unholy ghost

С бетонного потолка отклеивалась пластмассовая панель, уродливо свисающая вместе с кучкой разноцветных проводов. Два часа ночи. На самом деле, я не понимал, зачем я столько времени смотрю на потолок. Это не имело смысла. Однако лежать, устремив свой взгляд наверх, было куда более продуктивно и интересно (и имело куда больше смысла), чем часами пытаться заинтересовать себя просмотром тупых видео на ютубе или чтением идиотских книжек. По правде говоря, я никогда не считал эти вещи такими. Я любил их. Просто так вышло, что сегодня ничего не имеет смысла. Я не знал, почему я такой. Я не понимал, как так вышло, что я уже добрых два часа бездумно смотрю на потолок, будто бы голова опустела, как верхний сосуд в старых песочных часах моей бабушки. Вчера Крис Стрит вмазал мне по морде. Вроде бы за то, что я существую. Или, если быть точнее, он врезал мне за то, что я раздражаю его своим видом. И после этого я словно умер. (Возможно, эти слова покажутся вам слишком драматичными, но, дорогой читатель, я не могу подобрать более подходящее слово, чем простое «умер».) Словно внутри меня все застыло во льду или типа того. Я не знаю, как описать это ощущение. Что-то вроде бесконечной пустоты, или что еще можно вставить заместо слова «ничего»? — Ты будешь ужинать? Я медленно покачал головой, впервые за несколько часов переведя взгляд на что-то, кроме потолка. Мама выглядела немного взволнованной, но я слышал, что она сказала на кухне: «Он просто устал…». Ага. Просто устал. Настолько, что мокрая грязь в кедах не заботит меня, настолько, что боль в носу не заботит меня, настолько, что я не открывал интернет и не писал никому из своих виртуальных друзей весь день. Потом, немного поразмышляв о том, что я, между прочим, ничего не ощущаю, я уснул.

