unholy ghost

Очередной день после бессонной ночи, наполненной взрывными идеями, начался в три часа утра. Я понимаю, что три часа — это все еще ночь, но было бы глупо использовать тавтологию с первых же строк. Гроза разрезала небо на кусочки, пока мое тело хаотично перемещалось по дому. Мои уши ничего не слышали, глаза — ничего не видели. Все, что было важно прямо сейчас, — привести в порядок пространство вокруг. Для начала я сделал уборку. Проблема, стоящая на верхушке пирамиды вещей, с которыми у меня возникают трудности, — постоянство. И наведение чистоты как в доме, так и в комнате идет первым пунктом. Я относился к тем людям, которые вычищают все поверхности и углы до боли в пальцах и ожогов от средств против жира на руках, доводя себя до истерики в моменты, когда только что протертый лакированный стол вновь кажется пыльным. Однако остаток месяца я позволяю себе вытирать капли кофе с тумбочки куском футболки и мыть пол… не мыть пол. Странно, что подобные приступы возникали редко, как вспышка, но после себя не оставляли ничего. Я оставался таким же бездельником, как и пару дней ранее. Я огляделся по сторонам, игнорируя капающий с рук на пол очиститель. Стол — пустой, без разводов кофе, без учебников, тетрадей и мусора. Кровать — большой красный плед выглажен и полностью закрывает постельное белье, ничего не свисает на пол, подушки разложены по цветам (слева темно-синяя, посередине белая, слева— бордовая), сверху лежат провода от ноутбука, телефона и наушников. Пол — под столом чисто, под кроватью тоже, но насчет ковра между ними я уверен не был, ибо воспользоваться пылесосом возможности не нашлось. Блять, нет, я забыл, что хотел сложить провода! И на самом деле я действительно был истеричным, злым и напряженным, когда бегал по квартире в поисках грязи, от которой можно избавиться. Никакого чувства превосходства, гордости или спокойствия, только тревога. И ведь это не слишком необычно, правда? Сколько вы видели или знали людей, которые, как пчелы, стоят на страже порядка в улье? А сколько вы видели и знали людей, комнаты которых — свалка? Это стабильность, которая заключалась в абсолютном ее отсутствии. Я привык, хотя в действительности это все — отстой. Но проблемы со стабильностью вышли на новый уровень за последние три года. Приготовьтесь, мистеры «От меня пахнет цветами, а мои зубы подвергаются чистке минимум два раза в день». Я не мог мыться. Точнее сказать, я мог не мыться неделями. Странно было бы знать свой рекорд, я ведь не специально так делал, но все же я бы назвал цифру три. Да, думаю, мой рекорд — три недели. Понимаю, мерзко даже представить состояние человека, который не приближался к ванной комнате столько времени. Надеюсь, никто не попытается представить запах? «НЕ думайте о розовом слоне». Но в один момент вся жизнь моих волос и тела менялась, как в подростковых фильмах про зашуганных девочек, ставших королевами школы за один вечер. Наверное, кровь, запекшаяся на моем теле, доказывала, что мытье волос и тела три раза подряд — не самый верный путь, на который можно ступить в попытках быть совершенным. К моменту спада маниакального желания избавиться от всех видов бактерий мне пора было собираться в школу, поэтому мама, открыв дверь, была удивлена, когда обнаружила меня уже собранным и бодрым на краю идеально заправленной постели. — Сам встал? — спросила она почти шепотом, придерживая рукой халат. Я ответил, не сводя глаз с циферблата часов на телефоне (6:55 am, она опять пришла будить меня раньше будильника): — Да. Уже собирался уходить. Смазанное «доброе утро» для Майки, быстро кинутое на дно рюкзака зеленое яблоко и торопливые шаги прочь от дома. Мне иногда кажется, будто все считают меня предсказуемым. Я часто слышал слова: «Что, как обычно…» — и вставьте любое действие. Был бы я рад сказать подобное про себя, но я даже не знаю, что я точно ненавижу, а что — точно люблю. Конечно, я могу назвать несколько вещей. Например, сельдерей, долгие разговоры, облегающие штаны и громкие звуки я ненавижу, а оставаться в одиночестве — люблю. Но проблема в том, что, возможно, через