Однажды, в далекой Галактике

Голова трещала так, словно внутри трудолюбиво долбили асфальт сотни крохотных дорожных рабочих. Бен кое-как продрал глаза и попытался выползти из-под одеяла. Почти неделя без сна, на одних сигаретах и колесах могла загнать в могилу и более выносливого человека. Господи, только бы не ёбнуло, как в прошлый раз! Стащив с кровати непослушную тушку, он кое-как дотащился до душевой и встал под прохладные струи, пытаясь прогнать остатки сна. Вода ощущалась до странного чужеродной, словно он стоял под голограммой, а не настоящими струями. Но немного полегчало. Бен покинул кабину и поплелся на кухню. Что ему сейчас требовалось, так это кофе, крепкий, ядреный кофе с гарам масалой и корицей. Плеснув в турку воды, всыпав пару ложек кофе и специи, он включил варочную панель и отошел к окну, глядя на улицу. Было странное чувство, словно он что-то забыл. Что-то очень важное. Жизненно важное. Звонок в дверь заставил его оторваться от созерцания дорожных работ и пойти открывать. — Бени, — вид у стоявшего на пороге мужика с черно-красной рожей и в странного вида балахоне был пришибленный, — я это… к тебе можно? Он посторонился, пропуская страшилище в дом. Проходя мимо зеркала, взглянул и замер, пораженно всматриваясь в абсолютно чужое лицо, молодое, красивое, но абсолютно точно не его. — Бен, у меня, кажется, едет крыша, — негромкий голос резанул по подкорке, выдергивая из сомнений, — не угостишь кофе? — Сам еще не пил, — голос тоже был чужой, более высокий, чем… чем что? Он провел гостя на кухню, разлил по чашкам кофе, источавший странный аромат. Отпил из своей чашки. Вкус был… но был не тот, каким должен был быть. — Бен, я утром проснулся как сам не свой, — взволнованный голос отсекал все попытки вспомнить, понять, — не знаю, что со мной такое творится. А самое главное, не помню, чтобы пил или кололся. А потом что-то произошло, и он не смог понять, как оказался в объятиях этого, с красно-черной рожей, голый, ошеломленный собственной храбростью и собственным падением. Рогатая голова низко склонилась над ним, твердые губы прижались к его рту в неумелом, неловком, но потрясающе сладком поцелуе. И он ответил, потому что этого поцелуя ждал всю свою жизнь. — Блядь, Бени… черт тебя дери, ублюдок ты ебучий, — выдохнул рогатый, разрывая поцелуй, а потом подхватил потерянного, едва переводящего дыхание Бена под бедра, поднимая на столешницу, и впился в шею, словно оголодавший вампир. И стало все равно, только бы не останавливался, только бы продолжал держать в объятиях, целовать, как черт — ангела. Пальцы коснулись твердых рогов на голове, и красно-черный коротко рыкнул. Похоже, основания рогов были чувствительным местом. — Не зажимайся, — хрипло выдохнул краснорожий дьявол, распластав его по столешнице, закинув ноги себе на плечи, проведя шершавой ладонью по вставшему члену, — ох, Бен, мать твою… — Нет, не здесь, — Бену как-то удалось сползти со столешницы, — пошли хоть на постель. …Мик… Мол… он никак не мог разобраться, не мог вспомнить, да и не хотел. Всё, чего он желал, было рядом с ним, среди смявшихся простыней и одеял. — Мол… — Заткнись, Оби-Ван… Оби-Ван… Бен… а, к черту всё! Он медленно подтянул колени к груди и перевернулся, подставляясь под ласки. Боже, как же давно он этого желал, мечтал об этом! У дьявола были жесткие ладони, обжигающие, причиняющие боль. И не менее жесткий член солидных размеров, который был слишком велик для него. Пришлось прикусить кулак, чтобы не взвыть, когда этот здоровенный дрын медленно, но уверенно протиснулся в его задницу. В глазах вспыхнули все туманности Вселенной, а воздух куда-то подевался. Властная ладонь легла на спину, прижимая грудью к простыне. Дьявол трахал его вначале медленно, но постепенно заводился все больше. Было больно до изнеможения, но в этой боли он находил успокоение и радость. А потом дьявол просунул руку под его живот и перехватил его собственный член, уже стоящий колом. — Ты такая вечно голодная сучка, Оби-Ван, — хриплый голос вспарывал сознание, как световой меч, оставляя незаживающие кромки ожогов, — тебе никогда не хватает, верно? Но ты всё держишься за Светлую Сторону, будто кроме неё нет ничего. Толчок. Крик. Вспышка неистовой боли, смешанной с оглушающим, ослепительным наслаждением. Чувство