***

Обычно сразу после дождя появляется ощущение полной свободы от ежедневной, мучительной и тяжелой, — для всеми любимой мигрени, — духоты. Воздух вокруг мягкий, слегка щекочущий легкие. Ты смакуешь его, как новую конфету в рождество: привкус свежей, только что пропитавшейся водой земли и еле ощутимая сладость свежести. Я раньше очень любил такие моменты: смотреть на дождь за окном и думать, что спустя полчаса, когда последние капельки спрыгнут с сочного бутона маминых роз, когда первый медовый лучик солнца пробьется через осколки серых туч, я натяну кроссовки и вприпрыжку побегу во двор — разглядывать свое отражение в каплях на листьях и прыгать по лужам, пачкая новые джинсы. Устало взглянув в окно и невольно поймав воспоминания из детства, я повернул ручку окна и лег на слишком мягкую кровать. На данный момент, если признаться честно, в атмосферу Джерардовского «Я» вписалось бы сломать кости о бетонный асфальт. Я желал лишь закричать как можно сильнее или ударить себя по лицу. Внутри все буквально распирало от ненависти, злобы и других синонимов слова «агрессия». Это настолько сильное чувство, что я готов был взорваться в любой момент, раскидав по стенам куски своей кожи и органов. Кажется, сильнее приступа ваш покорный слуга не испытывал уже лет двести, хотя позавчера был готов сказать то же самое. Коленки упирались в стену, и я со всей дури, что присуща вспыльчивому и сдвинутому на сочетании того, что происходит внутри и что должно происходить снаружи «Я», пытался криво-косо разбить их вдребезги. Колени, в смысле. Кости, то есть. Получалось плохо, боль даже не достигала мозга. Зубы были сжаты, лицо напряжено, и мое тело было готово взреветь, что и произошло спустя несколько секунд. Я чувствовал себя сжатым до предела. Бьющий по стеклу дождь словно аккомпанировал, сильнее и сильнее избивая землю, стуча так сильно и быстро, что сердце в груди проигрывало в ритмичной гонке. Как только волосы, что так долго сжимали руки, вырвались из кожи головы, воздух вновь наполнил легкие. А дышал ли я все это время? Казалось, что никогда. Казалось, всю жизнь до этого я провел на глубине бушующего океана. Все еще всхлипывая, я опустил ноги на пол и, параллельно придумывая миллиард оскорблений, поднял телефон с пола и напечатал смс, дрожа всем телом: «я ненавижу тебя!». Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу! Выдыхая желтушно-кислотный воздух, громко кинул мобильный в стену напротив и упал лицом на избитые колени. Перед вами только что завершилось дебютное выступление театра одного актера. Если кому-то показалось, что «максимализм» и «предел» — хорошие слова для описания вышеописанного, — вы, несомненно, правы. И мне очень стыдно за это. В чем же дело? Черт. Мне так хочется поделиться этим, но в то же время… А, к черту. Каждый человек, с которым я проводил время, отдавая все свои чувства и эмоции, превращался в полного кретина. Неужели никто не может уделить мне немного внимания? Неужели я настолько неинтересный, тупой и жалкий? Неужели никто не может меня полюбить? Мне казалось, меня все ненавидят, и в ответ я ничего, кроме злости и такой же гнусной ненависти, дать не могу. Ужасно? Да. А что вы еще хотели. Мой лучший друг (простите, ошибся, мой нынешний апогей разочарования и человек, из-за которого я хочу убить себя), не отвечал мне уже на протяжении недели. То есть отвечал… Но это было не так. Это было совсем не то, что раньше. Мне казалось, что ему неинтересно. Неважно, плевать, скучно. Мне казалось, что он не хотел поговорить со мной, как раньше. Не хотел узнать, как прошел мой день, не хотел отвечать взаимностью. Вот, как оно ощущалось: раскрываю руки для объятий, чтобы их перерубили. Это как… Стук в дверь отрезвляет. Мать открыла дверь, отчего окно резко захлопнулось. Я наспех вытер слезы и расслабил лицо. — Джи-Джи, сходи в магазин? Такая чудесная погода, а ты все дома. — Она осторожно рассматривала комнату, будто бы пытаясь отыскать что-то. — У нас кончились молоко и яйца. Вздохнул напряженно, но тихо. — Можно взять что-то себе? — удивительная способность: голосовые связки, что секунды назад неконтролируемо дребезжали под рваное дыхание, я держал практически в норме, ибо быть слабым перед кем-либо я не был готов. — Конечно. Только не на все деньги. Не знаю, сбежал я из дома или тяжким грузом вывалился оттуда, но дышать стало легче. Я вдохнул полной грудью кусачий воздух, и силы вновь вернулись, но, к сожалению, этих сил было недостаточно, чтобы успокоиться. Но достаточно, чтобы снова разреветься. К повороту на улицу слёз уже не было. Тихое шмыганье носом выдавало меня, но мне и не хотелось быть ниндзей-плаксой, я хотел, чтобы меня увидела ближайшая шайка хулиганов и выпотрошила всю гниль. Я, как мешок с объедками, валялся бы посреди улицы, весь порванный, грязный и зловонный. На меня наступали бы те прохожие, которые слишком заняты собственным телефоном, и обходили те, кто смотрит по сторонам. Я остановился, облокотившись на чужой забор, и снова попытался расслабить лицо. Глаза болели, лоб — тоже. Голову как будто сдавили тисками, которые вот-вот расплющат ее, где-то посередине треснет череп, а из черепа — вытекут мозги. Или гниль. Или объедки. Ей-богу, в моей голове так и так мусор. Птицы резко отлетели в сторону. Не зная, что их напугало, я посмотрел на носки кед, размазывая траву с грязью по земле. Надо было идти. Но я не мог. Мне было слишком горько от одной лишь мысли, что все это — реально. Что школа реальна, что мой дом и семья реальны, что люди, которые меня бросили, — тоже реальны. Мне было больно осознавать, что в этом истлевшем, склизко-сером мире я — реальный, живой, чувствующий все это дерьмо человек. И это меня, повторюсь, огорчало так сильно, что я не мог даже двигаться. Но все же. Выпрямив спину и подняв взгляд на дорогу, я почувствовал, как что-то вновь ударило меня по голове. Это не было приступом боли, это была вспышка удивления, ударившая прямо по центру моего ныне пославшего нахуй все принципы и предрассудки «Я», размазывая не очень приятное, но жгуче-красное смущение по щекам. Дороги перед глазами не было. Передо мной стоял парень, который, порядком сгорбившись, рассматривал землю. Всего в двадцати сантиметрах от моего лица. Я чувствовал запах травки, исходящий от его одежды. Я чувствовал, как мое лицо горит от чужого дыхания, спокойного, но глубокого. У него за спиной был рюкзак, довольно большой и, может быть, увесистый. В руках он держал сигареты, из кармана торчали бумажки. Можно было прочесть: «Джерси, 22:50». В руке синий полевой цветок. На голове шапка с циркулярами от пирсинга в качестве украшения. Я внимательно рассмотрел фигуру напротив, но сейчас не могу даже представить образ этого человека в голове. Но… тогда. Тогда я был надломлен слишком сильно, чтобы чувствовать себя хотя бы немного уравновешенным. — Кто такой Филипп? — спросил незнакомец, улыбаясь, смотря прямо мне в глаза. А я вдруг понял, что мне, в общем-то, плевать на человека, чье имя написано на моих кедах. Я хочу написать другое.