drowning

Чимин красивый. По-зимнему, леденяще, так, что под горячими пальцами на рукаве толстовки мороз и огусившаяся кожа, и Юнги чувствует, что и воздух вокруг – тяжелый от влаги и холода, пробивается в легкие с трудом. В горле щекочет, скребется кашлем, но Юнги держится, пусть и приходится почти не дышать. Чимин такой, социально одобряемый и эталонный, что все вокруг – «урод», «чмо» и «конченный», Юнги про себя зовет их по кличкам, которые они ему же и дали – замирают и смотрят, пока им позволяют. Юнги даже немного смешно: они все на Чимина смотрят так, будто готовы спустить штаны и заголить дырку, если он только соизволит их трахнуть, маленьких скулящих сучек, а сами травят его, Юнги, за то, какой он. (Юнги на это пожимал плечами, мол, такой я, не нравится – дверь там, и яда у них прибавлялось.) Чимин оттесняет его за спину, пальцами комкает ткань, и она мокрая и такая же холодеющая, как сам Юнги, когда ему кажется, что у Чимина на этот раз не получится. Получается. На запястье под флисом краснеют следы, но Юнги не вырывается – идет послушно следом и только запинается, когда Чимин останавливается резко и без предупреждения, а после тянет дальше. И что ж, Юнги все еще хочет поиграть в «Овервотч» и поесть чипсов сегодня вечером, а не плескать спиртом на ссадины, поэтому поспевает и даже не спрашивает, куда они идут. Чимин для них – ледяная лава, только глянет и в жилах кровь стынет мелкими холодными крупинками, сосуды забивающими и убивающими медленно и эффективно. Для него раньше – тоже, но сейчас тащит за собой, и когда оборачивается назад, улыбается мягко и тепло, и под горячими пальцами, где красно-белые шрамированные полосы, горит и жжется. Чимин его вытаскивает просто так и потом, когда Юнги спрашивает, почему было бы его не бросить там – «мне было бы не так больно, зачем ты» – говорит, что должен был. Юнги чуть позже думает, что из недоговоренного «должен был потянуть тебя на дно», потому что это именно то, что он – они – делают: вешают друг другу на шею каменные ярлыки с ярким «в отношениях», выбитым немного кулаками и все больше Чиминовым шармом, из-за которого им простили бы, наверное, даже терроризм и предательство родины. Отношения эти для Юнги почему-то и ощущаются как предательство. Сразу двоих, потому что у них обоих на изнанке каждой клеточки чужое имя, врезавшееся так, что не стирается ни поцелуями, ни синюшными отметинами, семафорящими, мол, глянь и заткни, наконец, свое тупое сердце, какого черта ты еще думаешь о нем. Но Юнги, Юнги все еще «урод» и «чмо», поэтому к Чимину, прекрасному, лучшему из всех людей, от одного взгляда которого кровь – в льдинки и сердце тук-тук-тук, у него только сожаление и вина, потому что горит внутри и ребра ломаются от другого, далекого и – смешно ведь, как так получилось – Чонгукового Тэхена. Юнги вину эту перед Чимином ненавидит. Знает: у того так же глаза открываются не по нему – по зубастой кроличьей улыбке и маленьких карих зрачках, в которых единственный, кто право отражаться имеет, – Тэхен. Ненавидит, но чувствует только ее – она разъедает плоть и тянется все дальше-дальше-дальше, с каждым притворным свиданием и поцелуем, и со все новым «мы встречаемся» в ответ на дружеские подначки и вопросы. Это «встречаемся» ведь начинается абсурдно. Так, что попытайся придумать – не придумаешь, только людей насмешишь. Юнги, справедливости ради, хочет заметить, что ему нихуя не смешно: на плече рыдающий Чимин, лед которого пробило и разворотило все внутренности нахер одно простое «так люблю его, хен», Чонгуковым голосом сказанное. Чимин же сначала на его плече рыдает без объяснений и предлогов: утыкается носом