Сорви-голова

Боевые действия бурской арми. — Сражение при Веллинге. — Спасение полковника Гордона. — Ночные разговоры. — Трагедия в госпитале. — Признание Фанфана. Снова началась походная жизнь Молокососов, с восторгом принятых в бурских войсках. Всё-таки равных им в разведке и диверсиях не было. Даже буры, непревзойдённые охотники вельда, и зулусы, для которых вельд был родиной, уступали им. Тем временем армия буров несла тяжёлые потери и отступала. Генералы Картье и Аллерт не смогли захватить осаждаемый ими Веллинг и потеряли преимущество перед британскими частями, которых прибывало сюда всё больше. Со всех концов света Великая Британия призывала под «Юнион Джек» жителей своих колоний, не спрашивая, хотят ли они воевать. Тем не менее на поле под Веллингом отступавшие бурские войска остановились и развернули боевые позиции. Британцы же готовились к атаке, беря армию генерала Картье в жестокие клещи. Именно там и тогда Сорви-голове снова довелось встретить полковника Гордона. Молокососы пошли в бой как простые кавалеристы, на своих пегасах яростно атакуя улан. Небо и земля, казалось, наполнились грохотом выстрелов, воинственными криками бойцов и стонами раненых. То и дело из облачной мути, беспомощно кувыркаясь и обливаясь кровью, падал пегас со своим всадником. Зрелище было поистине душераздирающим. Сорви-голова был дважды легко ранен, но остался в строю вместе с Фанфаном, летевшим на вороном Чико, стараясь не терять друга из виду. Поль Эйзинга же давно канул в этой мясорубке, но Сорви-голова твёрдо помнил его слова — целиться надо в белые офицерские шарфы. Лишившись своих командиров, рядовые уланы, среди которых было много необстрелянных бойцов-колонистов, терялись, не зная, что им делать, и быстро погибали либо попадали в плен. В очередной раз увидев белый шарф под будто закопчённым лицом, показавшимся ему смутно знакомым, Сорви-голова вскинул карабин, тщательно прицелился пониже белого, уже испятнанного пороховой копотью шёлка, и нажал на спусковой крючок. И только когда всадник, сбитый со своего пегаса ударом пули, взмахнул руками и медленно накренился в седле, глядя перед собой помутневшим взором, Сорви-голова узнал его. Это был председатель военно-полевого суда, полковник Гордон, герцог Ричмондский, который приказал казнить Рууда Эйзингу, но спас жизнь ему самому и Фанфану. Ни секунды не раздумывая, Сорви-голова направил Урагана к серому пегасу полковника. Тот неминуемо выпал бы из седла, потеряв сознание, но крепкие руки Сорви-головы обхватили его поперёк живота, не давая сорваться вниз, в бездну. Кровь брызнула на одежду Жана, когда он перетаскивал раненого на спину своего каурого. Сразу несколько улан кинулись ему наперерез, увидев, что он взял в плен их командира. Но тут путь им преградили Фанфан и Ли Фай, меткими выстрелами уложив троих всадников, а остальных обратив в бегство. Сорви-голова доставил раненого Гордона в развёрнутый за позициями буров полевой госпиталь, наказав хорошенько позаботиться о ценном пленнике, а сам вернулся на поле боя. Там, однако, уже всё было кончено. Британцы протрубили отступление и отвели свои части, поняв, что так вот с ходу бурскую армию им не одолеть. Буры же, измученные боем, даже не пытались их преследовать, что оказалось грубой тактической ошибкой. Тем не менее обе враждующие стороны негласно решили воспользоваться наступившей в боевых действиях передышкой. Бойцы залечивали раны, чинили оружие и сбрую, просто ели и спали. Сорви-голова же, едва опомнившись, поспешил в госпиталь справиться о состоянии важного пленника. Фанфан увязался за ним. Полю Эйзинге о пленении Гордона Сорви-голова и вовсе решил не сообщать, тем более что они почти не разговаривали и редко виделись после страшных событий на ферме Хайде. Жан предполагал, что за Гордона, возможно, удастся выменять у британцев с десяток бурских солдат или волонтёров. Узнав же о том, что в лагере находится его лютый враг, Поль непременно уничтожит его. Это Сорви-голова понимал