полчаса я буду рыдать от одиночества и мечтать о том, чтобы с кем-то долго болтать на повышенных тонах, попутно жуя сельдерей. Я пытался думать, что есть какое-то постоянство в моих реакциях. Например, за ужином я всегда злюсь, потому что меня раздражает все, что связанно с публичным поглощением пищи. Но вчера и множество раз до этого я был абсолютно спокоен и расслаблен, поддакивая отцу на его глупые шутки. Иной раз заплачу из-за чего-то, иной — посмеюсь и дам пять. Я не знаю, кто я такой. Мне неясно, чем я люблю заниматься в свободное время. Кажется, я любил рисовать, когда-то собирал лего, иногда пел, несколько месяцев вел дневник. Но ничего из этого не получалось достаточно хорошо. Или, чаще, я был зол на себя в процессе. В такие моменты я завидовал верующим. Им не надо искать себя, ведь у них чувак на небе, который сам направит их на верный путь. Быть может, желание стать важным для кого-то стало моей религией. Я не ел. Почти никогда, если честно. Мне кажется, что полноценные приемы пищи, —когда ты сидишь за столом перед настоящим блюдом, — бывали у меня крайне редко. В основном я просто приходил ночью к холодильнику, съедал кусок сыра с хлебом и уходил обратно в комнату, одновременно ругая себя за решение поесть. Но я действительно не знаю, как объяснить вам, что без еды живется куда комфортнее. Когда ты садишься на диету, тебе нужно думать о питании, нужно думать о рационе, калориях и часах. Когда ты не ешь, тебе вообще не нужно думать о чем-либо. Ты всегда занят чем-то, что важнее еды, и твоя голова на этот счет пуста. Ты больше думаешь о своем теле, о том, насколько оно изменилось. Долгое время мой вес стоял на месте. Цифра пятьдесят когда-то была пределом мечтаний, но за невероятно долгий год жизни в этом весе я успел возненавидеть быть пятидесятикилограммовым, даже если когда-то мне казалось, что, достигнув этой цифры, я стану воплощением идеала. Сейчас же, спустя неделю питания раз в двадцать четыре часа, я перешел к сорока восьми, что можно считать победой, ведь на постоянном питании яблоками или жидкостях мне удавалось лишь поддерживать пятьдесят. Мне не нравилось это тело, и я почти не видел изменений. Я видел разницу между собой два года назад, сейчас и на фото со стороны, но, смотря в зеркало, я все равно видел множество недостатков. Гроза смолка, оставив после себя истерзанные облака. Тихо. Слишком. Я снова шел в школу без Майки. Даже музыку не слушал. Кровь бежала по моим жилам так быстро, что я не мог сосредоточиться на чем-либо. Взгляд перемещался с одного предмета на другой, хотя казалось, что перед глазами только дорога. Я был вымотан, но слишком возбужден, чтобы это осознать и принять. Все тело немного подрагивало, правый глаз дергался. Как только я пересек порог школы, последние силы покинули мое несчастное тело, и я мгновенно захотел прилечь на пол и уснуть. Вовремя, ничего не скажешь. Сон настиг меня уже на уроке, но я не чувствовал себя спящим. Последним, что я видел, был Фрэнк Айеро. *** Не помню, как я снова оказался возле реки. Честно говоря, не могу быть уверенным, что находился в сознании. Фрэнк сидел рядом и молчал, пока я удивленно смотрел на него. Полагаю, выглядел я глупо или как минимум странно. Он снял капюшон, вопросительно глядя на меня в ответ. Парень положил руки на мои плечи, его лицо резко изменилось. Он казался беспокойным. — Так… что ты имел в виду? — мягко спросил он. Я замотал головой, сбрасывая с волос сухие листья, а с головы — усталость. Странное чувство, похожее на внезапно снизошедшую до меня трезвость. Что? Что я имел в виду? Я что-то говорил? — Джерард? — вновь обратился ко мне парень, убирая руки с плечь. — Ты тут? — Извини, — начал я, приходя в себя. Кажется, я снова сбежал с уроков. Кажется, моим родителям позвонят сегодня. — Чувствую себя странно. — Выглядишь уставшим. Фрэнк протянул мне сигарету. «Ermüdung». Мне нравилось, что парень постоянно давал мне сигареты. Если бы не мой страх задавать вопросы, я бы узнал, что значит слово на бумаге. С учетом количества никотина, потребляемого мною во время встреч с