в старую потную рубашку – постирать бы – и ревет, и ткань под ресницами влажнеет с каждой минутой, и Чимин в его глазах еще не жалкий, но уже не тот, за кем тащились бы чертовы фанючки в институте – обычный такой, разбитый и покореженный, но немного знакомый. Это ведь Чимин таскал ему кофе, пока не угадал его любимый, он вытащил из туалета, где все, что ждало – унитазная вода и очередной приступ рвоты, и он, Юнги, тоже должен бы что-то сделать. Он и делает: плечо подставляет, прощупывает-проглаживает позвоночник под дурацкой клетчатой рубашкой, волосы перебирает и повторяет «это пройдет», как заведенный, не зная, это больше для Чимина, который в озерах у его ключиц вот-вот утопнет, или для самого себя, который тонет каждый раз, когда Тэхена с Чонгуком вместе видит. Юнги понимает: они сейчас тонут по отдельности, каждый по-своему и по (не) своему, поэтому, думается, было бы хорошо объединить усилия. Чимину про «давай тонуть вместе» не говорит, только лицо от выемок ключиц отдирает и целует. Получается горько и никак, но это говорит куда больше, чем любые слова, которые он из сжатого горла мог бы выдавить. Они и дальше не говорят: Чимин затыкается и больше не плачет, застывает, как Юнги, когда тот впервые ему помог, и моргает по-совиному, и из-за опухших век едва видно глаза, так что Юнги не может сказать, чувствует ли тот то же, что и он. Да и не важно, важно же что у него что-то ломается и хрустит в такт глухому сердцебиению, запуская таймер с каждым тик-так, в висках отдавшимся. Юнги не знает, зачем начинает считать и до чего начинает отсчет, но так спокойнее. Под взглядом Чимина, немного убито-разбитого и такого же неполноценного, по-тупому влюбленного, как и он, легче, но что-то бьет изнутри так, что не вдохнуть-не выдохнуть. Юнги похер. Юнги целует снова. На этот раз Чимин отвечает. Вгрызается в губы до кровавых подтеков по подбородку, вспарывает зубами кожу и довольно слизывает кровавые дорожки. Улыбается незаметно, но под губами ощутимо, проталкивает язык дальше и пытается куснуть. Больной, чекнутый, но Юнги немного нравится, потому что губы жжет и язык опаляет, на Тэхена наверняка не похоже. И ему почти легче. Они с Чимином даже на свидания ходят. Готовятся к ним старательно: вполне серьезно гуглят лучшие места для свиданий и делятся топами в какао, обсуждая, лучше ресторан, на одно блюдо в котором обоим копить где-то месяц, или удариться в романтику с лучшим рассветом над Ханганом. Побеждает Ханган и желание есть чаще раза в месяц, и они оба притворяются, что приходят туда не только ради красивых фотографий – поцелуи они тоже запечатляют – для сториз в инстаграме, которые залетают в сеть еще до того, как губы остыли от чужих слюней. По коже бегают мурашки и ветер, оба удачно это игнорируют, только жмутся друг к другу поближе и делят термос с чаем на двоих. Из инстаграма сыпятся бесполезные смайлики и глупые сообщения («вы встречаетесь?», «это кто?»), переполняют директ и голова пухнет от единственного вопроса, который голову раздувает так, что та, кажется лопнет. «Почему не я, а?». Люди, ответственные за ответ, судя по инстаграму, сейчас вместе в кино, и истории их если и смотрят, то без интереса или удивления, так что не шлют даже вежливое «поздравляю, хены». Остальное время сидят на скамейке – она почему-то металлическая, и холодный воздух ее делает почти невыносимой, кажется, стоит посидеть еще – примерзнешь, но они остаются. Оба не признаются, что ждут хоть какую-то реакцию, хоть тупое эмодзи, хоть банальное «поздравляю», но там тишина, и им больно (не от холодящего жопу металла). Юнги чувствует – знал еще раньше – что это бессмысленно: