Shades of love.

      POV Elizabeth McCall.       Школьные двери с грохотом захлопываются за моей спиной — и в ту же секунду пространство взрывается паникой.       — Беги! — раздаётся отчаянный крик Дерека.       Его голос режет воздух, как натянутая до предела струна. Сердце сжимается в груди — звук стрелы, разрывающей воздух, вонзается куда-то рядом, с металлическим лязгом. Я не колеблюсь ни секунды — бросаюсь в ту сторону, откуда доносятся звуки битвы: глухие удары, звон металла, стоны, и этот жуткий рык — рык оборотня.       Поворачиваю за угол — и мир замирает на долю секунды.       Дерек лежит на полу, прижимая ладонь к кровоточащей шее, его глаза полны боли, но он ещё в сознании. Рядом с ним — Лиам, зубы оскалены, в руках он сжимает стрелу, которую поймал буквально на лету. Она предназначалась Дереку — но теперь Лиам смотрит прямо на её владельца.       На Элисон.       — Ты с ума сошла?! — рычит он, но взгляд девушки — не её. Холодный, безжалостный. В нём нет ни боли, ни сомнений.       Внезапно из ниоткуда выныривает Хикари — её пальцы светятся бледным лисьим пламенем. Следующая стрела глохнет в воздухе, замерев, будто врезалась в невидимую стену.       — Это не Элисон, Элизабет. — выдыхает она, сжав кулаки. — Это Они. Это Нагицунэ.       Я бросаюсь к Дереку, пытаясь остановить кровотечение. Рядом уже склонился Скотт, его руки дрожат, лицо напряжено.       — Иди к Элаю, — хрипит Дерек, цепляясь за мою куртку. — С ним Адели… и Алек… У него есть план. Он знает, что делать. Джеймс и Далия — тоже здесь…       — Нет, нет-нет, Дерек, не сейчас, держись, — шепчет Элизабет, её голос срывается. Она рядом, пытается остановить кровь, прижать рану. Скотт, стиснув зубы, не отводит взгляда от друга.       — Скотт! — зовёт его Лиам. — Это не просто Элисон! Это не она — это нечто другое, это древнее, это… — Он не договаривает. Словно по сигналу, в коридоре появляется Малия. Она замирает, увидев нас, её глаза расширяются от ужаса. — Скотт! Что нам делать?! — Лиам уже почти кричит.       Я смотрю на Скотта, в поисках ответа, но он тоже секунду растерян — как и я. Пока не вспыхивает в его глазах красный свет. В его взгляде снова появляется твёрдость. Он уже не мальчик. Он — вожак.       — Лиам, иди к Стилински. Найдите Лидию. Нам нужны все. Все, кто остались. — Он делает шаг к Дереку. — Малия, Элизабет, давайте. Мы поднимаем его. Уходим отсюда.       Собрав остатки сил, мы бережно поднимаем Дерека. Его дыхание срывается, он тяжело опирается на нас. Малия почти несёт его. Скотт открывает машину, я первым делом захожу за руль, бросая быстрый взгляд на заднее сиденье.       — Элай… Элай, — хрипит Дерек сзади. Его голос становится всё тише.       — Мы найдём его, слышишь? Держись, пожалуйста. — Я сжимаю руль так сильно, что суставы побелели.       — Надо остановить кровь, Скотт. Он истекает… — Элизабет зажимает рану изо всех сил.       — Нет… Элай… его лодыжка. Он не может бежать… — Дерек продолжает бормотать.       — Он ведь оборотень. Он может исцелиться, — пробует обнадёжить Скотт.       — Не может, — отрезает Малия.       — Что значит — не может?! — поворачиваюсь через плечо.       — Он… он теряет сознание, когда видит свой облик. Свою кровь. Свою силу. Его мозг… отключается, как будто он не может принять это.       — Он боится самого себя, — шепчет Дерек. —… от когтей… он на полу… — Нужно найти его до неё. До того, как она… оно… доберётся до него.       — Алек и Адели рядом. Мы их тренировали. Они защитят его, — говорю я, словно убеждая себя больше, чем их. — Они справятся.       Свет фар вырывает из темноты очертания знакомого дома. Я резко торможу, не выключая двигатель. Скотт и Малия выскакивают, чтобы вытащить Дерека. Я остаюсь на месте на долю секунды, пальцы дрожат, сердце грохочет.       — Бэт! — зовёт меня Скотт. — Ты оставайся. Тебе нужно…       — Нет. — Я выхожу из машины, не закрывая дверь. — Они никогда не сталкивались с охотниками. Ни с Нагицунэ. Ни с Элисон… и точно не с Они. Я должна быть рядом.       Я бросаю последний взгляд на своих родителей — они стоят на крыльце, лица искажены тревогой. А потом — нажимаю на газ, не дожидаясь ответа.

