Когда я открыл chateau petrus

Знакомо ли ему чувство чужеродности? Безликие мысли непрерывно окутывающие повседневность своей навязчивостью? Я думал, мы сходимся в этом. Видит ли он такой презренный им смысл в том, что делает? Как нашел он потерянную нить желания исконно не возымев ее ещё ребенком? Я искал, оставив свою человечность, пытался! А наткнулся на обделенные светом пучины разочарования. Безысходность в тот день встречала меня изнуряющей бессонницей. И я, поглощённый убеждениями о собственной несостоятельности остался. Я ей служил и ее ублажал, изо дня в день приносил в жертву бесполезные рассуждения. И он там был! Он знал! Он был из нее соткан. Словно порождение моих гадких кошмаров, он восполнял мои недостатки, да так, будто видел в этом благоговенное искупление. Черпая чувство пресыщения со столь скверного источника, я думал что в этой топи задыхаемся мы вдвоем. Но он стоял твердо. Я хотел думать что гляжу на него сквозь зеркало, но свет дневного солнца приломился. И, ясно как день, я увидел в отражении лишь себя. Он остасля в тени. Оказывается, он был там всегда. Он истощает свой организм, словно незримыми иглами вытаскивает по нитке, медленно убивая в себе личность. Как будто я не заметил бы! Как если бы я был всего лишь очередным обывателем глазеющим издалека! Он окружён пробирающей до дрожи неприкосновенностью, такой трагично однозначной, что на языке появляется железный привкус. И не желая сполна распробовать, все в неистовом ужасе лишь остаются смотреть. Смотреть на отблиски насилия в его аскетичной но гордо стоящей фигуре. Смотреть и не видеть. Но я вижу! Ты ищешь тот самый островок посреди мертвенно спокойного океана. Ты выплываешь туда с надеждой найти вожделенное спасение, а находишь лишь отсрочку конца твоих дней. Смерть. Долгую, мучительную, наполненную невыразимыми и непостижимыми моему уму терзаниями. И только в последние минуты кажется смешной тебе идея о благополучии. Только тогда ты осуждаешь себя самого за слабовольность и неспособность присечь свое существование раньше. Я вижу и отворачиваюсь. Где то далеко, пробирающие судороги, размытые слезами дрожащие прикосновения. Следы на щеках, мимолётно оставленные хрупкими пальцами. Рывками, смазанно. Тихо, шепотом. В кромешной тьме на ощупь искать и найти. И хвататься за изможденное тело, заставлять ещё больше дрожать. Слишком далеко что бы я заметил.