Тэхен настолько в Чонгуке, что готов пропустить смерть любимой матушки и конец света. И если от этого хочется сидеть там только дольше, то кто он, чтобы подняться первым. – У тебя тоже ничего? – Чимин спрашивает первым, и голос на ветру не дрожит или Юнги не замечает. Впереди еще горят огоньки неспящего Сеула, отзеркаленные водами Хангана, возможно, немного двоятся в глазах, но сил принять, что от слез, нет, поэтому не моргает. Пялится в черноту, где белое всполохами по сжавшимся зрачкам, и молчит. Проверять инсту смысла нет – знает же, знал с самого начала, что там ничего. – Пустота. Рассвет – горящее небо над вечно занятым Сеулом – просыпают. Просто в какой-то момент приваливаются друг к другу, сталкиваясь острыми плечами и едва не гремя костьми, укладываются как паззл один к одному и спят. Во сне, может быть, у каждого знакомая рука (в татуировках или нет) согревается и согревает, и дыхание на шее с привкусом знакомых сигарет или вишневых леденцов. В какой момент чертовой вишни становится так много, что она, кажется, может вырасти из его рта, Юнги не замечает. Не замечает еще оверсайзные вещи и дурацкие кудряшки, в которые Чимин в один из дней укладывает волосы. Закрывает глаза, что тот раньше жаловался, мол, глупо носить что-то настолько большое, когда у него фигура и ему и в обычных вещах нормально, и молчит, что видит и понимает на самом деле почти все. Сам татуировки не бьет, потому что это рано или поздно закончится – они или выгребут к берегу, или утонут (не) пытаясь – но зачем-то покупает фальшивый пирсинг, который не надевает перед своим парнем ни разу. Боится выглядеть глупо и слишком очевидно, будто Чимин, блядь, может быть настолько тупым, чтобы не видеть, что вокруг происходит. (Юнги зачем-то все равно того оберегает и железки прячет в тумбочке, больше никогда не доставая.) Чимин в его руках, с серебряными волосами, завитыми в маленькие барашьи колечки, которые в нос тычутся, ощущается по-странному, будто не Чимин вовсе, но и не он тоже. Просто чужеродно, еще запах этот искусственной вишни, пластмассовеющей из корзинки с такими же фальшивыми фруктами (где-то там же лежит он, Юнги), вьется вокруг дымной завесой и в нос врывается, едва не стирая слизистую, когда шурует туда-сюда с каждым выдохом. Чимин, который обычно – смешно, что их отношения становятся «обычными» так легко и просто – к груди приваливается выпрямленный и натянутый, как веревка на шее, что вот-вот, еще немного и затянется, но все почему-то не, на этот раз пушистый и мягкий. Дело не в прическе, Юнги же не настолько идиот, да и то просто волосы. Чимин будто другой: понявший и принявший что-то, до чего Юнги вряд ли дойдет, потому что – не признается никому, но сам знает – иногда закрывает глаза и в руках, под пальцами и губами, с членом во рту или заднице видится совсем не Чимин. И пусть отрываться от фантазий постепенно сложнее, каждый раз все слаще и реалистичнее, и совсем редко, вот сейчас, например, даже перед глазами не морозные пережженные кудри, а медово-теплые и естественные, спадающие на чуть смуглое чело и пахнущие вишней так, что готов жевать волосы, только бы кислая терпкость по языку разлилась и там осталась. Юнги сдавливает чужие запястья пальцами до легкой боли. Наказывает за то, что пальцы с ладонями слишком маленькие и совсем не Тэхеновы – те большие и с мозолями от ручек и карандашей, которые в руках едва не чаще Чонгуковых пальцев. У Чимина ведь даже не пальцы – пальчики, маленькие и мягенькие, в ладони Юнги лежали бы хорошо и, возможно, по-правильному. Жаль только, что для Юнги существует одно единственное правильно, которое не начинается на «Ч» и не