болезненной переполненности было неимоверно стыдным и от того еще более возбуждающим. Мол перевернул его на спину и улегся так, что его член соприкасался с членом Бена. Жесткие губы снова прижались к губам, ладони скользнули по телу в грубоватой ласке. Бен протянул руки, обхватив ягодицы партнера, вжимая его в себя. — Не представляешь, как давно я хотел этого! — Представляю… — негромкий холодный, удивительно безразличный голос заставил содрогнуться от одиночества… одиночества… Одиночес… …Вспышка… — Бен, вставай же, Бен! В рот полилась вода, холодная и удивительно вкусная. Он смог сделать несколько глотков, и это оказало поистине магическое воздействие. Одиночка смотрел на него полными слез глазами, сжимая в руках пустую колбу. Бен протянул руку, накрыв его ладошку. — Спокойно, парень, я тут. Что с Миком? — Он ушел охотиться на тварь, которая чуть тебя не убила, — паренёк шмыгнул носом, — присосалась к тебе, как только ты сюда переместился. Отодрать мы не смогли, пока он не применил свои сверхспособности. Его такая же тварь пыталась оседлать, но её он угробил сразу. — Вот же, — Бен помотал головой, пытаясь собраться с мыслями, — так куда его понесло? — Вон в тот коридор, — Одиночка показал на темный, пульсирующий багровым, переход, — сначала туда ускакала тварь, а потом за ней отправился Мик. — Болван, — простонал Бен, держась за голову, — знает же, что нельзя разделяться! Это был жуткий путь. Коридор оказался живым в каком-то роде, содрогаясь, прорастая странными комками и целыми участками плоти. Одиночка тоже был напуган, но старательно держал себя в руках. Бен не мог не восхититься его выдержкой и силой воли. Он не был уверен в том, что оружие здесь сработает, но перед входом в тоннель сунул мальчику один из лучевых пистолетов, которыми их снабдил Алонсо. Явно польщенный Одиночка старался не отставать и внимательно отслеживал всё происходящее. Но когда откуда-то спереди донесся жуткий рев, мальчишка судорожно прижался к боку Бена, обхватив его обеими руками. Они прошли довольно большое расстояние прежде, чем выбрались во внутреннюю залу, выполненную все в той же стилистике неевклидовой геометрии, и поросшую всё теми же лоскутами чужеродной плоти. — Сбежать хотела, крыса туннельная, — проворчал Мик, появляясь откуда-то из-за жутких изгибов, окутанных пульсирующими выростами, — еле догнал. Ты как, бро? — В порядке, — чужим, севшим голосом ответил Бен, глядя на сквозящее в обрывках темных одежд красное тело, — а ты? Что-то нашел еще? — Скорее понял, — задумчиво произнес Мик, — эти штуки — часть целого. Возможно, часть той твари, которую мы должны угробить. Бен смотрел на пульсирующий нарост на выпуклой части внутри залы, чувствуя, как проваливается… … — Оби-Ван, ты потерял сознание, — бесстрастное лицо Мола склонилось над ним, — а потом уснул, как убитый. Он пытался вспомнить. Пытался понять, как оказался здесь, в этом странном месте с круглой постелью и иллюминатором, за которым полыхала изумительной красоты туманность. — Оби-Ван… Он молча смотрел на сильную фигуру с красной и черной кожей, на капли воды, стекающие по лицу и телу. Мол явно был только что из душа, от него пахло дезинфектантом и технической водой. Он ступил коленом на постель у изголовья и придвинулся так, чтобы Оби-Ван мог дотянуться до его члена. Почему-то не возникало даже сомнений в том, чего он ждал, и чего желал сам Оби-Ван. Гладкая тяжелая чужая плоть на языке казалась чем-то уместным и естественным. Он придвинулся ближе и взял головку в рот, посасывая, проникая языком под плотную складку крайней плоти, просунув пальцы под мошонку и поглаживая чувствительное местечко. Вкус смазки, горький и острый, разлился по языку и заполнил все его существо. Сверху донесся протяжный стон, окатил волной возбуждения… — Очнись! Пожалуйста, Бен! — истерический от страха крик ребенка ворвался в почти угасшее сознание. — Очнись! Оно убивает вас! Повернув голову, он увидел простертое среди пульсирующих отростков тело, рогатую голову, запрокинутую в экстатическом восторге. Одежда свисала с багряно-черного тела клочьями, не прикрывая ни солидного стояка, ни рельефных мышц. — Не смотри, — прохрипел Бен, борясь с желанием снова уйти в грёзу, — не смотри на него. Дай мне… мешок… скорее! Сознание ускользало, осыпалось