unholy ghost

Наверное, со стороны я всегда казался бесчувственным и отстраненным. По большей части, находясь с родителями в одном помещении, я старался молчать. Не потому, что мне было нечего сказать, просто если бы я произнес хотя бы слово, произошел взрыв. Моя мама очень любила обсудить политику. «Хорошо, что именно Трамп стал президентом. Эти демократы совершенно потеряли голову». И в такие моменты все, чего я желал, — сбежать. Желательно в другую страну. Потому что они не обходились одной фразой, и это превращалось в поток пассивно-агрессивной бессмыслицы, которая лилась из их уст так яро, словно кому-то в комнате было интересно. Клянусь, даже моим родителям на самом деле было глубоко плевать. Просто им было не о чем больше говорить друг с другом. Но сегодня моих сил было слишком мало, чтобы сдерживаться. Когда я пошел в школу утром, то, зайдя в здание, первым делом столкнулся с директором, который выжидающе глядел на меня, осматривая со всех сторон так, словно я самый большой кусок дерьма, что он когда-либо видел. Меня напрягало то, как в подобные моменты чувство, что я главный герой какой-то средненькой по качеству сюжета драмы, заполняло каждый сосуд в моем теле. Мне не нравилось понимать, что мистер Как-его-там-блять ждал именно меня, будто бы я попал на квест, где лишь один человек не знает сценарий — я. — Уэй. Пойдем поговорим? И, господи боже мой, неужели именно сегодня и именно сейчас было необходимо осудить мои образ жизни и внешний вид? Я готов поспорить на сто баксов, что в этом не было никакой необходимости. Плевать, что важнейшей причиной моего пребывания в кабинете директора была успеваемость, ведь основной фокус был направлен на: «Эти дырки на джинсах неприемлемы. Посмотри на мою рубашку. Разве она выглядит неопрятно? Как считаешь?» Да мне ПЛЕВАТЬ. Мне глубоко, блять, нассать, в какой одежде мистер Как-его-там-блять приходил на работу. По правде говоря, кроме него, почти никто не ходил в костюме. И тот факт, что на моих джинсах есть дырки, никак не отличает мои умственные способности от умственных способностей кого-то типа Криса. Потому что мы в школе, где умственные способности измеряют обычно чем? А? А? Ну же! Умом? Да! Но нет, ошибочка, мы в сраном лицее, где ты либо одеваешься как будущий директор хуй-пойми-чего-блять, либо ты тупой, бесполезный кусок дерьма, с которым необходимо провести воспитательную беседу. Кстати, о будущем директоре-хуй-пойми-чего. Почему мистер Как-его-там-блять не спросит меня про Криса, который буквально под его окнами въехал мне по челюсти? Потому что он хорошо одевается, а я нет? Ох, точно, сколько я потратил времени на то, чтобы пытаться соответствовать кому-то? Час? Три? Неделю? Год? Всю жизнь? Я всю жизнь впустую тратил время на попытки нравится всем и вся, чтобы сейчас не иметь возможности выбрать даже одежду? — Завтра жду тебя в рубашке. Иначе звоню родителям, — громко сказал директор, пока я медленно передвигал нижние конечности в сторону двери. Я плакал, закрывая кабинет. Не могу сказать, что мне не было плевать, хотя я тайно желал быть непричастным к этой сцене. Но слезы сами бежали из глаз, заставляя каждую секунду вытирать щеки и шмыгать носом. И все, что я мог сделать в этот момент, — сбежать. Хотя бы в школе я мог это сделать. Хотя бы здесь у меня были шансы избежать страдания, пускай на следующий день все повторялось снова и снова. Я бежал. Не ноги, не ступни и не все тело. Все во мне и весь я бежал, чтобы где-то оказаться. Бежал так быстро, что если бы рядом проходил преподаватель по физкультуре, я бы получил пять. За весь семестр. Я даже не знал в этом районе ничего, кроме школы, но ноги сами вели меня куда-то к реке, где ветер дул так, будто бы даже для него нет ничего важнее, чем ударить меня. Я устал. Устал от себя и своих чувств, и я не мог найти сил на то, чтобы справляться с давлением извне. Я сам слишком много давил на себя. Я сам создавал себе проблемы. Я не хотел и не мог переваривать проблемы вокруг, потому что их было и без того полно внутри. Все, что я мог в тот момент, — вырывать траву и плакать. Колющий ветер был достаточно шумным, чтобы заглушить мои чувства. Но потом я понял, что был не один.

