Седина

— Диабло, — сказал Чжэнси. — Еще чего, это беспощадная гриндилка! Я скорее поседею, чем мы дойдем до нового уровня. Чжэнси покосился на растрепанную белоснежную голову, выразительно поджал губы, но промолчал. В неясном синеватом свете, заполняющем комнату, волосы Цзяня отливали каким-то космическим оттенком серебра. При желании легко можно принять за седину. Желание было. Но к седине оно не относилось. — Монстр Хантер. — Не-е-е, я пробовал как-то в пятую часть погонять. У меня скилла не хватает! Там боссы — охренеть просто, реально монстры! А так просто по карте таскаться неинтересно. Давай еще, что еще есть? — Дарк Соулс. — Да это ж дрочильня! У тебя что, нормальных игр нет? — Сам ты дрочильня, — обозлился Чжэнси, — сейчас в твой аккаунт пойдем и будем там выбирать, раз из моих тебе ничего не подходит. Бросил между ними геймпад, откинулся, оперся спиной о стену, наклонился и подцепил с пола открытое пиво. Сказал: — Логинься и показывай, что там у тебя есть. — Мне для этого логиниться необязательно, — поиграл бровями Цзянь. Чжэнси вытянул ногу и лениво ткнул ею обтянутое серой тканью бедро. Цзянь усмехнулся, развел руками, отложил второй геймпад. Сказал: ты сам начал. Тоже откинулся, но на другую стену, рядом со стойкой, на которой болталась пара футболок. Устроил голову между висящими на стене гитарами, уставился в окно. Ладно, подумал Чжэнси, разглядывая подсвеченный экраном профиль, можно и без игр обойтись. Бросил взгляд на пустые бутылки. Две, три, вон четвертая… и еще со стороны Цзяня как минимум две. Может, и правда не лучшая идея сейчас играть во что-то такое, где нужна скорость реакции. Статистику только портить. Чжэнси подтянул ногой геймпад, вернулся на главную страницу, полистал, клацнул. Вот так. Пусть просто поиграет музыка. Потом, может, Любовь Смерть Роботы заценят. Хотя говорят, первый сезон был круче. Вот первый бы вместе посмотреть. Тогда, как только вышел. Как тогда не хотелось смотреть его без Цзяня. Ну, подумал Чжэнси, отпивая еще Хайнекена, мне тогда не только Роботов не хотелось смотреть. Все как-то не шло. Вот и искал себе дрочильни пожестче, чтобы ни времени не оставалось, ни сил. Засыпал прямо так, на краю кровати, с геймпадом в руках. Просыпался наутро и не понимал, зачем. Варился в этом непонимании долго, боролся, срывался, искал. Ничего не выходило толком, все было вполсилы. Легче стало как-то разом, будто что-то отключилось. Случилось замыкание, сгорела проводка, что-то из этого. Искры внутри все еще трепыхались иногда, конечно, но совсем уж редко. На Роботах было пару раз, когда все-таки заставил себя их посмотреть, в серии про йогурт (подумал, как бы Цзянь смеялся, и будто током шарахнуло) и в той, что про криповую космическую паучиху. Ну, там, где красивые потрахушки. Подумал, как бы Цзянь… Как бы он? Делал бы что-то, дергал бы вот так своими бровями? Подталкивал бы, намекал? Или покраснел бы и отшутился. Узнать, как Цзянь реагировал бы на реально смущающие вещи, Чжэнси не успел, так что оставалось только фантазировать. Как сказал однажды сам Цзянь, еще до того, как исчез — дрочить и плакать. Он, правда, это не в прямом смысле говорил — сейчас уже и не вспомнишь, к чему это было сказано, но Чжэнси прознал, каково оно, вполне себе буквально. А что ему еще оставалось. Он только-только привыкать начал, когда все оборвалось. И к Цзяню, когда тот подбирался чуть ближе, чем считалось приличным, и к тому, что на эту нестерпимую наглость у него встает. Цзянь это видел, Цзянь знал. Он вскидывал глаза, обжигающие, как белое пламя, и тянулся к нему губами, когда было можно. Шептал: Чжэнси, блин, что-то меня как-то слишком накрывает. Я если тороплюсь, ты скажи. И Чжэнси