unholy ghost

Я проснулся мертвым. Надо же было с чего-то начать утро. Слабые руки держали телефон, пока я туманным взглядом искал хоть что-то, уцепившись за что можно будет сбежать из реальности, разбивающей вдребезги все, во что я верил. Я не мог слушать музыку. Просто не мог. Более несчастного состояния, состояния, подобного коме или, быть может, смерти, я ранее не испытывал. Ничего не получалось. Я не хотел слушать ни это, ни то, ни что-либо еще. Не цепляло. Раздражало. Почему я любил эту песню раньше? К черту. Выходить сегодняшним утром в наушниках стало ошибкой, но с самого начала дня я был настолько раздражён, что всякий шорох, шум, шелест и шепот отзывались во мне сильнее головной боли. Фрэнк был рядом. Я знал это, но не желал искать его взглядом. Мои мысли, все до единой, были сосредоточены на том, что все какое-то… все какое-то скучное, более не вызывающее эмоции. Я бы хотел хотя бы разозлиться, однако тотальная потеря интереса позволяла мне лишь тихо спуститься по стенке на пол, падая головой на колени. Почему все такое странное? Почему все такое неживое, нереальное и пиздецки бессмысленное? — Урок начинается, идем. Мама злилась на меня, а Майки стыдливо опускал взгляд всякий раз, как мы встречались в коридоре. Почему? Почему нельзя было просто прекратить думать обо мне, как раньше? Больше я не жаждал внимания, не желал быть замеченным. Теперь мое сознание мечтало сбежать от реальности, заставив людей вокруг позабыть обо мне. Уже за партой я подумал о том, что силы на исходе. Почти сутки в желудке не было еды и даже воды. Руки тряслись, как ветви старого дерева на ветру, поэтому в тех каракулях, что мне удалось написать на листочке бумаги, не сразу можно было распознать «Джерард Уэй». Я пытался было что-то решить, но вдуматься в тест не получалось — мозг работал на автомате. Мне было холодно, немыслимо тоскливо, и очень-очень клонило в сон. С каждым днем я чувствовал себя все более и более изолированным. Я не гулял на улице, не общался с одноклассниками, старался не пересекаться с родными. Вся жизнь превратилась в длинную полосу на кардиограмме. Мне все было чуждо, даже отвратительно. И вместе с тем меня раздражало то, каким я стал. Ведь никому не нравятся унылые, закомплексованные душевнобольные. И, по правде говоря, я не хотел таким быть. Большую часть жизни я старался показаться интересным, социально активным, инициативным и счастливым. Но… я просто жалок, не правда ли? Я боялся вызвать отвращение у людей. Но самому себе я казался мерзким. А сложив эти вещи, вы поймете, что все до смешного очевидно. И сколько бы я ни пытался вырваться из замкнутого круга, истинное отношение к всякий раз настигало меня: большинство вещей, которые мы делаем, не имеют никакого смысла в этой вселенной.