***

Мы сидели друг перед другом молча, как чужие люди, коими и являлись на самом деле. Я слышал, как чьи-то кроссовки буравят щебенку где-то сверху, но это было неважно. Потому что мне казалось, что он смотрит только на меня. Так, словно ничего более не существует. У Фрэнка были странные глаза. Левое веко чуть больше правого, над ним вырезан крохотный, но видимый шрам. Ресницы короткие, у основания угольно-черные, на кончиках — почти белые. У меня не было красивых слов, чтобы описать цвет его зрачков. Единственное, что приходило на ум, — рыбья чешуя, которая переливается от зеленого, напоминающего болото среди леса, к желтому, напоминающему сухие травы. Мне хотелось прикоснуться к векам, слегка надавить на них, а потом осторожно прикоснуться кончиками больших пальцев. Интересно, асимметрия заметна на ощупь? Я все думал об этом, смотря на Фрэнка, никак не мог выкинуть из головы такую мысль. А что, если перебрать ресницы? Они будут ощущаться как мои? Мы сидели так, — смотря друг на друга, — тягучие десять секунд, а у меня в сознании пролетели вихрем несколько часов. Уверен, я мог бы рисовать их на тетрадке так же легко, как звезды. Я мог бы рисовать их с закрытыми глазами и даже не упустил бы эту пустоту ресниц. Там, в середине правого верхнего века под углом в тридцать градусов. Боже, я ведь действительно больше не буду рисовать что-то другое. Буду рисовать его глаза. Не скажу, что влюбился в них, — нет. Влюбился — это же без изъянов, обсыпанное идеализацией и горячим сахаром. Я полюбил их. Я не мог вспомнить свое собственное лицо спустя секунду после того, как отходил от зеркала, но мог после каких-то пяти секунд детально изобразить чужие зрачки, веки, ресницы и брови? Да. — Крутые кеды, — все еще не отрывая взгляда от меня, произнес Фрэнк, слегка улыбнувшись. Я резко посмотрел вниз, не понимая, о чем речь. — Спасибо. Я был не один. Вау. Не знаю, насколько возможно правильным образом объяснить эти слова. Ведь в каком-то смысле я всегда имел (и всегда терял) друзей в жизни или в интернете. Но чувство одиночества не покидало меня ровно до этого момента. Мы ведь просто сидели. Практически молча. Я смотрел на его красную кофту с капюшоном, грязные джинсы и кроссовки, и они казались мне такими знакомыми, словно я хотел купить их ранее. Может, у нас один вкус в одежде? Его руки были тонкими, но не худыми. На них — надписи и корявые рисунки. Точно не татуировки, точно выведенные на теле несколько раз. Может, он обводил эти каракули каждый день? Может, он хочет тату, но ему не разрешают? Я бы понял его, если бы эта логическая цепочка не была логической цепочкой из мой головы. Но если это правда, то я понимаю его. Мне тоже многое нельзя. Почему именно тогда, когда земля пропитывала влагой одежду, а я чувствовал себя разбитым, пришло ощущение, словно я впервые за всю свою весьма короткую (и абсолютно точно не насыщенную) жизнь не один даже в собственных мыслях? Он предложил мне сигарету, все еще молча. Я не стал отказываться, взял ее и провел пальцами по фильтру. Это так глупо и по-детски — писать на сигаретах надписи. Еще более глупо в одном предложении совмещать слова «по-детски» и «сигареты», но я предпочитаю думать, что интересные мысли, демонстрирующие всю гниль и безрассудность нашего поколения, появляются случайнейшим образом. Точно так же хорошие и действительно волнующие вещи происходят не по чьей-то задумке. Все самые лучшие рисунки в тетрадке получались лишь тогда, когда я начинал водить ручкой по бумаге со скуки, бессознательно. Все лучшие диски я покупал точно так же — случайно. Так я познакомился со Smashing Pumpkins. Siamese Dream вселяла в меня мысль о том, что быть чудаковатым неудачником — нормально. Что в этом можно найти что-то весьма трогательное и особенное. Все самое лучшее происходит случайно. И я хотел верить, что сейчас именно этот момент. Мы изучали друг друга, но не озвучивали свои мысли. Я не спрашивал про рисунки и грязь на одежде. Он, думаю, не спрашивал про синяк на скуле и… не знаю, что еще могло бы заинтересовать во мне. Взгляд метнулся на сигарету, когда я подносил ее к губам. На белой бумаге было коряво написано «glück». — Что это значит? — спросил я хрипло, после чего быстро прокашлялся. — Значит, что так оно и есть. Это, конечно, звучало весьма загадочно, хотя я не думаю, что мой собеседник этого добивался. Однако, по правде говоря, я чувствовал себя как в книжке. Причем романтичной и сопливой. — Я не знаю перевод. Вероятно, поэтому я решил все испортить этим совершенно не загадочным, совершенно не романтичным, совершенно не сопливым вопросом, который прозвучал из уст совершенно глупо и не к месту. — Здесь написано счастье. Это немецкий. — Типа счастье всегда сгорает? Он секунду смотрел мне в глаза, словно нашел что-то новое в них, а затем коротко ответил, слегка тише, чем до этого: — Типа… счастье уловить тяжело. А после добавил: — Как бумага. Бумага горит быстро, что и не заметишь, как еще пять секунд назад сжимал ее уголок в руке, — он улыбнулся, усмехаясь. — На самом деле я только сейчас это придумал. Он совершенно не трясся от холода, в отличие от меня. Фрэнк бы спокоен так, будто бы сидел на таблетках. Или часто сидел здесь, когда только-только прошел дождь. Я не знал, что думать, мои мысли были хаотичны. Однако его спокойствие все же вызывало вопросы, все так же неозвученные вслух. — Так для чего же надпись? — Надписи… — тихо, как будто бы самому себе, сказал он, — я только недавно учить язык начал, вот и пишу везде, где только можно, слова из него. — Это ты тоже придумал? — закуривая спросил я. Нужно было хотя бы посмеяться. Я боялся, что мои слова звучат как упрек. Сейчас было по-настоящему страшно подумать, что я мог казаться бесчувственным и отстраненным, потому что я не был. — Не знаю. Что бы ни происходило с Фрэнком, мне казалось, что я понимаю это. Может, он чувствовал то же самое?