говорил, когда гайки у Цзяня срывало: выставлял перед собой руку локтем вперед, отползал назад, шумно дыша, и сообщал трясущимся голосом: так, стой, мы так друг друга сожрем. Мама услышит — будет нам. Но им не было. Не успело. А с тех пор, как Цзянь заявился к Чжэнси на порог, ничего такого не случалось. Да и как случилось бы: пока Чжэнси еще жил с семьей, ни о чем таком и речи быть не могло. Дело было даже не в том, что может услышать мама или кто-то еще, просто слишком много в нем было злости. Пропасть вот так на несколько лет, а потом снова вынырнуть из ниоткуда, избитым, окровавленным и заторможенным, вцепиться мертвой хваткой в ребра и трястись, как в лихорадке — это вообще как? На что после такого можно рассчитывать, продолжить с того же места, на котором остановились? Держи карман шире, со злостью думал Чжэнси, собирая вещи для переезда. Переезд, кстати, планировался давно, но все как-то откладывался. А тут будто звезды встали в ряд, и квартира нашлась как раз там, где было нужно, и стоимость ее аренды была посильной, и вся она была такой, будто строили ее как раз для Чжэнси. Всем она была хороша, кроме одного: в ней регулярно появлялся Цзянь. Стаскивал кеды, согнувшись в три погибели у обувной полки, бросал в пороге школьную сумку, забирался с ногами на кровать или пристраивал тощий зад на столе рядом с лава-лампой. Инспектировал холодильник, бессовестно занимал ванную на несколько часов, распахивал одно из окон, чтобы вдохнуть уличный холод и шум, бренчал гитарными струнами. Получал почти за каждое действие: сгибался от подзатыльников, покачивался от тумаков, потирал места, в которые его пнули. Вот, думал Чжэнси, замахиваясь для очередного удара, вот так я тебя ждал, вот так искал, вот так же колотил подушку, когда не мог уснуть без тебя, а ты где был? с кем? не мог вообще никак сообщить, что ты жив хотя бы? Цзянь шмыгал носом, с интересом рассматривал синяки и ссадины, плелся в ванную, чтобы умыться и налепить пластырь. И возвращался раз за разом. Будто ждал момента, когда запас жестокости в касаниях иссякнет, и можно будет снова трогать друг друга иначе. Чжэнси это злило так же, как и веселило. Ну, думал он, соглашаясь на очередной такой вот вечер за приставкой, сделаешь что-нибудь еще или будешь просто ждать? Цзянь ждал. И делал. Ничего серьезного, конечно, так, пустяки. То подходил вплотную к Чжэнси, когда тот мыл посуду, и наклонялся к мойке с грязными тарелками так, что между их телами и ладонь просунуть бы не удалось, говорил в затылок: вот еще грязная чашка, ты ее пропустил. То касался стопой колена Чжэнси под столом, когда им случалось обедать в кухне — случайно, конечно, говорил, когда Чжэнси отдергивался: ой, это разве не ножка стула? Пф-ф-ф, извини, Чжэнси, я завтыкал. То предлагал все же наведаться в душ сразу вместе, полушутя-полусерьезно, как умел только он: планета теряет ресурсы, Чжэнси, мы должны быть сознательными, да ну и потом, чего я там не видел? По старой памяти. Ну, как хочешь, ай, да понял я, понял, ну хватит уже, с прошлого раза не сошло еще. Ничего такого, в общем. И оба делали вид, что Чжэнси после такого вот не замирал, будто поставленный на паузу, и не пытался забиться куда-нибудь подальше в угол. А потом, когда Цзянь сваливал наконец в школу, домой или куда еще, Чжэнси будто не забирался в ванную, не плескал в ладонь гель для душа и не оживлял эти воспоминания, вращая их так и эдак, полируя, меняя руки, вздрагивая. Закрывал глаза, кончая, не смотрел, чтобы не видеть этого. Потому что то, чего ты не видел своими глазами, как бы и не случалось. А неслучившееся размышлений и планирований не требовало, и не приходилось думать, делает ли так же Цзянь — или уже