***

      Я останавливаю машину у старой автомастерской — почти на автомате, даже не вспомнив, как сюда доехала. Ночь тяжелым покрывалом легла на город, небо затянуто тучами, и только тусклые уличные фонари вырывают из темноты силуэты машин и разбитых окон.       Глушу мотор, резко распахиваю дверь и бегу к багажнику. Руки дрожат, но я знаю, что делаю. Достаю травмат — он тяжёлый, холодный, почти как вес ответственности, что мы теперь носим. Проверяю патроны. Всё на месте.       Первые звуки я слышу ещё до того, как подхожу ближе: глухие шаги, тяжёлое дыхание, будто зверь идёт по следу. И в ту же секунду — взрыв.       Грохот разрывает воздух, вспышка света ослепляет — одна из машин во дворе автомастерской взлетает на воздух, выбрасывая клубы дыма и огня. Пламя отражается в разбитых стеклах, будто мир сам треснул.       И в этом хаосе — она. Элисон. Точнее, не она.       Силуэт в огне, как из кошмара. Медленно, уверенно она входит в мастерскую. Лук в руке, стрелы — словно зубы чудовища за её спиной. И глаза. Чёрные, бездонные. В них нет Элисон. Только пустота и тьма, что поглотила её изнутри.       — Элисон! — выкрикиваю, подбегая ближе, пистолет в руках, но не поднимаю его. Пока нет.       Я врываюсь в мастерскую, воздух внутри тяжёлый — от горелого масла, дыма и пыли. Всё пахнет ржавчиной и опасностью. Свет мигает, будто сама реальность дергается от напряжения.       — Элай! Адели! Алек! — кричу, обежав верстаки.       В ответ — кашель, а потом — голос Элая, сдавленный:       — Здесь!.. — из-за упавших металлических щитов, он держится за ногу, рядом — Алек, его лицо в крови, и Адели с вытащенным ножом, прикрывающая их.       — Мама! — выкрикивает Адели, её глаза расширяются. — Она здесь! Элисон!       Я оборачиваюсь — и успеваю только отскочить в сторону, когда стрела ударяет в стену рядом с моим лицом. Элисон выходит из теней. В глазах — решимость. Не безумие. Чистый, опасный автоматизм охотницы.       — Отойди, они — цель. — Она целится в Алека.       — Нет! — я бросаюсь между ними. — Это дети. Дети наших друзей. Ты не знаешь, кем они станут. Ты не имеешь права.       — Я следую кодексу. Они — сверхъестественные. Я должна устранить угрозу, — кричит она.       — Ты — не убийца, Элисон, — в последний раз пытаюсь я.Но она уже пускает следующую стрелу — я сбиваю её руку в последний момент. Стрела царапает мне плечо, боль вспыхивает, но я не останавливаюсь.       Начинается бой. Я сражаюсь, как учил меня Дерек, Питер, моя семья. Как учила меня жизнь. От удара локтем Элисон отскакивает, делает перекат и снова поднимается с ножом. Лук отброшен, она теперь ближе. Опаснее.       — Уводите Элая! — кричу, блокируя удар. Адели и Алек хватают Элая под руки, тащат его в сторону заднего выхода. — Не смей! — Элисон разворачивается, но я перехватываю её за запястье, заворачивая руку. — Ты не такая! Вспомни Айзека. Вспомни себя. Ты сражалась, но не с детьми!       Она рычит, освобождается и наносит мне удар в живот. Боль взрывается внутри. Не просто удар — тяжесть, тревога, животный страх. Мир на секунду рассыпается пятнами. Я отступаю, хватаясь за живот. Сердце рвётся в горло.       Нет… не сейчас… не с ним внутри…       На вдохе я чувствую, как мой внутренний зверь вырывается ближе к поверхности — инстинкты защитницы, матери, оборотня. Но я не могу поддаться ярости. Если поддамся — стану такой же, как она сейчас. Я не могу потерять контроль.       Элисон уже схватила лук, её пальцы уверенно скользят по тетиве, насаживая новую стрелу.       — Стой… прошу, Элисон… — голос дрожит. — Я… я беременна.       Мгновение — и я вижу, как она замирает. На секунду. Совсем короткую. И всё же — тянет тетиву.       — Ты всё равно оборотень, — шепчет она, и в этом шепоте… сомнение. — Это значит, что ты — угроза.       Я не двигаюсь. Не успеваю, Стрела направлена прямо мне в живот. Прямо в ребёнка. И летит в меня.       Стрела летит — и кто-то ловит, в последний миг, когда она уже почти пронзила меня. Лезвие срывает с меня кусок ткани, оставляя неглубокий порез, но жизнь внутри остаётся невредимой.       Скотт встает передо мной, заслоняя своим телом: — Ты не тронешь её, Элисон. Никогда.       Голос хриплый. Глаза — ярко-красные, сияющие Альфой. Скотт резко хватает меня и мы бежим выходя из мастерской находя детей рядом с машиной.       — Ты в порядке? — спрашивает он прижимая меня к себе, все что я могу это кивнуть и сразу же чувствую его губы у себя на лбу. — Ладно, нам придется бежать. Тебе нужно исцелится. — кричит Скотт Элаю, пока Адели испуганно прижимается ко мне.       Элай дрожал, его пальцы судорожно сжимали край рубашки. Глаза, обычно такие ясные, теперь метались, не находя точки опоры.       — Я не могу, я не умею: исцеляться, трансформироваться. Я ничего этого не умею, — слова вылетали из его рта, словно пули, будто если он остановится, страх настигнет его и разорвет на части.       Скотт стоял перед ним, плечи напряжены, но голос — твердый, как скала. В его глазах горела решимость, смешанная с чем-то более глубоким — отцовской нежностью? Или виной?       — Придется научиться. Прямо сейчас. — говорит он.       — Как?! — голос Элая сорвался в почти животный крик.       Ответом стал низкий, хриплый рык Скотта. Его глаза вспыхнули алым, как раскаленные угли, и в тот же миг я почувствовала, как отвечаю ему — мои собственные зрачки загорелись ледяным синим. Но самое невероятное произошло с Элаем: его раны начали затягиваться, а глаза засветились теплым золотом, как у Адели и Алека.       — Двигайтесь! — Скотт рванулся вперед, и мы бросились за ним, ноги цеплялись за корни, ветки хлестали по лицам. Когда мы рухнули за стены старого укрытия — полуразрушенного сарая, пахнущего плесенью и пылью, — он резко обернулся: — Дальше вам придется идти без меня.       — Что? — мое сердце упало куда-то в пятки.       Адели шагнула к отцу, ее пальцы вцепились в его рукав.       — Подожди, ты о чем, пап? — ее голос дрожал, глаза, такие же золотые, как у брата, расширились от ужаса.       Скотт не ответил ей. Вместо этого он посмотрел на меня.       — Нужно попробовать достучаться до нее, — его взгляд был тяжелым, словно он взвешивал каждое слово.       Алек, обычно такой сдержанный, резко встряхнул головой: — Но… а как же мы, пап? Что, если она тебе навредит?       Элай, все еще тяжело дыша, протер ладонью лоб.       — Она пытается всадить в вас стрелу, — пробормотал он, словно не мог поверить, что это вообще нужно объяснять.       И тут Скотт взглянул на свою руку. На рану. Капля крови упала на землю, черная, как смола.       — Что это? — прошептал Элай.       Я шагнула ближе, схватила руку Скотта. Кожа вокруг раны уже темнела, прожилки яда расходились, как трещины: — Аконит. Она покрыла стрелы аконитом.       Лицо Элая побелело: — Отец рассказывал… как вы чуть не отрезали ему руку из-за этого.       Дети замерли. Адели схватила брата за руку, их пальцы сплелись в едином порыве.       — Нам нужно уйти. Сейчас. Дождаться остальных, — мой голос звучал резко, но внутри все сжималось от холода.       Скотт покачал головой: — Вам нужно бежать. Мы уже близко к дороге. Я задержу ее.       Я открыла рот, но Элай перебил меня. Его голос, обычно такой насмешливый, теперь звучал сломанно: — Без тебя я не смогу.       Скотт схватил его за плечи, притянул так близко, что их лбы почти соприкоснулись.       — Слушай меня. Ты можешь это. Ты исцелился, — говорит Скотт.       — Ты сделал это, — встрял Хейл, его тень колыхалась на стене.       — Я лишь дал толчок, — Скотт отпустил Элая, повернулся ко мне. — И если у нее есть шанс вспомнить, кто она… ей тоже нужен толчок. Отыщите Дерека. Мне понадобится его помощь.       Элай замер, его глаза искали ответа в лице Скотта. Айзек появился рядом с нами.       — Где она? — резко спрашивает он. Но в этот момент боль пронзает мое тело.       Острая, жгучая, разрывающая. Я вскрикнула, схватившись за живот. Скотт резко обернулся, его взгляд метнулся от Адели к Алеку, к Элаю — и наконец остановился на мне. На кровавой стреле, торчащем из моего живота.       Мир вокруг рассыпается на части. Звук, свет, голоса — всё уходит вглубь, как будто я тону в собственном теле.       — Нет… — хрипит Скотт.       Я не слышу себя. Только биение сердца — два ритма. Один мой. Один… малыша. Мои пальцы сжимаются на древке стрелы, тёплой от крови. Глаза застилает пелена. Ноги подкашиваются, но руки Скотта подхватывают меня прежде, чем я падаю.       — Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас… — бормочет он, кладя меня на холодную землю. Его ладони сжимают мои, лицо — искажённое, как будто сам он больше не человек, а нечто большее, чем зверь. Альфа, лишённый покоя.       — Мама?! — Адели рвётся ко мне, её голос срывается на визг.       Айзек сдерживает её. Элай и Алек, замерли смотря на нас. Скотт смотрит на рану. Его пальцы дрожат, но он почти не дышит. Он подносит их к стреле, и… тут же отдёргивает: на наконечнике — желтый яд.       — Это не просто аконит, — выдыхает он. — Это желтый аконит.       Айзек побледнел: — Её нужно вытащить отсюда. Немедленно. Я остановлю ее. — Скотт смотрит на меня. И на детей. Его дети. Его семья. Всё, за что он бился. — Скотт, возьми её. Алек, Адели — вы с Элаем. уходите. Я задержу её. Ей нужно к Дитану. Уходите.

