unholy ghost

Мне начинало казаться, что все в этом мире — обман. Я уже два часа бесцельно бродил по улице. Осень продолжала избивать мое тело холодным ветром, словно все это — одна большая шутка, издевательство или театральная постановка. Я открывал глаза ранним утром, и мир казался все более ненастоящим, нереальным. Это заставляло меня успокоиться; хотя, наверное, если кажется, будто бы все вокруг — искусственное, то должно быть страшно. Но правда в том, что после месяцев регулярной паники, истерик, терзающего изнутри страха, я был счастлив. Я был счастлив ощущать, что перед глазами возникает невесомая пелена, защищающая сознание от реальности. Я дотащил свое тело до парты и аккуратно опустился на стул. Мне предстояло бессмысленно глядеть на доску в течение следующих пяти часов. — Уэй! — крикнул кто-то, пока я доставал тетрадь из пыльного рюкзака. — Ты болен чем-то? Я прямо и без промедлений ответил: — Нет. Хотя честность моих слов можно поставить под сомнение, ведь в желудке не было ничего, кроме кофе и воды, уже… несколько суток? Сколько вообще прошло времени? И какой сейчас месяц? Состояние, в котором я пребывал в связи с… уже и не понять в связи с чем, — не давало никаких шансов на честность. Честные люди здраво мыслят, трезво смотрят на мир и не дают лживым, мерзким, вредоносным вещам, что сквозят из каждого угла, ударить по ним. От реальности я защищался, а дерьмо впитывал как губка. Ничего не понимал. Я совершенно ничего не понимал: где я, с кем я, почему и зачем я здесь. Самое главное — почему мне плевать на все это? Прямо сейчас очередной придурок хочет посмеяться надо мной. В эту секунду я — объект насмешек. Разве я не должен злиться? Плакать? Дрожать от страха и разрывающего сердце чувства несправедливости? — Спидозный? — Взяв карандаш в руку, я поднял голову. Это был Крис Стрит — парень в спортивной одежде на размер меньше нужного, который всякий раз не может проигнорировать мое присутствие. Хотя, кажется, вокруг есть вещи и поинтереснее. Но я был легкой мишенью. А в легкую мишень стреляют в первую очередь. Боль от кулака Криса до сих пор давала о себе знать, а желтовато-оранжевое пятно на скуле напоминало о чувстве безысходности, которое я тогда испытал. И мне жаль признавать, но в тот момент я понял, что готов быть избитым. Не в том смысле, в котором вы подумаете, я не ожидал, что это произойдет и вовсе не был готов морально. Я хотел, чтобы из меня выбили все дерьмо. Я просто хотел, чтобы группа парней, столько лет не дающая мне покоя, бросила мое истощенное тело в грязном переулке. Я хотел боли. Я хотел быть униженным. Хотел просто лечь и быть никем. Боль отрезвляет? — Что? — спросил я, опуская взгляд. — Спидозный педик Уэй помирает на глазах. — Крис повысил голос, поднял руку и показал на меня. — Кто-нибудь, помогите ему! Не знаю, было ли это смешно. Главное, что мне было все равно. Остаток учебного дня я отсидел тихо. Ощущение нереальности происходящего достигло своего пика в середине урока математики, когда глаза начали дергаться, а взгляд перестал фокусироваться на чем-либо. Я понимаю, мой рассказ звучит как повтор одного и того же, но послушайте! Реальность была такова: организм давал сбой, я был голоден и болен, хотя даже не ощущал сильного жара в желудке и боли в сердце. Мозг подавал все меньше и меньше сигналов, окончательно перестав пытаться спасти меня. Даже мое тело потеряло веру в меня. И я не злился. Я все понимал.