нет, и все, что происходило раньше, было просто ерундой, за которую несли ответственность гормоны. Или обычный поиск себя. Впрочем, второй вариант можно было отмести почти сходу: Цзянь утруждать себя сидением в шкафу не хотел — считал, видимо, что незачем. Оставалось либо свалить все на пубертат, либо впустить в голову мысль о том, что все было взаправду, что ничего не прошло окончательно и что все эти мелочи, которые не мелочи вовсе, повзрослевший Цзянь делал не просто так. Прощупывал почву — так, наверное, можно было назвать это, если бы можно было позволить себе об этом думать. Но позволять было нельзя: гель для душа от этих мыслей расходовался со страшной скоростью. Ну и просто. Это Цзянь в своей ориентации не сомневался. Чжэнси вот вообще сомневался, что у него эта ориентация есть. Сомнения, правда, ослабели на время, когда приходилось противостоять каннибалистическим порывам в родительском доме, но не до конца: как-то тогда не об ориентации думалось, а о том, где бы найти местечко подальше от всех. Какие уж тут сомнения. Но потом они появились снова, усилились, окрепли: Чжэнси пытался, когда внутри сгорела проводка, примкнуть к одному из двух берегов, да так и завис в итоге посредине. Думал, что захлебнулся и пошел ко дну, пока под ногами не выросла почва и не починила все перегоревшее. И все заискрило заново. Почва, отоспавшись и вымывшись, заявила, что торчала все это время на острове под бдительным присмотром парочки здоровяков. Уже через пару дней после этого Чжэнси, плюнув на приличия, узнал, что гель-скраб, который ему покупала сестренка, подходит далеко не для всех ванных процедур. Так что вот чего там не видел Цзянь, и Чжэнси, конечно, ничего такого не видел тоже. Так и шло: никто никуда не заглядывал, и за исключением нескольких крышесносных случаев двухлетней давности и той кринжатины, которой оба насмотрелись в средней школе во время героических спасений от ожогов и гусениц, они были почти обычными друзьями. О кринжатине, в общем, можно было и не вспоминать, и они не вспоминали. А вот об остальном Чжэнси вспоминал регулярно, но тогда до знакомства в боевой готовности не дошло, а сейчас, когда, в общем, им ничего не мешало познакомиться в таком ключе, Чжэнси чувствовал себя еще более неловко, чем когда стоял перед Цзянем с облитыми кипятком штанами. Тогда все случалось как-то само собой, не нужно было делать каких-то особенных шагов или подавать знаки. Сейчас все иначе, и они старше, и такие вещи уж наверное происходят по обоюдному согласию. Знать бы еще, как свою часть согласия выразить. Сказать ему — я не злюсь больше? А хуже не станет? Ему ведь только дай волю, только намекни, ничем потом не успокоишь. А если вдруг окажется, что лучше было успокоиться, вдруг все будет плохо, так что захочется обо всем забыть? А если нет?.. А если лучше будет повалить его на кровать, выдрать из тонкой руки початую бутылку, горлышко которой так выразительно поглаживает большой палец, обхватить одной ладонью шею, а другой выдернуть рубашку из-под ремня, поднять ее, скомкать в кулаке, потянуть на себя. Придвинуть его к себе ближе, жестче, втереться коленом между ног, прижаться приоткрытым ртом за ухом… И просто отпустить все, и будь как будет, это Цзянь, он покажет, как ему хочется, он захлебнется воздухом, вцепится в плечи, прижмется сам, потрется, скользнет горячей ладонью под резинку штанов, и перед глазами вспыхнут алые пятна, когда он коснется… — Чжэнси? Негромкий голос заставил вздрогнуть, и Чжэнси обнаружил, что шумно дышит и вправду приоткрытым ртом, уставившись в ворот рубашки Цзяня. Резко отвел взгляд, согнул ногу, уперся пяткой в матрас. Отпил уже почти выдохшееся пиво, потер глаза, влип