заканчивается на «имин». Под тонкой кожей краснеющими пятнами застывает кровь, но Чимин не дергается даже. Терпеливо ждет, потому что это ведь он, он так мечтал, чтоб кожей к коже и пальцы в волосах путающиеся, и дыхание, сбитое к черту, но еще немного держащееся. И момент, который длился бы вечно. Хотя бы зацикленный в памяти. Юнги немного жесткий, но Чонгук, думается, тоже наверняка такой: грубоватый и напористый, не любящий нежности и сахарную вату со слов стекающую, но предпочитающий действия бессмысленному трепу. И руки у него почти такие же, немного больше, но Чимину с его ладошками почти все кажутся слишком большими. К тому же его запястья в кольцо большого и указательного вписываются так, будто там их место, что возражать нет сил и желания. Чимин такой слабый перед этим всем. Глаза не закрывает, но в этом и смысла не много – он может сколько угодно себе про Чонгукову напористость внушать и про большие ладони, и что грубоват он тоже в манере своего Юнги-хена, но похожи они приблизительно ни на сколько. И в спинку дивана его впечатывает Юнги-хен, который еще меньше его, но с цепкой хваткой, и целует он же, ни разу крепкими сигаретами не отдающий. И трахает Чимина тоже Юнги. И в глазах Чимина, маятником под ним качающегося, влажнеет и мокрой капелькой дрожит «постарайся хоть чуть-чуть быть похожим на него, я же для тебя стараюсь», и Юнги понимает и чувствует, как холодно и мокро – и глубже не то в Чимине, не то в той заднице, куда друг друга тянут – и продолжает, потому что еще ему – им, хочется наивно верить – хорошо. Собственный пульс херачит по вискам, колоколом содрогается у перепонок, вибрирует и все звуки в комнате – его собственное «Тэхен-а» и Чиминово пораженное молчание – забивает. Юнги чувствует только синкопный ток крови и недостаток воздуха, встрявшего в грудине комом, что ни протолкнуть, ни вытолкнуть обратно, только чувствовать, как он в нем, бессмысленный и бесвкусный. Отмирает, когда Чимин сталкивает его с себя, и он валится с кровати, потому что она слишком узкая, а Чимин очевидно не слишком о нем беспокоится, когда вне заслона соленых слез разглядывает Юнги, который едва ли Чонгук даже издалека, а здесь – с его дыханием, иссушивающим морские дорожки, голосом, херачащим под дых, и уже мягким членом в нем – вот прям нихера. Если бы Юнги был более жестоким (и понимал, что сделал), он бы пошутил, что так даже более правдоподобно: Чонгук вряд ли смог бы забыть о своем Тэхене, кого бы он ни трахал. (Он, к счастью, просто лежит на полу и убеждает себя, что они поступают правильно и – ну – любовь бывает разная, у них вот такая: больная и не друг к другу.) Юнги старается ничего не помнить, но получается дерьмово: Чимин разочарованный, беспомощный и бессильный сидит на изнанке век, что хочется выцарапать глаза к херам, только бы, пожалуйста, больше не видеть, но каждый раз, когда Чимин не перед ним, довольный и будто даже влюбленный, цепляющийся за руку в коридоре так, что кости хрустят и что-то ломается, он в темноте с этим тошнотным «я же ради тебя стараюсь». Юнги охота блевать, выжечь себе роговицу и просто пойти на дно, все равно ведь, кажется, закончит где-то там; но вместо он отпускает волосы, говоря, что ему просто понравилась прическа Намджуна, случайно ходит на шоппинг с Чонгуком – тот выглядит так, будто готов умереть от умиления и мысли, что у них с хеном будут парные вещи (Юнги старается не думать, что, может, если ему (не) повезет, он это же худи увидит на Тэхене) – и даже делает переводную татуировку дракона на предплечье, тот закручивается вокруг бицепса петлей и выжигает кожу вниз к кисти клубами огня да пара. Чимин на это