unholy ghost

Вчера мы сидели за обеденным столом, поминая бабушку. Дурацкая традиция, которую я упрямо игнорировал, потому что а) семейные ужины отвратительны. Я не ел. Не ел вместе с семьей уже два года. Это отдельный вопрос; б) разговоры за столом всегда пустые и колкие; в) мама постоянно вспоминала бабушку. Я и Майки старались никогда не говорить о бабушке. Я не хотел думать о том, что она мертва. Несложно догадаться, что смерть бабушки стала для меня, как и для моего брата, трагедией. Не знаю, как бы мы отнеслись к ее кончине, если бы это произошло, как у всех — старость не щадит никого. Старость не щадит стариков, подбрасывая им множество мучительных проблем вроде болей в коленях или чего покруче. Вроде того, как ваш дедушка поскальзывается на лестнице, ломает ногу и лежит в больнице до конца своих лет. Скорее всего, если ему восьмой десяток и он, ваш дедушка, не отличался эльфийским здоровьем, то ему осталось недолго. Елена Раш тоже свалилась с лестницы своего дома. Было бы здорово, если бы она умерла в тот же миг. (Да, давайте, налетайте на меня со злобными оскорблениями.) Но она ударилась не ногой, а головой, и прожила не остаток лет, а остаток месяца, постепенно теряя рассудок. Мне, как человеку, который учился с бабушкой петь и играть на фортепиано, который вместе с ней покупал комиксы и вместе с ней ездил в другой штат, покуривая сигареты и слушая Smashing Pumpkins, было неприятно видеть все это… это? Очень быстро, оттого неожиданно, она… Она не помнила даже название инструмента, за который я ее посадил (это было пианино). Что уж говорить, она называла меня Томасом. Она не узнавала нас. Только Томаса — почтальона, которым внезапно стал я. Она не помнила номер дома, в котором прожила пятьдесят лет, не помнила рецепт манной каши и не знала, что давно переехала из Европы в Америку. Было сложно, больно, вечно хотелось сбежать и не видеть ничего из происходившего. Очень хотелось, чтобы она умерла. Чтобы она просто уснула и не проснулась, чтобы я не запомнил ее такой. Я буквально засыпал, мечтая о том, как последние деньки бабули мы проводим за ненавязчивым обсуждением новостей по телевизору, пьем кофе и рубимся, как обычно, в карты. Я мечтал, чтобы конец был неожиданным, спокойным и полным приятных воспоминаний. Но ее мозг сгнивал медленно, ежедневно. А я ежедневно за этим наблюдал. Я не хочу это вспоминать. И не буду. Этого достаточно. Я все равно не мог общаться с бабушкой. И не хотел. В общем. Ужин был ужасен. Мы молчали минут десять. Я смотрел в тарелку с макаронами, может, пытался рассмотреть скатерть сквозь синий фарфор. Есть я точно не собирался, а эта тишина только больше подталкивала к мысли о том, что пора сваливать, и как можно скорее. Возможно, так бы и завершился тот вечер, но я совершил ошибку, потому что Майки убежал к себе, плача, почти через две секунды после того, как я произнес: «Я не голоден», посему в голове скворчали мозги, а я сам был готов убить себя этой тарелкой. Да, я не ел. Практически. Однако разговор про еду я бы хотел отложить на потом, если вы не против. — Джи-джи, — осторожно обратилась ко мне мать, — ты расстроил Майки. — Ну да. — «Она меня за тупого держит или за слепого?», — думал я. И тут мать сказала: — Почему ты не хочешь быть с нами? Вот к чему это она вообще? К чему, мать его? Ее мысли настолько хаотичны, что она слетает с одной темы разговора на другую? В общем, я тоже, скрепя половицами, ушел к себе в комнату, откуда не выходил до сих пор. Я одинок. Очень одинокий, обделённый поддержкой и заботой человек, который жаждет внимания больше, чем обрести веру. Быть может, желание стать важным для кого-то стало моей религией. Часто представляю своего человека. Как мы горячо обсуждаем фильмы, вместе читаем книги: он одну главу, я — следующую. Он приходит ко мне домой, чтобы вытолкнуть мою тушу на