Фрэнком, я бы мог выучить немецкий. — Разве мы поджигаем сигареты, чтобы смотреть на них? Мы выкуриваем их. Я не знаю, что чувствовал в этот момент. Это чувство был незнакомо ни мне, ни моему мозгу или сознанию. Я был здесь, рядом с Фрэнком, но в то же время что-то было не так. Что-то было неправильно. Все было слишком гладко, слишком хорошо. Мы сидели у озера, смотря на грязную воду, я слушал, как Айеро рассказывает мне что-то. Что-то странное. Я не мог уловить мысль, не мог понять, о чем идет речь. Все было таким грязным и таким холодным, но не это заставляло меня напрячься и решить, что что-то не так. — Дорогой, лучше сразу сгореть, чем долго тлеть. Медленно, не доставляя удовольствия ни себе, ни другим. И тут я понял, что же не давало мне покоя все это время. Я не думал ни о чем, кроме Фрэнка. Я не думал о школе, о чистоте, о своем теле, о яблоке в рюкзаке, о вечере, который накрывал небо черным полотном, о ветре, свистящем в ухо что-то вроде: «Тебе пора домой». Меня ничего не волновало, и ничто не было важным для меня. Я, семнадцатилетний Джерард Уэй, не разрывался во все стороны от переполняющих меня чувств. Я был здесь, то ли один, то ли вместе с кем-то, с кем я не чувствую себя уязвимым. Я был здесь, и важным было только быть здесь. — О чем ты думаешь? — спросил меня Фрэнк. — О том, что моя голова пустая. — Это хорошо? Я повернулся к Фрэнку. Голова лежала на коленях, и глаза смотрели то на меня, то на что-то позади. Он был очень красив, но по-своему. Он был кем-то, кто нравится людям не потому, что выглядит необычно. Он был тем, кто нравится людям потому, что он есть. — Это хорошо. Я не хочу, чтобы все это заканчивалось. — Я тоже. — А ты почему? — спросил я, подперев подбородок рукой. — Мне не нравится дома. Но это личное. — Я промолчал. — Знаю, тебе тоже. И это тоже пусть будет личным. Я улыбнулся. — Мне кажется, я могу рассказать тебе все. Это не такое уж и личное… Фрэнк медленно завертел головой, говоря тихо-тихо: — Тогда мне придется рассказать все о себе. А я не хочу. — Он замолчал, но не дал мне вставить хоть слово. — Я не хочу становиться тем, кто ничего не дает в ответ. Давай лучше покурим? И так мы проводили все время вместе. Нам не нужны были разговоры, не нужны были прогулки. Все, что было необходимо, начиналось с сигарет с надписями на немецком и заканчивалось тишиной. Я не знал его страниц в соцсетях, не знал, где он живет и в каком классе учится. Я даже не был уверен, что Фрэнк учится в моей школе. Это было совершенно не важно. Ветер разносил капли воды по волосам, солнце грело холодные щеки. Я думал только о том, что никогда не наслаждался моментом так же, как сейчас. Почему другие люди не могут быть как он? Повторюсь, я ничего не знал о Фрэнке, но внутренне я ощущал, что он не похож на всех, с кем я когда-либо был близок. Я всегда чувствовал себя раненым после общения. Не знаю, как так вышло, что слова, пускай и глупые, пускай ничего не значащие, пускай сказанные наотмашь или в шутку, резали мне сердце. Постоянно чувствовать себя неправильным стало нормой. Мне часто говорили, что музыка, которую я слушаю, — дерьмо, фильмы — дерьмо, книги — дерьмо, любимая еда — дерьмо. И пускай во мне был небольшой процент гордости, я все равно не мог себя защитить. Я не знаю, как донести эту мысль правильно, но я могу только сказать, что мне всегда было очень тяжело с теми, кто, не читая, не слушая, не пробуя и не видя, делал выводы о горячо любимых мною вещах. Я прекрасно понимал, что мнение таких людей ничего не должно для меня значить, но все мое сознание реагировало иначе, и заканчивалось все тем, что я стал бояться раскрыть что-то важное для меня. Честно, даже если бы кто-то из бывших друзей назвал мою новую шапку отстойной, я бы, скорее всего, ее спрятал. Думаю, что-то подобное даже происходило однажды. Если вам кажется, что я слабый человек (что я тряпка, например), то можете не ругать себя за такие мысли, потому что это правда. Я мог кричать и отстаивать себя только в одиночестве, когда никто меня не видел. Потому что сказать в лицо те гадкие мысли, что прорастали