***

      Всё пахнет антисептиком и страхом. Холодный свет белых ламп режет глаза, и мне кажется, что я всё ещё чувствую запах гари на коже. Яркий свет, шорох штор, приглушённые шаги медсестёр… всё звучит приглушённо, как будто я не здесь.       Пальцы дрожат. Ладони слабо сжимаются на простынях. Веки кажутся каменными, но я заставляю себя открыть глаза. Первое, что я вижу — потолок. Белый, квадратный, ровный. Он чужой. Всё здесь — чужое.       — Скотт… — шепчу, и голос мой почти не слышен.       Он рядом. Сидит рядом. Его пальцы держат мою руку, будто якорь в этом беспокойном море.       — Я здесь, — голос хриплый, надломленный. — Всё будет хорошо…       Я поворачиваю голову. Он выжат до последней капли. Под глазами тени, на лбу — порез, губы сжаты в тонкую линию. Он пытается держаться. Для меня.       — Ребёнок… — выдыхаю. Слово остаётся повисшим в воздухе. Как приговор. Как истина, которую я боюсь услышать.       Скотт отворачивается. Надолго. Слишком долго. А потом поворачивается обратно — и в его глазах нет спасения. Только тьма.       — Бэт… — он опускает голову. — Они не смогли…       Я не слышу окончания фразы. Не хочу. Слова не доходят. Или я не позволяю им. Всё во мне ломается. Всё, что держало меня живой, — сжимается в точку боли. Я кричу беззвучно. Только внутри. Губы размыкаются, но нет звука. Только сдавленный всхлип, вырвавшийся где-то глубоко в горле. Скотт обнимает меня. Я падаю в его объятия, как в пропасть. Его руки сильные, но дрожащие. Мы оба дрожим. Мы оба пустые.       Мой ребенок. Его ребенок. Наш…