молчит, да и Юнги сам едва представляет, что можно было бы сказать – сам ведь он тоже на такое зубы сцепил и держаться стал крепче – и их несет дальше, течение стремительное и словно ледяное, и они вместе, потому что так быстрее и легче, чем чувствовать и быть одному. Со стороны это, должно быть, смешно. По крайней мере, Юнги на месте кого угодно, кто имеет глаза и умеет думать о чем-то, кроме базовых потребностей заебавшегося студента в виде еды и сна, ржал бы как припадочный. Их же с Чимином поставь в линеечку к Тэхену и Чонгуку – будет как ожидание и реальность из отзывов к китайским товарам, очевидно не в их пользу, но все, похоже, слишком слепы – или срали на них – и никто не смеется и даже не обсуждает это. «Это хорошо», – успокаивает себя. Так можно не думать и не спрашивать себя, чего они ожидают от этого фарса и зачем превращаются в копии на скорую руку, если видно – сейчас особенно, когда Тэхен и Чонгук в его же квартире, на соседнем диване едва вдвоем умещаются, и Чимин с Юнги позу зеркалят случайно и уже по привычке – что не получается. Чимин красивый, для него еще не ледяная лава, скорее, мерзлая вода в легкие забивающаяся каждый раз, когда руками по плечам в объятиях, и Юнги чувствует, будто Чимин его вниз-вниз-вниз толкает, топя, но себя спасая. Юнги же просто Чонгук для слепоглухонемых: в нем ни отзвука, ни черточки, ни вытягивающих из тебя слово за словом правду вопросов, зачем его спасать-то. В нем из ценного – дрожь от Чиминовых рук по коже расходящаяся и еще не потухшее, не залитое водой внутри то самое, по Тэхену горящее. Тэхен и Чонгук – напротив. И, кажется, так же слепы, как остальные, на клонов своих до сих пор смотрят как на Юнги и Чимина, встречающихся и любящих друг друга настолько, что большинство времени вместе, подходящих друг другу так, как, думается, люди не могут. По крайней мере, под пересмотр «Наруто», арки, где умер Итачи (Юнги обьясняет, что плачет именно из-за него) Тэхен говорит это: «Вы так подходите друг другу. Странно, что раньше не сошлись». Речь прерывистая, с жеванием чипсов между словами, но Юнги слышит, и когда Итачи с Саске остаются в грязи, чувствует, как щеки мокреют. Тэхен снова удивляется, как можно плакать на этом моменте каждый раз – Юнги хочет сказать, что удивительнее то, что он это каждый раз пересматривает (и он, возможно, не о мультике Кисимото, но понял бы только Чимин). Чимин треплет его по волосам – Тэхен бы никогда не, потому что Юнги охраняет свою укладку больше, чем моральный облик и честь – и шепчет на ухо, что все будет хорошо, пусть и не верится, а после добавляет, что ему тоже больно, но нужно потерпеть, сами на это подписались. Юнги Чимина не видит, но чувствует, как грудная клетка под его спиной ходит под сбитый ритм, и пуговицы рубашки давят на лопатку с каждым прокатом вверх-вниз. Чимин сегодня пахнет собой, и Юнги, может быть, так нравится чуточку больше. Юнги не уверен, происходит ли это на самом деле или он заставляет себя поверить в это, но он снова часто проводит время с Чимином, под ширмой Тэхеновых привычек, жженых кудрей и чужеродной одежды, но Чимином, который разрешает посидеть в тренировочном классе, пока он танцует, а после смотрит Юнгиев любимый артхаус с выражением лица крайне потерянным, но убеждает, что понял и понравилось. В это Юнги-то уж точно не верит, но почему-то хочется, и у них появляется традиция – первая, которая не про Чонгука и Тэхена. Эти маленькие моменты, когда Юнги над поверхностью, дышит полной грудью и смотрит, глазами в кружащегося, изгибающегося, двигающегося плавно и маняще Чимина впивается, компенсируются теми, когда в легких – пузырится и