так же отчётливо, как и то, что сам он не справился со своей, столь торжественно объявленной им, местью. Ведь это именно он должен был убить полковника, а вместо этого спас его. Гордон был жив, о чём Сорви-голове устало сообщил измотанный донельзя военврач в заляпанном кровью и желчью клеенчатом фартуке. — Ваша пуля лишь скользнула по его груди, молодой человек, и раздробила правую руку. Кроме того, он потерял много крови, пока вы транспортировали его сюда, но, в общем, его состояние можно назвать удовлетворительным. Сейчас он страдает от лихорадки, но совершенно поправится в течение недели. — Как так получилось? — живо полюбопытствовал Сорви-голова, втайне испытав облегчение. — Ведь я целился ему в сердце. Военврач чуть усмехнулся и поскрёб заросшую рыжеватой щетиной щёку: — Этот герцог, чтобы сберечь своё герцогское величество, носил под мундиром настоящий панцирь. Очень лёгкий, из неизвестного мне металла, — объяснил он, и Жан с Фанфаном озадаченно переглянулись. — Так вот почему его не убил аманариву! — вырвалось у Фанфана. — Кто? — удивился доктор. — Неважно, — решительно заявил Жан. — Могу ли я навещать раненого? — спросил он, запнувшись под внимательным острым взглядом Фанфана. Доктор лишь пожал плечами: — Как вам будет угодно. Возле него выставлена охрана, он лежит в отдельной палатке, — и он указал через плечо, где именно. — На кой тебе сдался этот надменный аристократишка? — нахмурившись, поинтересовался Фанфан. Лицо его будто враз потемнело. — Он… интересен мне, — почти виновато признался Жан. — И он спас нам обоим жизнь, не забывай этого. — Мы сами себе её спасли, — отрезал Фанфан и развернулся к кострам. — Что ж, иди, держи своего герцога за ручку, если хочешь, а всё, чего хочу я — сыграть пару конов в карты на выпивку. Обставлю этих буров как младенцев. И он независимо расправил плечи и зашагал прочь, насвистывая свою коронную песенку. Жан поглядел ему вслед и сжал губы. Он миновал часового, отсалютовав ему, и вошёл в палатку, где на узкой койке лежал полковник. Его забинтованная рука покоилась на домотканом полосатом одеяле, грудь мерно вздымалась и опускалась. Жан какое-то время растерянно стоял, глядя на его красивое измученное лицо и задаваясь вопросам, какого чёрта он в самом деле сюда пришёл. Полковник был его врагом, убийцей Рууда Эйзинги… но пощадил их с Фанфаном — точно так же, как сам Жан сегодня пощадил его. — Почему? — забывшись, прошептал он, и Гордон неожиданно открыл глаза, ярко блестевшие от лихорадки. — Пить! — сорвалось с его запёкшихся губ, и Жан, найдя стоявший на прикроватном столике графин, налил в стакан воды и поднёс ему. Осушив стакан, полковник внимательно посмотрел Жану прямо в лицо. — Почему вы спасли меня? — прерывисто выдохнул он. — А вы? — вопросом на вопрос ответил юноша. Твёрдые губы полковника на миг искривились в знакомой Жану усмешке. — Мне стало жаль вас, — откровенно признался он. — Вы молоды, красивы, храбры, образованы, богаты… и тратите свои силы и свою жизнь на идиотскую защиту этих дикарей-буров, от которых только и требуется, что подчиниться цивилизации. Жан молниеносно вспыхнул от гнева. — Кого вы называете дикарями и кого — цивилизованными людьми? — с горечью выпалил он, невольно сжав кулаки. — Война пробудила в ваших солдатах и офицерах самые низменные наклонности. Они не щадят никого из мирных жителей, добивают раненых. В то время как буры… — В то время как буры, — с явным сарказмом перебил его полковник и даже приподнялся на локте, скривившись от боли, — сами захватили эту землю у зулусов, чтобы обрабатывать её, ведь она, по их мнению, зряшно простаивала под властью племён, промышляющих лишь охотой и собирательством. После этого им как-то не к лицу попрекать британцев, которые тоже хотят развивать здесь горнорудную промышленность и сельское хозяйство, только под властью империи. Жан ещё какое-то время молча смотрел на него. Потом, заметив, что на лбу раненого выступили бисеринки пота, повернулся и направился