улицу, и я иду за ним. Мы играем в настольные игры типа UNO или покера, где он, смеясь, показывает свои карты, а затем я свои. Мы бы гуляли ночами, смеялись над крутыми учениками школы, воровали в магазинах жвачку и кричали во все горло песни, ставшие общими. Мне было одиноко, и это убивало меня. Признаться честно, с общением у меня никогда не задавалось. Так получилось, что друзей я менял часто, но всегда очень тяжело переживал расставание. В седьмом классе у меня был друг — Питер. Мы очень тесно общались, даже не пересчитать, сколько откровенных разговоров по телефону, сколько совместных потасовок и посиделок на улице до ночи пережила наша дружба. Честно, редко найдешь таких людей, с которыми хочется проводить дни напролет, без стеснения рассказывая то, что волнует (от пощёчины отца до дырки в штанах). Я привык к такому общению: открытому, честному и искреннему, когда вы не просто пожимаете при встрече руки, а горячо обнимаетесь, когда вы глубоко погружены в жизнь друг друга. Но мне не удалось опередить время, и деньги на летний лагерь уже были отданы, и я впоследствии уехал туда на весь остаток летних каникул. А как вернулся… а как вернулся — все. Питер сел за партой рядом, послушал мои истории из поездки, а на следующий день —ближе, чем на метр от себя, я его не видел. Как оно всегда и бывает. Ты очень боишься, что всего пара дней без напоминания о себе — и ты не нужен. Так оно и происходит. Хотел бы я знать причины, но оставалось лишь годами придумывать их бессонными ночами. Мы не говорили целый год, наверное. Все сошло на нет, и мы ничего друг другу не сказали по этому поводу. И чувствовал я себя весьма омерзительно, пребывая то в слепой злости, то в воспоминаниях о том, как все было здорово. Поэтому, наверное, сейчас со мной так тяжело. Трудно это объяснить, но я попытаюсь. Из-за подобных ситуаций мне стало сложно, — или, скорее страшно, — быть открытым, и я научился вытягивать из человека больше, чем отдавать. Мне стало страшно, что мое желание рассказывать о том, как прошел день, или писать что-то откровенное просто убивает все общение и делает меня в глазах человека приставучим и навязчивым. И нет, это не означает, что никто никогда больше не знал о жизни Джерарда. Просто… откровенничать я больше не мог. Скажем, если бы у меня убили собаку, я бы мог рассказать об этом, но вылить абсолютно все переживания и мысли по этому поводу — нет. По-моему, дерьмовое объяснение получилось. Ладно, я попытался. Вчера все было также весьма дерьмово. Мой друг по интернету, тот самый Филипп, резко оказался для меня совсем не идеальным и не прекрасным воплощением человека на земле. Мы переписывались несколько недель, я думал, может… может… Но это вновь оказалось ошибкой. Меня вновь обманули, заставили поверить во что-то. Мы переписывались несколько недель. Я, кажется, рассказал о себе все. Я, кажется, выложил всего себя на стол, став уязвимым, но таким открытым. Мы переписывались несколько недель, и я думал, что знал про него все, что можно было узнать за месяцы общения. Я думал, что он тоже одинок, как и я. Думал, быть может… я тоже нравлюсь ему? Вдруг он сможет приехать в Джерси? Но оказалось, что ни черта я не знал о нем. Я не знал, что Филипп ходит на вечеринки, встречается с девочками и живет так, как я не жил никогда. Боль в голове усилилась. Я так и лежал на кровати, смотря перед собой, пока смотреть было не на что — стемнело. Не знаю, сколько мои глаза были обращены к темноте, но она мне точно не отвечала. Я встал с кровати и, минуя гору разбросанных карандашей и бумажек, ринулся к компьютеру. За окном смеркалось, комнату залил пурпурно-розовый свет, а я к этому времени все еще не был готов к учебе. Еле-еле преодолевая лень, я принялся за задания, игнорируя мысли про вчерашний семейный ужин и то, что я фактически запер себя в помещении три на пять.