внутри, я не мог, боясь разрушить и без того хлипкую, построенную ни на чем дружбу. А с Фрэнком меня связывало многое уже сейчас. Думаю, понаблюдав за ним всего лишь несколько минут, я понял, что мы похожи. И я очень надеюсь, что это правда. Я бы хотел, чтобы Фрэнк был моим другом. Да, именно это вертелось в мыслях. И это, это чувство, эта вещь, эта мысль, которая как сквозь мясорубку дробилась в сознании на несколько частей, каждая из которых начиналась с «Но…», заставляла чувствовать себя странно. Я бы хотел, чтобы Фрэнк был моим другом. Но я слишком тревожный. Но я навязчивый. Но я невнимательный и чересчур чуткий одновременно. Но я не могу быть открытым. Но я слишком много говорю о себе. Но все, кто когда-либо был близок ко мне, мечтали скорее сбежать. Но… это может быть плохой идеей. И самое главное: но я уже сейчас чувствую, что парень справа становится частью вещей, на которых я фиксируюсь впоследствии, выбрасывая и отталкивая, когда что-то идет не так. И этим «не так» всегда был и буду, блять, я. — У тебя есть друзья? — спросил я. Казалось, мой тихий голос был похож на гитарное соло в середине мессы. Мои руки тряслись, но я не был встревожен слишком сильно. Я просто слишком мало ел. Однако я беспокоился, что парень заметил, как сильно я сжимаю сигарету. Фрэнк сидел неподвижно. Только глаза его двигались, как листья на ветру, а я совсем не понимал, что происходит у него внутри. Я, вероятно, не понимал, что происходит внутри меня, поэтому это не было чем-то особенным. Он сидел тихо, о чем-то думал, пока в какой-то момент не посмотрел прямо на меня. Клянусь, мне вышибло мозги. Его взгляд казался таким откровенным и честным, что меня прибило бы к стене, будь я не здесь, а где-нибудь дома. Я захотел было опереться на что-то, но все, на что я мог опереться, — я сам, а себе я не доверял. Фрэнк изучал меня. Фрэнк, блять, заставил меня оцепенеть! Фрэнк убил меня прямо сейчас. Он просто посмотрел на меня! Просто посмотрел! Какого черта? — Не могу назвать этих людей друзьями, — почему-то с улыбкой выдал Фрэнк. — А у тебя? Да черт подери! — Больше нет. — Блять, это звучало так, словно я начал диалог только ради этих слов. Словно я хочу показаться несчастным. Может, так оно и есть? — У меня туго с общением. Глаза привычно опустились вниз, когда из уст вышли последние слова. Я начал чувствовать себя открытой книгой, для чтения которой не нужно даже быть зрячим. Тело, в котором я находился, так типично отражало все чувства, томящиеся внутри, что это было смешно. Я не хотел быть таким… Я хотел быть хотя бы немного загадочным. Фрэнк усмехнулся, голова рефлекторно повернулась к нему: — Странно это. Мне сначала казалось, что ты ни с кем не общаешься в школе, но у тебя миллион друзей в интернете или еще где-то. — Было бы круто. Он видел меня в школе? Я слеп? Как я мог не обратить внимание на Фрэнка? — А почему «больше» нет? — спросил он, отворачиваясь. — Потому что… — Я замолк. Что сказать? Сказать, что я слишком глупый, чтобы быть интересным? Сказать, что все мои мысли заняты едой и музыкой? Сказать, что как только я выражаю свои реальные мысли, люди убегают? — Потому что я слишком эмоционален. Парень рассмеялся: — Да ну? — Я не шучу. — Джерард, — он впервые назвал меня по имени, — за эти пару дней ты даже не поморщился. Твое лицо буквально каменное, как у солдата. Это правда? Что это значит? Я выгляжу злым? Я выгляжу странно? Это сильно заметно? Может, я похож на отсталого? Мое лицо всегда казалось глупым, может, так оно и есть? Как я выгляжу? Если он сказал об этом, значит это правда важно. — Эй, — Фрэнк коснулся моего плеча, — это просто шутка. Если бы ты не был милым, я бы и не заметил, что ты очень сдержанный. О нет, он думает, что я сдержанный. Почему все так думают? Я никогда не был сдержанным, я всегда был слишком. Слишком громким, слишком странным, слишком- — О чем ты думаешь, скажи пожалуйста? Я боюсь, что обидел тебя. Я сжался. — Нет, все хорошо. Просто интересно, как же я выгляжу тогда. — Прекрасно, — улыбнулся он, закуривая снова. Честно, наверное, я ничего, блять, не понимал.