стынет, холодом пускается по кровотоку, морозит под кожей, что даже дракон не спасает, пока Юнги смотрит в зеркало и пытается понять, похож ли он на Чонгука хотя бы чуть-чуть. Похож. Если в темноте и без линз, со спины и сквозь дождевые глаза. Оно так и происходит: Чимин утыкается в острые лопатки и ведет взглядом по пятнистой руке, проминающей матрас, чтобы было удобнее двигаться, и Юнги сжимается – не только там – чувствуя, что все ближе к кромке воды, та почти щекочет ноздри и кожа щек превентивно горит, чтобы позже холодом уравновесить, и застывает, когда Чимин стонет. Вокруг чернота и жрущее его заживо нечто, Юнги открывает рот в рвущемся «пожалуйста» – что? – и чувствует, как льется в глотку, затыкая, и связки не смыкаются, тоже все в темени, и понимает свое «пожалуйста», когда где-то далеко стонет Чимин. Чонгук-а. Юнги должен чувствовать радость. Копия стала настолько хороша, что можно спутать с оригиналом, но Чимин ведь с ебаным оригиналом-то никогда так не был, да, виделся каждый день лет с восьми, но это вот не то же самое, Юнги ли не знать. Юнги должен расслабиться, потому что он наконец для Чимина так хорош, как тому наверняка хотелось, но мысль, что они делают что-то не то, свербит и переливается. У них ведь любовь, к теперь чужим и все менее знакомым, к тем, далеко на берегу, и он не может понять, почему человека, напялившего на себя чужую шкуру, в местах прорвавшуюся ошметками мяса да кровавыми потоками, достаточно. И достаточно ли. Было бы проще, будь этих голых красных участков больше, и Юнги не рвет их зубами, чтобы быстрее добраться, вгрызться, осознать, но аккуратно снимает: Чиминовым волосам пришел бы конец через пару недель, так что Юнги предлагает сходить в салон и сделать процедуры (это половина его бюджета на месяц, но хрен с ней) и просит мастера повторить, когда тот говорит, что завивку больше делать нельзя; случайно стирает все оверсайзные вещи Чимина одновременно; и говорит. Юнги знает его любимый цвет, мангу и лакорн, который тот смотрит по ночам, вылезая из общей постели. Слушает, как в детстве – вам было по шестнадцать, Чимин – тот подрался с Чонгуком так, что они оба сломали руки, из-за спора, кто в 2PM горячее. Как Чимин понял, что «Джей Пак секси» – не фраза с позиции «я натурал, просто оцениваю мужскую красоту, че такого». Как осознал, что горячее Джей Пака еще один Джей. Как ему жаль, что лицемерные люди неспособны принять Юнги, если он выглядит чуть более похоже на стереотипного гея, чем остальные. И Тэхенова шкура, рваная и выволоченная по земле, падает, падает, падает, и Юнги тоже, потому что в Чимине ему – не волосы, одежда, улыбка квадратная, а вспоротое нутро, доверчиво подставленное, мол, делай, что хочешь. Юнги гладит, пальцами в кровь вляпывается, но какая нахер разница, и хочет быть ближе, еще ближе, здесь так холодно, может, еще чуть-чуть и согреется. Но Чимин такой – ледяная лава для всех вокруг, и Юнги в воде, и вода в нем, а потом – лед, и все болит от трескающихся обледеневших сосудов и проводов вен, и они лопаются и осыпаются крошевом под кожей, когда Чимин сам прижимается и открывается для него, мол, делай, что хочешь. И Чиминовы руки на нем, ласково, но твердо плечи продавливают, и у Юнги в глазах ил и чернеющая жижа, и Чимин. Юнги бы попробовать вытащить его, спасти или обрушиться на дно вместе, но правда в том, что пока на шее Юнги камнем затянуто «Чонгук-а» и Чиминовы танцы на отъебись, улыбка глазами-полумесяцами не для него, мягко краснеющие щеки и разбросанные по всему шкафу носки и футболки с looney tunes, у Чимина внутри пусто – раньше хоть Чонгук был, а теперь ничего, вымерзло. Делай, что хочешь.