чужой кровью. Рукоять его палаша, который он то и дело выхватывал из ножен, скрещивая с саблей какого-нибудь улана, липла к ладони: спёкшаяся кровь покрывала и её. Они уже рубились на земле. — Жан, гляди! — вдруг во всё горло прокричал ему Фанфан, когда они оба избавились от своих противников, стонущих и распростёртых на земле. Сорви-голова обернулся, и глаза его расширились, он словно очнулся, избавившись от одного кровавого кошмара, чтобы увидеть другой. Поль Эйзинга на рыжем бурском коньке подскакал к рослому улану, чьё закопченное, как у всех здесь, лицо наполовину скрывал сильно помятый шлем. Всадник на огромном буланом жеребце возвышался над Полем на добрую треть его роста, но молодой бур был куда более юрким и проворным. Враги ожесточённо рубились, и Жан вдруг сообразил, что Поль, очевидно, лишился своего «роёра», как и другого огнестрельного оружия. Он выхватил было маузер, но тут бур, даже не оборачиваясь, словно у него были глаза на затылке, бешено прокричал: — Не смей! Он мой! И тогда Жан узнал его противника. Этот рослый могучий улан был не кто иной как майор Колвилл, последний оставшийся в живых член военно-полевого суда. У Поля вырвался радостный вопль, когда ему удалось прорвать оборону врага, и широкое лезвие палаша наполовину вошло Колвиллу в живот. Но и тот, взвыв от нестерпимой боли, сумел последним ударом обрушить свою саблю на ликующего Поля, разрубив хрупкое мальчишеское тело от плеча и почти до самого седла. Жан и Фанфан, горестно застонав, одновременно слетели со своих пегасов и ринулись к рухнувшему наземь товарищу. Как ни странно, юный бур всё ещё был жив. Он едва дышал, захлёбываясь кровью, сквозь разрубленные рёбра виднелись трепетавшие лёгкие, но, последним усилием разомкнув губы, он прошептал: — Колвилл… мёртв? Жан взглянул в ту сторону, где на земле, хрипя в агонии, распростёрся майор, и выдохнул: — Да. — Отец, ты отомщён! — воскликнул Поль, и лицо его озарилось счастливой улыбкой. Это были его последние слова. Рассечённая грудь более не вздымалась. Поль Эйзинга умер, завершив свою месть. Жан провёл ладонью по его лицу, закрывая ему глаза, и обернулся на чей-то раздавшийся зов: — Капитан! Вас требует к себе генерал Картье! Капитан Сорви-голова! К ним во весь опор скакал генеральский вестовой. Бросив последние взгляды на застывшее в луже крови тело Поля, Жан и Фанфан вскочили на своих пегасов и устремились к ставке генерала. Задание, которое они получили от Картье (Аллерт давно уже пал в бою, сражённый метким выстрелом прорвавшегося к ставке улана), должно было стать последним в их жизни — это прекрасно понял Жан, едва выслушав Картье. Что же, к смерти он был давно готов, а умереть им предстояло, обороняя мост через реку Вааль от британцев, пока по этому мосту эвакуировались уцелевшие части бурской армии. — Будет исполнено, генерал! — только и вымолвил Сорви-голова, отсалютовав Картье, который по-отечески обнял его со слезами на глазах. У моста залегли последние оставшиеся в живых Молокососы и бурские ополченцы — два десятка человек с собранным по всему лагерю запасом оружия и патронов. Отступавшие буры и волонтёры бежали по мосту, воздух над ними рассекали пегасы, на каждом из которых сидело по двое-трое раненых, а со стороны Веллинга на мост надвигались казавшиеся неисчислимыми отряды британцев. Молокососы оглохли от грохота своих и чужих выстрелов, каждый был ранен уже по нескольку раз, у них заканчивались боеприпасы… Но они так и не подпустили британцев к себе, пока позади не раздался громоподобный