***

Чем дальше ноги уносили меня от дома, тем сильнее сердце сжималось от боли. Макушка горела. Колени хрустели. В животе что-то кололо. — Джерард, успокойся. — Я почувствовал пальцы Фрэнка на плече. Он впервые за несколько дней заговорил со мной. И я бы хотел сказать, что обижен на него за немоту, тишину, окутывавшую нас всякий раз, когда я чувствовал его присутствие. Но Фрэнк был другим. Фрэнк был не таким, какими были все мои друзья прежде. Рядом с ним я становился иным Джерардом. И этот Джерард не чувствовал себя одиноким и брошенным. — Джи, — тихо сказал он, вставая передо мной. Я замер, смотря ему прямо в глаза. — Джерард, я хочу попросить тебя успокоиться и сесть. Я посмотрел вниз. Мокрая земля вперемешку с грязными листьями. — Здесь? — Здесь. Тебе не будет холодно, не переживай. Я сел. Мои штаны и кофта тут же намокли. — Приди в себя. Не спи. — Парень сел напротив. — Очнись! И тут я понял, что все это время, сколько бы его ни утекло, глубоко в душе сидела одна мысль. В одну секунду до меня дошло осознание. — Я не понимаю, что со мной. Фрэнк протянул мне руку. Холодная — не живая и не мертвая. Он держал меня за руку, медленно водя большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. Мы никогда не были друг к другу ближе, чем сейчас. Я никогда не чувствовал его прикосновений. — Слушай, Джерард. Ты помнишь себя в пятнадцать? — Я кивнул. — Ты вырос, Джерард. Ты вырос. Помнишь, как все изменилось, когда тебе исполнилось семнадцать? Ты помнишь, что было в тот год? Каким ты был? — Я... я стал лучше учиться. Ничего не отвлекало от школы. Мне было холодно и тоскливо. Сюрреализм, который казался правдивее, чем вся моя жизнь до. Боже! Сколько я бежал? Сколько я бежал от отца, сколько я бежал из дома, сколько я бежал от своей улицы? Где я был сейчас и почему? Почему все мое тело так болит? Я помню. Я помню, что рядом Фрэнк. Он меня никогда не оставит. — Ты понимаешь, Джерард? Ты понимаешь, что происходит? — Нет. Я ничего не понимаю. — Горячие капли скатились к подбородку, я задрожал. Неожиданно парень обнял меня. Я опустил голову и расплакался, давая волю чувствам, что я скрывал внутри не только от посторонних глаз, но и от себя. Я осознал. Я все осознал тогда. Так что же это? О чем мы говорили? Это осознание своей никчемности. Осознание, что ты растешь и больше не можешь быть полностью в музыке, в книгах. Не можешь просто спрятаться в реальности, где твои чувства, эмоции, где весь ты выходишь наружу. Больше нет вспышек, нет возможности выговориться, нет ни слов, ни звуков. Реальность становится опустелой дырой, которая заполняется рутиной, что сдвигает твое нутро назад. И ты больше не тот ребенок, что ночами напролет читал книжки. Нужно лечь спать вечером. Нужно проснуться утром. И ты больше не тот ребенок, что бродит по улице и безостановочно слушает Misfits. Нужно вернуться домой и приготовить ужин. Нужно успеть дописать реферат. Ты больше не можешь неотрывно жить. Вся твоя жизнь превращается в одну сплошную рутину. Ты умираешь. Набор из десяти слов, трехразовое питание, жизнь по часам и пустые сны. Вот и весь ты. И вспоминая себя, такого искреннего, живого и красочного, становится тошно глядеть в зеркало. В зеркало, которое показывает тебе стоковую картинку для рекламы офиса напротив штаба правительства. Ты весь такой собранный, весь такой «я держу все под контролем», весь такой «я все успею, я отличный сотрудник». Но где ты? Где тот юнец, зарывшийся в свои фантазии, непоколебимый, ярко ощущающий каждый момент этого мира? Где все твои увлечения, хобби и интересы, когда кроме серой и пустой работы ты не можешь думать ни о чем? А ведь ты хотел быть великим. Ты хотел менять мир. Хотел говорить. Голосить. Ты хотел кричать. Слезы остаются на сеансе психотерапии. Ты пуст, смирись, ублюдок, мир просран. — Я рядом.