прочь, не желая более утомлять его. — Я согласен, что эксцессы происходят, но они неизбежны, — выкрикнул полковник ему вслед, — потому что постоянный риск и кровопролитие действительно развязывает у большинства людей самые низменные инстинкты. Рууд же Эйзинга заслужил суровой кары как человек, уничтоживший эшелон с боеприпасами, что стоило жизни четверым нашим солдатам, охранявшим груз. Жан, не отвечая, опустил за собой полог палатки, в гневе решив больше сюда не приходить. Что толку было спорить с человеком, который априори считал себя правым? Но он всё равно пришёл — на другой день, к вечеру, сопровождаемый насмешливым посвистом Фанфана. Тот на самом деле выиграл у буров несколько бутылок виски и основательно к нему прикладывался. Сорви-голова сделал вид, что ничего не замечает. Полковник полулежал на своей койке в свежей белой нательной рубашке. Сорви-голове показалось, что глаза его оживлённо вспыхнули при виде него. — Я знал, что вы придёте, — сказал полковник. — Почему? — в упор осведомился Сорви-голова. — Мы же не доспорили, — повёл Гордон здоровым плечом, и в его пристальном взгляде вспыхнуло почти мальчишеское лукавство. Не поддаваясь на это, юноша сурово сказал: — Для меня нет смысла с вами спорить, всё равно каждый из нас останется при своём мнении. Вы пришли на эту землю как захватчик. А я… — он запнулся. — А вы как носитель прогресса, — мягко проговорил полковник, и Жан невольно вздрогнул. — Что вы хотите этим сказать? — Только то, что сказал, — полковник откинулся на подушки. — Давайте не будем говорить о войне и политике. Давайте побеседуем об искусстве и литературе. Такое предложение пришлось Жану по душе. Он предпочёл забыть о странной реплике раненого, и вскоре они горячо обсуждали бродячие сюжеты в романах писателей Британии и Франкии. Поскольку здесь Жану вовсе не с кем было это обсудить (не с Фанфаном же!), их разговор затянулся до полуночи, и Жан спохватился, только когда снаружи прозвучал зов рожка и он понял, что опаздывает на несение караула. — Завтра приходите непременно, — крикнул ему вслед полковник, и жан знал, что обязательно придёт… и будет приходить каждый вечер, пока полковника куда-нибудь не перевезут или не начнутся новые боевые действия. На третий вечер речь у них зашла об аманариву, и Жан решился рассказать внимательно слушавшему Гордону о двух других удивительных существах, встретившихся им — о гигантском левиафане в заливе Стоуни-Бей, близ плавучей тюрьмы, и о трёхглавом пегасе над фермой Хайде, которого зулус Ай-а назвал Мабу-йи. Гроза. — Я всегда думал, что это просто местные легенды, — вымолвил полковник с разгоревшимся взором. — Я тоже, — подтвердил Жан. — Но каждое из этих существ так или иначе помогло нам… и я видел их так же отчётливо, как вижу вас. Горячие пальцы полковника вдруг крепко сжали руку Жана, и тот невольно вздрогнул. — Вы увидите ещё кого-то, — убеждённо проговорил раненый. Его взгляд, казалось, пронизывал Жана насквозь. — К вам приходили существа трёх стихий, властвующих здесь: Земля, Вода и Воздух. Остался… — Огонь! — выпалил Жан и вскочил, не в силах усидеть на месте. — Боже! Неужели? Полковник тихо рассмеялся и сказал: — Знаете, юноша, я отчаянно вам завидую, хотя чуть не пал жертвой самого первого из них. Возможно, явление этих существ отчасти подтверждает ваше право находиться здесь и делать то, что вы делаете. Сама эта земля, её вода и воздух помогают вам, — признал он со вздохом, откидываясь на подушку. — Но не обольщайтесь. Его улыбка стала грустной, когда он увидел, что Жан едва не пританцовывает на месте от возбуждения. — Идите же, расскажите об этом своим друзьям, — закончил он. — Идите, идите. — Только Фанфану, — воскликнул Жан, обернувшись на бегу. — Больше никто про это не знает. И… я приду завтра. Полковник задумчиво кивнул. Когда Жан вышел наружу, на белом брезенте палатки ему померещилось чёрное пятно, испачкавшее эту белизну, словно сажа. Палатка была ярко освещена изнутри керосиновой лампой. Сразу