взрыв, извещающий, что последний бурский солдат ступил на противоположный берег и сапёры генерала Картье уничтожили мост. Жана и всех оставшихся в живых бойцов осыпало обломками дерева и искорёженными кусками металла, в воздухе мельчайшей взвесью повисла бурая пыль. Он и Фанфан поглядели друг на друга в последний раз. Ясно было, что подбегающие британцы, преисполненные злобы, тут же застрелят их, едва увидев, а у Молокососов не было ни единого патрона, не было сил вскинуть саблю. — Прощай, — прошептал другу Жан одними губами. Он всё равно не услышал бы ни своего голоса, ни его ответа: взрыв моста, ударив по барабанным перепонкам, лишил их остатков слуха. Они крепко обнялись. И в наступившей для обоих абсолютной тишине вдруг увидели яркий огонь, надвигавшийся на них прямо с неба. Он яростно пылал, словно тысяча степных пожаров, вырываясь из недр какой-то махины, медленно и неотвратимо опускавшейся прямо в воды вскипевшего от нестерпимого жара Вааля. «Последняя стихия — Огонь», — зачарованно вспомнил Жан слова покойного Гордона. Он мог бы поклясться, что спускающийся к ним небесный огонь — часть его предсмертного бреда, но по остановившемуся взгляду Фанфана, устремлённому ввысь, понимал, что и друг видит то же самое. Серебряное блестящее брюхо чудовища вдруг лопнуло, словно распоровшись, и оттуда посыпались такие же серебряные люди. Они бежали, беззвучно что-то крича, бежали прямиком к Жану и Фанфану, и пули британцев отскакивали от них, словно они были закованы в броню. Последним, что увидел Жан Грандье, было склонившееся над ним встревоженное лицо человека в серебряном шлеме (всё-таки на них действительно была броня), поразительно похожего на его отца. * * * Всё вокруг было белым. Не ярко-белым, отражающим свет и слепящим, раздражающим засыпанные пылью глаза, а матово-белым, прохладным и успокаивающим. Свет этот шёл отовсюду и ниоткуда. Хотя нет, понял Сорви-голова, это же светились сами стены, скругляющиеся над их с Фанфаном кроватями подобно сводам пещеры. Собственно, кровати не были привычными кроватями: они принимали форму их тел, кстати, совершенно обнажённых, отмытых от копоти, крови и грязи и прикрытых простынями, белыми, как стены. В боковины их были вделаны какие-то устройства, тоже мирно светящиеся. Фанфан лежал рядом — и его наконец-то чистое лицо казалось прекрасным и безмятежным, как у ангела. Перегородка — не дверь — в белоснежной стене откатилась в сторону, и вошёл тот человек, которого Жан последним увидел на поле боя возле моста через Вааль. Одет он был уже не в серебристую броню, а в обычную одежду. Впрочем, не совсем обычную — такой мягкой облегающей тёмной ткани, из которой была пошита его рубашка с высоким воротом до самого подбородка и брюки, Жан раньше никогда не видел. — Привет, — весело сказал по-франкски мужчина, похожий на его отца, и присел на стоявший у стены белый гладкий куб. — Я — доктор Вайсман. Знаешь ли ты, где находишься, Жан Грандье? — Знаю, — не раздумывая, хрипло отозвался Жан. Кашлянул и повторил: — Знаю. Мужчина мягко усмехнулся: — Твои родители всё-таки рассказали тебе. Это был не вопрос, а утверждение. — Они погибли, — казалось бы, совершенно невпопад ответил Жан. Мужчина кивнул. Теперь глаза его были исполнены печали. — Мы не могли забрать тебя раньше — темпоральный скачок… переход на эту планету можно совершить лишь в определённое время и в определённом месте. Собственно, о том, что произошло с тобой и твоими родителями, мы узнали, только прибыв на орбиту планеты и подняв всю информацию из местных