***

      Мы входим в здание школы, и воздух здесь другой — как будто пропитан напряжением. Всё кажется замершим. Ни учеников, ни учителей, только эхо наших шагов по пустым коридорам.       Сначала мы слышим голоса — мужской и женский. Я узнаю их ещё до того, как поворачиваем за угол.       Айзек. Элисон.       Я хватаю Скотта за руку, сжимаю сильно. Он тоже замер. Его плечи напрягаются, но он молчит.       — Элисон, будь осторожна, — говорит Айзек. Голос ровный, но я чувствую, как внутри у него всё горит.       — Я пыталась убить тебя, — спокойно отвечает она. — А ты говоришь мне быть осторожной? Почему?       — Потому что я всё ещё люблю тебя. — У меня перехватывает дыхание. Эти слова… они как выстрел в сердце.       Элисон улыбается. Тепло. По-настоящему. Но в её взгляде — боль. Вина. Тень той, кем она была. И в следующую секунду она просто разворачивается и уходит, исчезая в коридоре, будто растворяясь в тени прошлого.       Айзек остаётся стоять. Один. Он не поворачивается к нам, но, кажется, знает, что мы здесь.       Скотт молчит. Его лицо словно вырублено из гранита. В его глазах — не злость, не ревность… Слишком много всего: недосказанности, вины, того, что между ними с Элисон так и не было по-настоящему завершено. Но сейчас не до этого. Сейчас он альфа. И муж.       — Это Элай? — спрашиваю я, подходя ближе к окну, откуда открывается вид на поле.       Он стоит один. Спина прямая, плечи чуть вздёрнуты. Куртка трепещет на ветру. Его силуэт на фоне умирающего солнца кажется почти нереальным. Как призрак прошлого. Или предвестник беды.       — Он один, — шепчет Скотт. Его рука уже сжимается в кулак.       Мы переглядываемся. Молча. Решение приходит без слов. Бросаемся вниз по коридору, сворачиваем в боковой проход, выходим через дверь у спортзала — и ветер сразу обрушивается на нас, принося с собой запах мокрой травы и рябины.       — Элай! — кричу я.       Он вздрагивает, оборачивается — и в следующую секунду бежит к нам. Его лицо — испуганное, но в глазах вспыхивает надежда.       — Бэт! Скотт! — Элай подлетает, обнимает нас обоих, сжимая с силой, как будто боится снова потерять.       Я почти теряю равновесие, ощущая, как его сердце колотится.       — Где остальные? — спрашивает Скотт, уже проверяя взглядом поле, окрестности. Всё спокойно. Но в этой тишине чувствуется подвох.       — Это место… оно не настоящее. Как отражение. Зеркальный мир, — выдыхает Элай, торопливо, сбивчиво. — Они все там, с моим отцом. Но они живы. Он… держит их. Как будто расставляет по своим местам.       — Это часть игры, — хмуро говорит Скотт. — Он убирает фигуры с доски.       — Тогда почему он вернул меня обратно? — Элай хмурится. — Я же был уже там.       Скотт качает головой: — Понятия не имею. Может, ты — ключ. Или ошибка.       — Думаю, нам лучше убираться отсюда, — говорю я, оглядываясь через плечо. Но в этот момент что-то невидимое с силой обрушивается на нас — волна, глухая, звенящая, как будто воздух сам взорвался. Нас швыряет назад.       Я падаю на колени, Скотт подхватывает Элая.       — А-а, что за херня была?! — выдыхает он, держась за голову.       — Это была рябина, — хрипит Скотт, осматриваясь. — Кто-то активировал барьер.       Мы переглядываемся. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Становится холодно, несмотря на вечернюю жару.       Я поднимаю взгляд — над школой уже тянутся багряные облака. Солнце садится. Быстро. Слишком быстро.       — Солнце скоро уйдёт. Если они появятся ночью… — начинаю я, но Элай перебивает:       — На стадионе десять тысяч человек, — его голос дрожит. — Что нам делать? Мы не сможем защитить всех.       Скотт прищуривается. Его разум работает.       — Ты в порядке? — спрашивает он, повернувшись ко мне.       Я киваю, хотя внутри всё болит. Живот ноет — я всё ещё чувствую последствия того удара от Элисон.       — Физически — да, — отвечаю. — Эмоционально? Я бы поспорила.       Он сжимает губы. Молчит, но его рука касается моей спины — быстро, мимолётно. Поддержка. Сила. Мы вместе.       — Идём, — говорит он. Мы направляемся в сторону тренерского штаба, где на скамейке, у поля, сидит Тренер Финдстрок, жуя буррито и листая какую-то таблицу на планшете. Он даже не замечает нас, пока Скотт не подбегает. — Тренер! Эй! Тренер!              — О, нет-нет-нет, — Тренер Финсток вскидывает руки, словно хочет физически оттолкнуть нас от себя. — Это неприемлемо. Ты закончил школу, МакКолл. Я не позволю тебе снова испортить мне вечер.       Скотт делает шаг вперёд, спокойно, но настойчиво: — Тренер, на этом стадионе десять тысяч человек. Все они в опасности. Мы должны их вывести. Без паники. Можем?       Финсток сощуривается, оценивающе оглядывает толпу и трибуны, шум, свет прожекторов, всплески волн радости. Его глаза чуть прищурены — он считает. Прикидывает.       — Можем… если выиграем, — вдруг выдает он, будто заключая пари с самой судьбой. — Че как? Блэквуд? Блэкторн?       — Эмм… вообще-то, теперь МакКолл, тренер, — отвечаю я, глуповато улыбаясь, будто мы снова уроке и я забыла форму на физру.       Он закатывает глаза, словно это худший день в его жизни — хотя мы оба знаем, он обожает это.       — А если игру перенести? — спрашивает Скотт.       — Внезапная смерть, — мрачно бросает тренер.       Скотт хмурится. Я оглядываю стадион — трибуны забиты под завязку, над полем гудят огни, надвигается вечер: — Тренер… будет десять тысяч смертей, если мы не остановим игру, — произношу я тихо, но твёрдо.       Финсток отводит взгляд. Его челюсть сжимается, и в этот момент он выглядит настоящим — не кричащим комиком, а человеком, который тоже боится, просто по-своему.       — Дерьмо, — выдыхает он. — Я не чувствовал такого разочарования с тех пор, как потерял девственность. И, поверьте, это было ужасно неловко. — Он фыркает. — Ваши волчьи штучки меня достали. Всё ещё воете на луну?       Я смотрю на него. Элай — на меня. Он удивлён, но я просто киваю. Да. Всё ещё воем. Тренер крякает. Потом резко вытягивает руку, и в ней — клюшка.       — Хочешь помочь, МакКолл? Вот тебе шанс! — Он швыряет клюшку в руки Скотту, и мы с ним ошарашенно переглядываемся.       — Четыре минуты. Побеждает тот, кто забьёт первым. Быстро, яростно, по-нашему! — Финсток уже оборачивается, на ходу выкрикивая команды. — Бэт, в раздевалку! Элай, растяжка! МакКолл — в форму!       Я гляжу на Скотта в школьной форме: красно-белая майка, блестящий номер «13». А у Элая — «11». Я чувствую, как воздух замирает.       — Номер «11»? — Скотт тоже заметил. Он смотрит на меня. Его взгляд наполнен странной смесью боли и гордости. — Это был мой номер…       Элай смотрит на него искоса. Потом — мягко: — Хочешь вернуть?       Скотт усмехается и качает головой. Его пальцы находят мою руку — сжимают её тепло и крепко.       — Нет, всё хорошо, — отвечает он. — Но раз уж носишь мой номер — тебе придётся забить.       Я чувствую, как дрожит моя грудь. Это тот Скотт, которого я знаю. Не просто альфа. Это мой муж. Мой волк. И мой герой.       — Вперёд! — орёт Финсток, хлопая по шлему какого-то защитника. — Тащите свои жопы на поле! Мы забьём первыми, мать вашу!       Я смеюсь сквозь слёзы. Не от радости — от ностальгии.       — Я скучала, тренер, — говорю я, прежде чем отойти в сторону.       — Я тоже, — неожиданно тихо говорит он. — Таких как вы больше не было. И, ради Бога, не говори об этом никому. — Он грозит пальцем. — А ещё… — он замирает, почти шепчет, не глядя — почти стыдясь своей доброты: — Он всегда любил тебя. Всегда. — Я открываю рот, но он уже орёт, как бешеный: — Пасуй МакКоллу! Ма-а-кКоллу! Да!       И в этот миг Скотт поднимает клюшку. Его движения — точные, отточенные, будто он никогда и не покидал поле. Резкий разворот, упругий взмах — и мяч срывается с земли, уносясь в воздух по широкой дуге. Он сверкает в свете прожекторов, как осколок звезды, — и со всей силы врезается в табло.       Раздаётся оглушительный треск. Электронный экран вздрагивает, цифры дергаются и гаснут, оставляя половину поля в мигающем полумраке. На секунду — длинную, натянутую, как струна, — весь стадион будто замирает. Даже болельщики на трибунах стихли, не понимая: это часть шоу или что-то сломалось?       Я поворачиваюсь к Тренеру Финстоку. Он стоит с абсолютно невозмутимым лицом, будто это был просто удар на тренировке. Его плечи чуть поднимаются в ленивом пожатии — «Ну и что такого?»       Но прежде чем я успеваю улыбнуться, краем глаза замечаю — Элисон. Кто-то хватает её за волосы и бьёт головой об металлическую ограду. Мои пальцы сжимаются, сердце резко бьётся в груди… но я упрямо отказываюсь отвлекаться. Нет. Сейчас нельзя. Я чувствую запах — знакомый, резкий, словно прокисшая кровь и одеколон. Питер. Он рядом.       Из тени появляется тренер другой команды — молодой, напряжённый, в идеально выглаженной куртке с эмблемой. Его лицо искажает недоумение.       — Откуда вообще взялся этот парень? — спрашивает он Финстока, кивая на Скотта. — Он вообще учится в школе?       Финсток фыркнул, чуть приподняв брови, как будто удивлён, что вообще нужно объяснять.       — Один из моих лучших учеников, — говорит он, переглянувшись со мной. Его голос полон гордости и иронии одновременно.       — Ему, на вид, лет тридцать! Кто он вообще, чёрт возьми? — Неугомонно говорит тот.       Мы с Финстоком переглядываемся, и, не сговариваясь, одновременно говорим: — Это Гринберг.       Тот самый вымышленный Гринберг, про которого тренер Финсток годами орал на уроках, но которого никто никогда не видел. Абсолютная легенда.       Тренер противников открывает рот… но тут: — Да, Элай, да! Отнеси! Прямо к воротам! ДАВАЙ! — неожиданно кричит Финсток, и я резко разворачиваюсь, взгляд прикован к племяннику.       Элай мчится к воротам — быстрый, уверенный, будто за его спиной крылья. Он ловко обходит двоих, один повисает у него на спине, но Элай отрывается, поднимает клюшку, замах — и…       — ДА!!! — кричит Скотт, вскинув кулак в воздух, когда мяч с глухим звуком влетает в ворота.       Трибуны взрываются. Света всё ещё мало, но зрители ничего не замечают. Радость захлёстывает поле. А я — забываю обо всём. На одно драгоценное мгновение я просто кричу, радуясь, как в старые времена, когда Лидия визжала от восторга после первого гола Стайлза.       Скотт уже подхватывает Элая в объятия, смеётся, в его глазах — гордость, настоящая, как в тот день, когда он впервые стал альфой.       — Скотт, ты видел? — захлёбываясь, тараторит Элай. — Ты видел, как я забил? Папа был прав! Я действительно хорош! Господи, боже мой… я… я это сделал!       Я улыбаюсь, но внутри уже собирается холодное предчувствие. Всплеск счастья всегда предшествует буре.       — Тренер, — поворачиваюсь я к Финстоку, — нужно убирать всех. Прямо сейчас.       Дым, стелющийся по земле, клубится у моих ног. Густой, почти чёрный, он обволакивает пространство, искажая всё вокруг. В следующую секунду я уже у Неметона — места силы, проклятия и памяти. Его древесина чёрная, иссушенная, и воздух вокруг него дрожит, словно над раскалённым камнем.       Оглядываясь, я вижу Скотта, его взгляд сосредоточен, губы сжаты в линию. И тут из тумана выходит Элисон. Резко, почти инстинктивно, Скотт отшатывается и встаёт передо мной, закрывая своим телом, будто его спина способна остановить любую угрозу.       Но прежде чем кто-либо успевает сказать хоть слово, мы слышим: — Вот оно. Они все здесь, — голос Элая. Он стоит немного в стороне, глаза горят.       — Как и мы, — отвечает Скотт.       Из тени, плотной как нефть, начинают проступать силуэты. Они. Безликие, в масках. Без звука. Без эмоций. Чистое уничтожение.       — Я уже убивала их, — тихо говорит Элисон, натягивая тетиву лука.       — Тогда убьём ещё, — отвечает Скотт, голос ровный, стальной.       И в следующий миг мы бросаемся вперёд. Я — рядом со Скоттом и Элисон. Звенит сталь, сталкиваются тела, воздух наполняется резкими движениями и хрипами. Один из Они замахивается на Скотта, я ныряю под удар и, выставив руки, отталкиваю врага с силой в спину, выбивая его с линии атаки.       — Элай! Освободи остальных! — кричу я, отпрыгивая назад, отбиваясь от клинка, который рассекает воздух в сантиметре от моего лица.       Элай кивает, исчезая в сторону склона, где в ловушке держат Алека и Адели. Я слышу звон цепей, крики и шаги, но не могу отвлечься — вокруг нас всё пылает хаосом. Один за другим Они наступают, но сколько бы мы ни сражались, их становится только больше.       — Мы не сможем их убить… у нас нет серебра, — кричит Скотт, отступая.       — Нужен Пэрриш, — бросаю я в ответ. Но в следующий миг меня отшвыривает вбок — тело летит в воздух и с глухим стуком падает на лестницу. Я едва не теряю сознание, но тут вижу — рядом Адели и Алек. — Привет, детки, — хмуро говорю я, вставая, сдерживая хрип, и вновь бросаюсь в бой.       И тут… всё замирает. Они останавливаются. Все разом. Они не двигаются, не дышат, просто смотрят на Элисон.       Я едва успеваю вскрикнуть, как взрывная звуковая волна обрушивается на нас. Крик Лидии. Сердце мира, расколотое на тысячи осколков. Руки к ушам, глаза в слезах, тело дрожит.       — Элисоооон! — голос рвёт сознание, как нож бумагу. Он такой же, как в ту ночь — ту последнюю, где Элисон умирала, истекая кровью на руках Скотта.       Все Они… рассыпаются в пепел. Скотт хватает меня за руку, прижимает к себе, помогая подняться. Я чувствую, как он дрожит, хоть и пытается скрыть это. Элисон опускается на колени, взгляд стеклянный, потерянный.       И тут Айзек — освобождённый, растрёпанный, с порванной рубашкой — подбегает, падает рядом, обнимает её: — Ты в порядке?       — Я… помню. Я всё помню… — шепчет она, и мир будто вновь замирает.       Но не успеваем мы перевести дух, как слышим голос — хриплый, голодный, с наслаждением:       — Мы ещё не закончили. — Ногицунэ. Тень среди теней. Он стоит, держит за горло Адели, сжимая пальцы всё сильнее. Глаза дочери расширены, губы посинели.       — Папа! — её голос рвёт меня на части.       — Игра принадлежит мне, — говорит Ногицунэ. — Один ход — и я выигрываю.       — Возьми меня, — выдыхает Скотт, удерживая меня, не позволяя рвануться вперёд. — Отпусти остальных.       — Нет! Скотт! Прошу! — шепчу я, замирая, чувствуя, как сердце падает в бездну.       — Все эти жизни… принадлежат мне, — повторяет он, проводя пальцем по шее Адели, и та вскрикивает, задыхаясь.       — Тебе нужен только я, — Скотт делает шаг вперёд, плечи расправлены, глаза горят.       — Убей его, Элисон, — холодно говорит Ногицунэ. — И я завершу партию. Я одержу победу… через тебя.       — Скотт… — Элисон сжимает лук, пальцы дрожат. — Я не могу. Нет. НЕТ.       — Прошу… — говорит Скотт, — не заставляй меня смотреть, как они умрут. Я уже потерял часть себя из-за тебя. Пусть это будет конец. — Он отодвигает меня от себя, и я задыхаюсь, не в силах сдержать слёзы.       