за тонкой стенкой виднелся силуэт полковника, полусидевшего на своей койке и уже взявшегося за книгу. Этот роман принёс ему Сорви-голова, он принадлежал перу франкского писателя Вийяра, и юноше было очень интересно узнать мнение полковника об этом произведении. Он повернулся и поспешил в глубь лагеря, ища глазами Фанфана в неясном свете бурских костров, возле которых собирались его товарищи, занимавшиеся кто чем — чисткой оружия, починкой одежды. Почти над всеми кострами висели котелки с каким-нибудь кипящим варевом, распространявшим умопомрачительные ароматы. Многие бойцы, узнав Сорви-голову, приветливо махали ему, подзывая к себе, но Жан лишь с улыбкой качал головой. Ему нужен был Фанфан, и он отыскал его — за картами, в компании нескольких подвыпивших буров и бутылки спиртного. Жан досадливо вздохнул и, подойдя к этой группе, потряс Фанфана за плечо со словами — Пойдём, я кое-что тебе расскажу. Друг поднял на него оживлённый взгляд и нетерпеливо мотнул головой: — Секундочку, кэп, ещё один кон, я обставлю этих бедолаг и пойду с тобою куда захочешь. Усмешка его была полна лукавства. Жан кашлянул и присел на землю, выжидая. Глядя на пляшущее пламя костра, он впал в глубокую задумчивость, похожую на транс, из которого его вывел хлёсткий удар раздавшегося неподалеку выстрела. Он тут же вскочил на ноги, как и Фанфан, мигом протрезвевший. — Это в госпитале, — вымолвил тот, побледнев и уставился на Жана округлившимися глазами. Оба кинулись к лазарету. Жан задыхался, обуреваемый самыми дурными предчувствиями, которые, увы, тут же оправдались. Возле палатки, где находился полковник Гордон, суетились люди и раздавались взволнованные реплики. А в том месте, где Жан не так давно заметил пятно сажи, зияла громадная дыра с обугленными краями. Он застыл как вкопанный, оцепенело наблюдая за тем, как из палатки на носилках выносят тело, с головой укрытое простынёю. И со всей ужасающей ясностью понял, что тут произошло. Кто-то поставил метку на брезенте палатки, чтобы наверняка даже с отдалённого расстояния не промахнуться по находившемуся внутри полковнику, раз уж туда нельзя было подойти, не вызвав подозрения часового. И этот кто-то не промахнулся. Поль Эйзинга — вот кто это был. — Поль, — одними губами произнёс Фанфан, встретившись с Сорви-головой потрясённым взглядом. Тот лишь кивнул в знак понимания. Всё было кончено. Деревянными шагами, не говоря друг другу больше ни слова, они отошли к ближайшему от госпитальных палаток бурскому костру, завернулись в попоны и растянулись на земле. Сердце у Жана будто онемело. Разумом он понимал, что Поль был прав в своей неистовой жажде мщения… но вот сердцем — нет. И ещё он всё вспоминал слова полковника, сказанные не так давно. «Вы как носитель прогресса…» «Явление этих существ отчасти подтверждает ваше право находиться здесь и делать то, что вы делаете. Сама эта земля, её вода и воздух помогают вам…» Теперь он очень смутно вспоминал, что шёл рассказать всё Фанфану. Возможно, если бы он остался в палатке рядом с Гордоном, тот всё ещё был бы жив. Или же Поль Эйзинга застрелил бы их обоих, кто знает. Фанфан внезапно приподнялся на локте, отчаянно заглядывая Жану в лицо. — Прости меня, — глухо вымолвил он. — Я виноват. Это я рассказал Полю о твоём полковнике, о том, как ты его спас… и что ты каждый вечер ходишь навещать его. — Зачем? — только и выдавил Жан, глядя в искажённое, как от боли, лицо друга. — Мне… — о Господи, мне не нравилось, что ты так близко с ним сошёлся, — запинаясь, проговорил тот. — Прости! Жан, пожалуйста, прости меня! Из его груди вырвалось сдавленное рыдание, по щекам покатились слёзы. Никогда раньше Жан не видел его плачущим. Он крепко обнял друга за вздрагивающие плечи и закрыл глаза, прижавшись лбом к его макушке. — Возможно, завтра мы с тобою тоже окажемся в чистилище, — тихо проговорил он. — Спи, Фанфан. — Хоть где, — как клятву, прошептал тот, вытирая рукавом мокрое лицо. — Хоть где, лишь бы вместе с тобою, Сорви-голова.