***

Десять часов вечера казались ранним утром, самым началом дня, когда только-только начинаешь ощущать прилив сил для существования в следующие часы. Но все, что я мог и должен был делать — учиться. Однако в то же время все, чего я хотел — уйти, нет, сбежать на улицу и никогда более не возвращаться. — Джерард, — глухо прозвучал голос брата за запертой дверью. Он попытался было войти, но щеколда звонко ударилась о металл, очевидно, напугав Майки. — Джерард, пусти меня. Я все продолжал сидеть перед листком бумаги, выданным учителем. Честно? Наверное, это был ступор, подобный удару тупым предметом о голову. В этот момент мозг у меня горел, если уже не плавился. Я все думал, почему же с каждым днем волос с головы падает больше, а сил на жизнь остается все меньше? Неужели я медленно умираю? А если нет, то почему я все еще не двигаюсь? — Пожалуйста. И тут я встал, вновь замораживаясь, на секунду сверяясь с реальность. Майки действительно за дверью? За моей дверью? Хочет поговорить? — Открывай давай, — прозвучало неподалеку. — Я просто хочу поговорить, — и после этих слов я мигом открыл дверь и встретился взглядом с младшим братом. Он казался если не грустным, то точно встревоженным. Руки Майки держал перед собой, сложив в замок, а спина его была сгорблена. Он был похож на самого себя — тихий, осторожный и словно чем-то напуганный. — Что-то случилось? Это был самый тупой вопрос, который я только мог задать. И не знаю, почему я решил спросить именно это. Потому что действительно думал, что для общения со мной должно что-то случиться или потому что хотел продемонстрировать свое отношение к Майки? Честно? Без понятия. Но казалось, что брат, стоявший передо мной, сложил эти вещи воедино, ибо встревоженность на его лице резко превратилась в сухую серую печаль. — Нет… Я… я присяду? — Конечно. Когда в твою комнату заходит кто-то (даже кто-то близкий), ты начинаешь видеть все иначе. Словно ты тоже заходишь сюда впервые, оглядываешься на непривычные, почти незнакомые детали, вроде протершегося пледа на кровати или рисунков на стене. И тогда, пустив Майки к себе впервые за… впервые за долгое время, я видел все искаженно. Мне резко стало страшно за рисунки, развешанные над столом, за пустые бутылки с водой Aquafina, составленные возле кровати, как солдаты на войне с голодом. В целом, каждая деталь, попадающая в поле зрения, вызывала тревогу. И что самое страшное — Майки тоже оглядывался то туда, то сюда. Как давно все стало так? Как давно мы стали такими? Как давно я перестал доверять ему? Возможно, я знал. Нет, я действительно понимал, почему брат, лучший друг и самый дорогой товарищ, стал для меня объектом страха. Это точно началось вместе с расцветом расстройства пищевого поведения. Чем больше я думал о пище, чем сильнее я сокращал порции, чем чаще я ужинал в одиночестве (то есть не ужинал), тем дальше мы становились друг от друга. И по большей части дело было, конечно же, во мне. Ведь я не мог, как раньше, играть с Майки, потому что у него в комнате будет еда. Даже если бы я попытался держаться от нее в стороне, брат бы заметил мои попытки избежать попадания пищи в рот. И чем больше я стремился оградить себя от сладостей, чипсов и газировок, тем меньше мы общались. На самом деле это смешно, ведь кажется, словно еда держит люди вместе. Неужели это так? Таким образом, мы пришли к тому, что имеем сейчас, пускай путь куда длиннее описанного мною выше. — Ты выглядишь уставшим, — осторожно произнес он, опустив голову. — Я не спал сегодня. — Соврал ли я? Кто знает. В последнее время я не понимал, сплю я или бодрствую. Быть может, все, что происходит сейчас — сон? — Я хотел спросить: как твое здоровье? Злость начала теплеть где-то в животе. Конечно, я не хотел злиться, но… какого черта? Он хочет сказать, что нет, я не здоров, я худой, тощий и больной. Он хочет свести все к ужину, чтобы я пошел есть с ними, чтобы я побыл с семьей и съел очередную тарелку пасты. Конечно, я не мог не злиться, потому что такой простой вопрос заставил меня ощутить голод. — Все отлично, Майки. Это было грубо. Я понял, что не хотел задевать брата, только сказав это. И дальше была тишина. Голова кружилась, словно мой мозг горел в бреду собственного стыда, пьянел и должен был вот-вот отключиться от сильной встряски. Руки закрыли глаза, я громко, слишком громко сглотнул слюну сухим горлом. Все слишком сложно, слишком тяжело. Я устал думать. Мне надоело это! Майки тяжело вздохнул и сложил руки на колени, будто бы собираясь уходить. — С кем ты… Не могу. Я не могу так больше. Мне нужно уединение. Это звучит так грубо, так оскорбительно и неправильно с моей стороны, но моих сил больше не хватало на то, чтобы говорить с кем-либо. Я был слишком напуган, удручен собственными мыслями и словами. Неужели я совсем… погиб? Мне нужен был сон. Мне нужен был Фрэнк. Мне нужен был кто-то, с кем я не ощущал бы себя больным. — …разговариваешь по ночам? И все потухло.