Элисон медленно натягивает тетиву. В её глазах — паника, боль, ужас.       — Я не прощу тебя, — говорю я глухо, ледяным голосом. — Слышишь, Элисон? Если ты это сделаешь — следующей умрёшь ты. Мне плевать, какой ценой. Мои глаза и так голубые. Умрёт Скотт — и ты умрёшь за ним. Ты должна была остаться мёртвой.       — Элизабет… — шепчет Скотт, — я не позволю вам умереть. Ни тебе, ни детям. Ни своей стае.       Тишина. Мгновение в вечности. Стрела дрожит на тетиве, а между ними — весь наш мир.       — Но без тебя… я не смогу жить, — выдыхаю, едва слышно, сквозь слёзы, срывающимся голосом. Мои пальцы дрожат, когда я хватаюсь за его куртку, словно это может удержать его, оставить рядом, не дать шагнуть в эту жертву.       Скотт смотрит на меня — в его глазах ни тени страха, только любовь… и решимость. Такая, от которой умирает всё внутри. Он гладит меня по щеке, задерживает взгляд на долю секунды дольше, будто запоминает черты навсегда.       — Эта игра за мной, — рычит Ногицунэ, и воздух словно вспыхивает от его ярости. — Стреляй! Убей его уже!       И в этот миг — всё рушится. Со свистом одна, затем вторая, третья стрела врезаются в грудь Скотта. Его тело дёргается от удара, и он начинает падать. Я подхватываю его, почти не чувствуя веса — только отчаяние, бесконечное и ледяное.       — Нет… нет, нет! — срывается с моих губ хриплым, надломленным воплем. Кровь на его рубашке расплывается алыми пятнами, и я чувствую, как что-то умирает внутри меня вместе с каждым его затухающим вдохом.       Ногицунэ приближается, его голос — как яд.       — Волки воют, сигнализируя стае о своей гибели. Расскажи мне, Скотт МакКолл… как звучит волчонок, готовый умереть?       Скотт, тяжело дыша, приоткрывает глаза. Он сжимает мою руку.       — Я расскажу тебе… — срывающимся голосом говорит он. — Но я не готов умирать.       И тогда — стрелы вспыхивают. Желтым лисьим огнём. Они исчезают, оставляя после себя только пепел и испепелённую злобу. Я резко поднимаю голову — рядом с Лиамом стоит Хакири. Сияющая, невозмутимая. Кицунэ. Наша последняя надежда.       — Лисий огонь, — хрипит Ногицунэ, шаг отступая. Он чувствует, что теряет контроль.       — В прошлый раз ты научил нас хорошей игре, — холодно говорит Скотт, поднимаясь вместе со мной. — Мы сделали домашку, сукин ты сын.       И тогда поле наполняется тенями, что приходят с огнём и серебром. Появляются Пэрриш, Малия, Крис Арджент, Питер… и мои родители. Мы теперь не в одиночестве. Из темноты выныривают Они. Мгновенно.       — Что это за чёрт?! — ревёт Ногицунэ.       — Серебро, ублюдок, — отвечает мой отец, и пуля из его пистолета попадает одному Они прямо в маску. Тот осыпается пеплом.       Начинается бой. Стрела летит за стрелой. Арбалеты свистят. Питер рвёт в клочья врагов, когтями и кинжалом. Пламя Пэрриша охватывает всё вокруг, не касаясь своих. Элай, в бешенстве, оборачивается и крушит цепи, освобождая Дерека.       — Нет! — визжит Ногицунэ, но никто его уже не слышит. Всё рушится. Всё горит.       — Помнишь ли ты, Скотт, что ты мне подарил? — его голос меняется, звереет. Он рвёт бинты, и под ними — тело оборотня. Волчья форма. — Укус Альфы. Моя новая сила.       Он врывается в бой. И Скотт, Дерек, Элай, Алек — бросаются следом. Молниеносно, они исчезают в вихре света и тьмы. Мы слышим рёв, и я сжимаю Адели, чувствуя, как бьётся её сердце рядом с моим.       — Мама! — кричит она, и в её голосе — ужас.       В следующий миг они появляются на Неметоне. Сражение. Грязь, кровь, искры. Дерек, сжав зубы, толкает Элая и Алека прочь. Скотт и он держат Ногицунэ. Тот бешен, и смертельно опасен.       — Держи его! — кричит Скотт Пэрришу.       — Нельзя! — восклицает Пэрриш. — Если я зажгу его сейчас, вы оба погибнете!       — Скотт! — голос Дерека прорывает всё. — Ты — Альфа. Он теперь часть твоей стаи. И он толкает Скотта прочь, прямо к нам. Тот падает, перекатывается и встаёт рядом со мной. Мои руки сами хватают его. — Пэрриш! Поджигай этого ублюдка! — рявкает Дерек.       Пламя загорается. Пэрриш пылает, огонь поглощает Ногицунэ — и Дерека. Его глаза, в последний миг, вспыхивают чистейшим красным светом. Он даже не кричит. Он уходит — как герой. Молча. Как Хейл.       Я прижимаю Адели к себе, зарывшись в её волосы, чтобы она не видела. Моя грудь подрагивает от сдерживаемого крика. Впервые за долгое время — я плачу. Тихо, не вслух. Только дыхание Скотта рядом держит меня на месте.       Он сжимает мою руку. Крепко. Впервые за ночь — по-настоящему крепко.       Мы появляемся на поле. Свет, воздух, свобода.       Айзек и Элисон целуются, будто вокруг них не горела война, будто смерть не дышала всем нам в спины, будто не было боли, не было потерь. Их губы сливаются в поцелуе — долгом, отчаянном, словно в нём они пытаются спрятаться от всего, что пришлось пережить. Их плечи дрожат. Это не поцелуй влюблённых подростков — это поцелуй тех, кто едва не умер.       Но мой взгляд — не на них. Я замечаю Элая. Он стоит чуть поодаль, сжав кулаки, его плечи напряжены. Как только Скотт оборачивается, Элай бросается к нему. Почти с рыданием, почти с рёвом. Он вжимается в грудь Скотта, обхватывает его руками, как утонувший цепляется за воздух.       Скотт тут же отпускает мою руку и прижимает мальчика к себе, крепко, как родного. Его рука зарывается в волосы Элая, и он шепчет ему что-то — что именно, я не слышу. Но вижу, как Элай зажмуривает глаза, цепляется за отца, и впервые с начала всей этой безумной ночи — плачет.       Я стою молча. Пустая. Истощённая.       В следующее мгновение рядом оказывается Алек. Он не говорит ни слова — просто подходит и обнимает меня. Тихо, крепко. Я чувствую его дыхание у себя на шее. Его объятия — якорь. Они возвращают меня в реальность. Я обвиваю руками его талию, прячу лицо у него на плече. Мы выжили. Мы живы. Он здесь.       — Элизабет, — раздаётся знакомый голос. Я поднимаю взгляд. Элисон стоит в нескольких шагах от меня. В её глазах — неуверенность, раскаяние, какая-то внутренняя борьба. Она сжимает губы, опускает взгляд, потом снова поднимает на меня глаза. Между нами — тишина, натянутая, как струна. — Я…       Я смотрю на неё. Долго. Слишком долго. Мне не нужно слышать продолжение. Я знаю, что она хочет сказать. Извиниться. Объясниться. Найти путь назад. Но путь назад — завален телами и пеплом. Там больше нет дороги.       — Я не хочу говорить об этом, — говорю я холодно, отстранённо, сдержанно. Голос ровный. Слова — как лёд.       Элисон вздыхает, но не уходит.       — Я бы хотела… — всё же пытается она. — Хотела объяснить…       Но её перебивает голос, от которого внутри всё замирает.       — Элисон, — произносит Скотт, спокойно, твёрдо, словно ставит точку в разговоре. Он всё ещё держит Элая, но его взгляд — на ней. — За пятнадцать лет утекло слишком много воды. Мы все стали другими. Ты уже не часть моей стаи. Ты — избранная моего беты. И это… достаточно.       Он не говорит это с упрёком. Нет. В его голосе нет злобы. Только боль. Только усталость. Возможно, это делала не Элисон, но именно из ее рук в мой живот вонзилась, та стрела.       Элисон медленно опускает глаза. Слова Скотта — как лезвие, проведённое по открытой ране. Она кивает, но на её лице — тень. Тень сожаления и понимания, что путь назад закрыт. Я поворачиваюсь к Алеку, снова прячась у него на плече. Элисон молча уходит, к Айзеку, который берёт её за руку.