источников. Прости, что мы пришли так поздно и ты был вынужден оказаться в таком положении. — Каком?! — полушёпотом вскричал Жан, опершись на локоть и гневно уставившись в лицо незнакомцу. — Каком положении?! Я не просил изымать меня, как заблудившегося щенка! Я нахожусь… находился там, где хотел находиться, и делал своё дело! Мужчина покачал головой: — Ты землянин, Жан Грандье, хоть и родился на этой планете. Твои родители были землянами и прогрессорами, наблюдавшими за развитием здешней цивилизации. К сожалению, от всех случайностей застраховаться невозможно. Но мы исправили эту ошибку. Теперь ты в безопасности и возвращаешься домой. На свою истинную родину. На Землю. Обратной дороги нет. Стиснув зубы, Жан снова откинулся на изголовье и уставился в светящийся потолок. Он отчётливо понимал, что спорить с этим человеком было ещё бесполезнее, чем с полковником Гордоном. Мужчина немного подождал, потом встал и повернулся к выходу со словами: — Отдыхайте. Ты и твой друг. Возможно, в Трансваале вы и считались взрослыми, но по нашим меркам вы настоящие дети. Ваша война для вас закончилась. Вам предстоит многому научиться. Многое познать. Мы поговорим позже, всё обсудим, и ты согласишься со мной. Ты же разумный человек. Он тепло улыбнулся — от этой улыбки в уголках его глаз показались лучики морщинок. Жану захотелось выть от бессилия и невозможности что-либо изменить, ведь всё было решено за них с Фанфаном и без них. Вместо этого он негромко воскликнул: — Подождите минутку. Скажите, а полковник Гордон, герцог Ричмондский, убитый при Веллинге, тоже был землянином и прогрессором? Ему показалось, что в глубине тёмных глаз мужчины что-то промелькнуло, но тот, помедлив, отрицательно качнул головой: — Не понимаю, о ком речь. Отдыхай. И он исчез за перегородкой. Жан снова уронил голову с яростным тихим: «Вот дерьмо!» — и опомнился, увидев, что Фанфан уже не спит, а смотрит на него широко раскрытыми блестящими глазами. — Ты что-нибудь понял? — сообразив, что друг всё слышал, только притворяясь спящим, быстро спросил Жан, усевшись на кровати и закутавшись в простыню. — Э-э… — Фанфан закатил свои плутовские чёрные глаза, и Жан вдруг с облегчением подумал: он ведь жив! Фанфан жив и он с ним! За одно это уже следовало благодарить прилетевших за ними людей. — Эй, я спросил! — поторопил Сорви-голова, начиная улыбаться. — Это был какой-то дружок твоих родителей, который с другими своими дружками не дал нам подохнуть возле Вааля, забрал на какую-то адову таратайку и везёт невесть куда, — воскликнул Фанфан. — Так? — В общем, да, — подтвердил Жан, невольно рассмеявшись. — В самых общих чертах. Потом ты вникнешь во всё это получше. Вместе со мной. Они мне чужие, — откровенно признался он, сдвинув брови. — Они вроде как добры, и они действительно спасли нам жизнь, но я не хочу улетать с ними. Я хочу вернуться в Трансвааль. Там моя родина. Выпалив это, он почувствовал, будто бы в белую стерильную комнату врывается ветер вельда, шевельнув его волосы. Он словно уловил запах выгоревшей на солнце бурой травы, костра и пороха. — А у нас есть шанс когда-нибудь смыться обратно? — живо осведомился Фанфан, тоже садясь на кровати. — Как думаешь, кэп? Жан припомнил слова, только что произнесённые доктором Вайсманом: «…темпоральный скачок… переход на эту планету можно совершить лишь в определённое время и в определённом месте…» Можно совершить. Можно. — Мы научимся, как это сделать, — уверенно заявил он, глядя в сверкнувшие глаза друга. — И мы вернёмся. Непременно вернёмся, Фанфан. КОНЕЦ