под напором чужеродного разума, теперь уже не скрывающего свое присутствие. Пальцы нащупали гладкий цилиндрик и потянули из мешка. — Открой… вылей… половину… …Он стоял у окна, глядя, как натягивают желтые ленты ограждения, оцепляя улицу. Ну да, дорожные, мать их, работы. — Бен, ты здесь? — сонный голос Мика заставил вздрогнуть. — Ты чего ушел? Пойдем в постель! Мягкие губы коснулись плеча. Бен повернулся, глядя на красивое лицо друга… друга ли? Любимого. Желанного. Того, о ком он мечтал с тех пор, как осознал себя. — Холодно. Пошли уже, — Мик потянул его к постели, но на полпути обнял и поцеловал в губы, — Бени… БЕНИ!!! Лицо его вдруг исказилось, словно от дикой боли. Он отпрянул, глядя на Бена пожелтевшими безумными глазами. Красно-черное лицо просвечивало через обычное человеческое, одно сменяло другое. — Оби…НЕТ!!! Он протянул руки, пытаясь обнять, но получил страшнейший удар в лицо… — Бен! Я вылил половину! — стуча зубами, Одиночка прижался к его плечу. — Они гниют! Они гниют все! Истошный крик заставил его снова взглянуть на Мика, лежащего среди псевдоподий. Потом он повернулся и пополз, вытянув руку, пытаясь нащупать ладонь напарника. Удалось поймать с третьей попытки, и он потянул Мика к себе. Тот не мог пошевелиться, весь облепленный черной вонючей жижей. Что-то билось в подкорке, заставляя корчиться и прикусывать губы до крови. Не его память услужливо подсовывала видение: прикосновение к центральной части залы, как соединение с Возлюбленным Повелителем. Нить, через которую свершается Единение, проходит через центр куба, поставленного на один из углов, через угол, направленный вверх. — Останься с ним, — Бен забрал пузырек у Одиночки и кое-как сполз в бурлящую жижу, — в случае чего призовешь Лурру трижды, громко и отчетливо. На станции о вас позаботятся. Он плыл, едва касаясь ногами дна, к центру залы, где медленно вращался черный, светящийся изнутри куб, поставленный на один угол и вздымающий второй угол к потолку. То и дело его швыряло в видения, в которых он снова был с тем, кого любил. Или не он, а тот, кого звали Оби-Ваном, молодой, отчаянный, решившийся на связь с тем, кто был полной его противоположностью. Но он продолжал двигаться, задыхаясь от вони и от непреходящего отчаяния, потому что чем ближе он продвигался к кубу, тем отчетливее понимал: если исполнит задуманное, никогда больше не увидит, не обнимет мужчину, который был ему дорог. И желание остановиться все сильнее охватывало его. Оно стало почти физическим, болезненным донельзя. Каждый шаг, каждый гребок давался с неимоверным трудом. Он не должен был, не мог — тем более, что даже это проклятое зелье не помогло бы справиться с Катулу, существом, прожившим миллионы лет и бывшим древним божеством проклятой Земли. Он был задолго до человечества, и люди, не зная, забрали его вместе с остатками воды из последнего океана, забрали, чтобы переселить в новый мир, где он спал так долго, а потом был случайно или намеренно пробужден существом по имени Нихилус, крошечным Сиянием Силы в пространстве, голодным и измученным этим вечным голодом. Нихилус посулил ему много еды, много вкусных и сытных эманаций чужих страданий, и сдержал слово. Взамен Катулу должен был лишь насыщать его Силой, передавая часть забранной пищи в качестве энергии. Но это было несложно, нить вела к Нихилусу согласно Договору, заключенному в миг соединения… Его невозможно убить. Никто не способен на это. Ему миллионы лет. Он — бог этого мира, всемогущий и всеведущий! Что… почему… почему так больно? О, что за чудовищная боль! Нет! НЕТ! НЕ-Е-Е-ЕТ! Он был Беном Эллисоном и одновременно Оби-Ваном Кеноби. И он был жив. Все его тело пронизывали чудовищные вихри судорог, выкручивая с такой силой, что он не мог даже кричать. Его отбросило так, что он пролетел несколько десятков метров и врезался в стену, переломав как минимум половину костей. Потом он увидел заплаканное лицо Одиночки, который ухватился за руку Мика одной рукой, а второй пытался дотянуться до него. Бен Эллисон не знал, как ему помочь: руки были раздроблены в нескольких местах. И тогда вмешался Оби-Ван, использовав последнюю искорку Силы, чтобы поднять собственное изломанное тело и перенести поближе к мальчику. Последнее, что он помнил — это маленькие пальцы, стиснувшие запястье…