***

      Комната погружена в полумрак. Лишь слабый солнечный свет, пробивающийся сквозь пыльные оконные стёкла, мягко ложится на пол и лица собравшихся. Мы с Элаем стоим в углу, почти не дыша, пока на подоконнике в обнимку сидят Алек и Адели, молча наблюдая за Скоттом. Он стоит в центре, его плечи немного опущены, взгляд устремлён в пол, но голос — твёрдый и искренний.       — В ночь, когда я встретил Дерека Хейла, — начинает Скотт, — он спас мне жизнь.       Его голос эхом разносится по комнате, и все, даже те, кто только знал Дерека по рассказам, замирают.       — Тогда он сказал мне, что мы теперь братья… — Скотт на мгновение улыбается, но в его глазах — боль. — А я решил, что он чокнулся. Хмурый, молчаливый, вечно с этим своим «я всё сделаю сам»… Но он был прав. Полностью прав. Потому что семья — это не только те, с кем ты делишь кровь. Это те, кто остаётся рядом, даже когда ты чудовищно облажался. Кто готов умереть за тебя. Кто сдерживает тьму, чтобы ты мог жить. — Он переводит взгляд на Элая. — Элай… Именно тогда, в ту первую ночь, он стал мне братом. И, по сути, стал отцом для тебя. Он не всегда был идеален — но он всегда выбирал добро. И тебя. Он сражался за тебя. Как и за всех нас. Он нашёл нас, когда мы были потеряны, и объединил, когда мы не верили в себя.       Элай делает шаг, словно хочет уйти, но вдруг дверь с грохотом открывается, и кто-то толкает его обратно в комнату.       — В ночь, когда я встретил Дерека Хейла, — начинает толкнувший весело и немного театрально, — я чуть ли не обосрался. — Над комнатой проносится сдержанный смех. Даже у меня дрогнули губы, а на лице Элая появляется первая за долгое время настоящая, искренняя улыбка. Стайлз заходит глубже, встает рядом со Скоттом, продолжая говорить, легко и тепло: — Он был просто… гигантский, угрожающий, в кожанке и с лицом, как будто его всю жизнь кормили лимонами. А потом… потом он пришёл к нам домой. Представьте: ночь, я, мой отец — шериф — и этот Хмуроволк. Мне пришлось соврать Дэнни, что это мой кузен. Кузен Мигель. Потому что, да, у меня, конечно же, есть латиноамериканский кузен по имени Мигель. Гениально, правда? А интернет… о, Господи, как же он его ненавидел. Как-то я пытался научить его пользоваться Google — а он решил, что это какое-то заклинание. И да, он однажды вспорол брюхо Питеру. Это был, честно, лучший день в моей жизни. — Он замолкает на мгновение, серьёзнея. — Но при всём при этом… Дерек спасал нас. Постоянно. Молча, но с пафоса. Вбивал кулаком стены, сражался с чудовищами, притворялся подростком, когда из-за фонтана молодости стал снова семнадцатилетним. Он был хмурым. Он был упрямым. Но он был нашим хмуроволком. И чёрт возьми, как же он ненавидел мой джип. А ещё мои футболки и рубашки. Он считал их оскорблением эстетики.       Стайлз выуживает из кармана ключи и, глядя на Элая, подходит к нему.       — Держи, — говорит он, кладя ключи в его ладонь. — Это — твой теперь. Я не мог бы отдать его никому другому. В бардачке лежит скотч — ты поймёшь, зачем. Хмуроволк починил эту машину от и до. А ещё, — он усмехается, — не гоняй. Мой отец наконец-то уходит на пенсию, и я не уверен, что Пэрриш будет закрывать глаза на твои штрафы.       Элай смотрит на ключи, потом на Скотта, потом снова на Стайлза. Его губы дрожат, но он кивает. Прижимает ключи к груди, как что-то бесценное. А потом — обнимает Стайлза. По-настоящему. Крепко. Долго.       В этой комнате — боль. Потеря. Светлая память. Но также — смех. Семья. Любовь. Всё, что Дерек оставил после себя. Скотт сжимает мою руку. Я оборачиваюсь к нему. Он улыбается — с грустью, но искренне. И я знаю, что теперь мы действительно начнём жить заново.

***

      Солнце медленно опускается за горизонт, заливая всё вокруг медным светом. Мы стоим у машины — старого джипа, который уже столько пережил. Стайлз на миг задерживается рядом с дверью, проводит пальцами по вмятине на боку.       — Здесь, кстати, ударил канима, — кивает он Элаю. — Было больно.       — Серьёзно? — улыбается Элай, кладя ладонь на ту же вмятину. — Ну, значит, она теперь моя.       — Теперь — твоя, — повторяет Стайлз. — Но помни, у этого джипа есть характер. И если ты вдруг решишь, что он тебя слушается — ты уже проиграл.       Он делает шаг назад, и Элай, почти церемонно, садится на водительское сиденье. Салон скрипит, руль тёплый от солнца. В воздухе — лёгкий аромат старого бензина и ветра. Всё так, как будто время здесь остановилось.       Он вставляет ключ в зажигание. Пауза.       — А теперь просто поворачивай, — кидает Скотт. — Он обычно заводится с третьего раза. Или пятого.       Все смеются. Элай крутит ключ — раз. Мотор кашляет. Второй. Опять ничего. И только с третьей попытки джип оживает, выдыхая облако дыма, будто приветствует нового хозяина. Музыка заиграла сама собой — старый микс, в котором перемешались The Cure, Foo Fighters и волчий вой из прошлого.

***

      Дом наполнен уютным светом, пахнет запечённой курицей и карамелизированными овощами. На кухне — смех, голоса, звон посуды. Я стою у плиты, пока Скотт помогает Адели нарезать зелень, а Элай спорит с Алеком, чей гол больше понравился Питеру.       — Да ты просто толкнул меня! — возмущается Алек, размахивая вилкой.       — Тактическое движение, — самодовольно тянет Элай. — У меня твой волчий инстинкт. Что я могу поделать?       — У тебя просто длинные ноги, — бурчит Алек и получает от меня мягкий подзатыльник.       — За столом — мир, — говорю я, подавляя улыбку. — Иначе волчий инстинкт пойдёт мыть посуду.       Мы все смеёмся. Это… дом. Не тот, в котором я выросла. Не тот, в котором вырос Скотт. Но дом, который мы построили вместе. Со шрамами, со своей историей. С нашей стаей.       Позже, когда солнце уже начинает клониться к горизонту, мы загружаемся в машину. Дорога до места занимает чуть больше двадцати минут. Мы едем молча, но в воздухе витает что-то важное, неуловимое.       — Куда мы едем? — наконец спрашивает Адели, прижимаясь ко мне.       Я оборачиваюсь к ней с мягкой улыбкой: — Туда, где всё когда-то началось. И где теперь начнётся что-то новое.       Машина останавливается на обочине леса. Высокие деревья, заросшие корни. Всё здесь дышит прошлым. Я чувствую, как Скотт замирает на секунду, прежде чем открыть дверь. Мы идём по еле заметной тропинке, пока не выходим на опушку.       Перед нами — остатки старого каменного фундамента. Разрушенные стены, заросшие мхом. Только несколько камней напоминают о былом величии.       — Это же… — начинает Элай, — территория Хейлов?       Скотт кивает: — Да. Именно здесь стоял дом Дерека. Его уничтожила Кэйт Арджент. Здесь всё сгорело. Люди. Память. Но не дух.       Я делаю шаг вперёд, рядом с ним.       — Мы купили эту землю, — говорю, глядя на своих детей. — Совсем недавно. И у нас есть план.       Алек напрягается: — Какой?       — Построить новый дом. Вместе. — Скотт подходит к обломку стены, кладёт руку на холодный камень. — Мы не можем вернуть прошлое. Но можем дать корни будущему. Дерек бы этого хотел.       На несколько секунд наступает тишина. Вечерний ветер треплет листья. А потом Элай подходит ближе и кладёт руку рядом с рукой Скотта.       — Тогда я помогу построить. Камень за камнем, — говорит Элай.       — И я, — тихо говорит Адели, сжимая мою ладонь.       Алек кивает, делая шаг вперёд: — И я. Только пусть у меня будет своя комната. И собака.       Мы смеёмся. А потом — просто стоим, глядя на закат над старой землёй, где когда-то всё кончилось. И теперь — начинается заново.

***

      «У всего должен быть финал. Нет ничего ужаснее, чем обнаружить — конец ещё вовсе не конец.

      Бегун, разорвавший финишную ленточку и увидевший, как впереди натягивают новую; боец, подбивший танк и заметивший за ним ещё два;

      долгая, тяжёлая беседа, закончившаяся словами: «А теперь давай поговорим серьёзно…»

      Финал нужен хотя бы для того, чтобы за ним началось что-то новое.»

      Я думала, что мы поставили точку. Когда исчез свет в глазах Дерека. Когда земля дрогнула под ногами Неметона, и дым от его последнего рыка растаял в закатном небе. Я думала, что финал — это смерть. Прощание. Последнее «я люблю тебя», последнее «будь осторожен», последнее «я рядом».       Но сейчас я понимаю: финал — это не конец. Это — дверь. Или, может быть, калитка в старом доме, скрипящая от времени, но всё ещё ведущая в сад.       Прошло несколько месяцев с той битвы. Мы жили, как умели — с ранами, со шрамами, с воспоминаниями. Скотт держал меня за руку по ночам, когда я просыпалась в холодном поту. Адели засыпала, обняв свою игрушку, которую держала даже во сне. Алек тренировался с Питером, и уже бил сильнее, чем я когда-либо могла. А Элай… Элай всё чаще стоял на балконе, смотрел на звёзды и шептал: «Ты бы гордился, папа».