в экран. Бросил: — Чего тебе. — Все в порядке? — Угу. — Чжэнси, — как-то тягуче сказал Цзянь, и глаза сами собой съехали в его сторону, напряженно уперлись в изученное вдоль и поперек лицо. Он тоже дышал чаще обычного, и ворот рубашки то и дело распахивался шире. Глаза блестели в полумраке. — Ты покраснел. — Душно, — ответил Чжэнси, подергав себя за футболку. Цзянь не опускал глаза, смотрел цепко, будто держал за подбородок, изучающе ощупывал взглядом лицо. — Я открою окно, — предложил он, не моргая. Не глядя отставил на пол бутылку, подобрался, мягко, как зверь, подался вперед. Чжэнси торопливо сдвинул ногу вбок, уперся стопой в подступающее колено. Бросил пересохшим ртом: — Не надо. Это не потому. — А почему? Потому что здесь ты. — Потому что я пьян. Цзянь коротко усмехнулся, покачал головой, обхватил рукой лодыжку Чжэнси. Прикосновение прострелило, будто током, горячо и почти больно. — Нифига ты не пьян. И я нет. Чжэнси молча смотрел, как Цзянь придвигается ближе. В ушах беспощадно гремело, и чтобы понять, что Цзянь говорит, пришлось опустить взгляд на его губы. Только поэтому. — Я тебя с детства знаю, Чжэнси. И я помню, какой ты, когда возбуждаешься. Ты меня не обманешь. Сейчас, подумал Чжэнси, отставляя бутылку в сторону. Согласиться или остановить. Нога дернулась сама собой, и Чжэнси сам не понял, значило это первое или второе. Смотрел на Цзяня в упор, хватая воздух ртом. Сейчас. — Не бойся, — выдохнули губы Цзяня. Его колено выскользнуло из-под напряженной стопы, проехалось по внутренней стороне бедра, и Чжэнси рефлекторно дернулся, попытался сдвинуть ноги, но Цзянь уже перетек ближе, ступая по примятой постели уверенно и быстро. Чжэнси сжал коленями подставленные ребра, рядом с головой опустилась одна рука, а вторая скользнула на бедро, опалив жаром, и Цзянь навис над ним, облизал губы. Сказал, перебивая дрожащим голосом шум в ушах: — У тебя уже пару минут крепко стоит. Я же вижу, Чжэнси, я знаю, какое у тебя лицо, когда тебе хочется. — Как будто тебе не хочется, — торопливо сказал Чжэнси, обхватил трясущейся ладонью затылок и прижался губами к губам. И мир взлетел в воздух, потому что в ту же секунду, в которую влажный язык Цзяня мягко скользнул в рот Чжэнси, к его напряженному паху прижался такой же, твердый, горячий, широко проехался снизу вверх, и Цзянь тут же застонал ему в рот, а Чжэнси малодушно подумал, что спустит прямо сейчас. Потому что невыносимо. По спине прокатилась обжигающая волна, и все внутри поджалось, когда Цзянь приподнялся над ним, а потом снова толкнулся бедрами, не отрываясь горячим ртом от рта Чжэнси. Господи, подумал Чжэнси, пиздец, боже, я и забыл уже, как оно, когда так. Схватился за рубашку Цзяня, рванул ее из-под ремня, скользнул ладонью по горячей спине, подался навстречу, вжался в чужой пах. Цзянь заскулил еще громче, и внизу горячо и туго скрутило. Чжэнси отвернулся, схватил воздух ртом, подумал: если я кончу вот так, даже не стыдно будет. Стыдно будет не кончить. Цзянь стыдом не мучился: он легко оттолкнулся от подушки, привстал, отполз назад и задрал Чжэнси футболку до самых сосков. Прохладный воздух лизнул горящий живот, а вслед за ним живот лизнул влажный язык, и Чжэнси шарахнуло, будто током. Он поднял голову, бросил взгляд вниз. Цзянь прокладывал косую дорожку поцелуев от ребер до пупка, вцепился одной рукой в бок, а второй наглаживал бедро через домашние штаны. Чжэнси прижал к губам сжатый кулак и крепко зажмурился. Мягкие волосы щекотали живот, а плечо Цзяня ощутимо проезжалось прямо по закаменевшему члену, и он сопротивлялся горячим волнам, как мог, но они захлестывали его с головой, беспощадно и отчаянно. — Цзянь, — хрипло бросил Чжэнси, вжимаясь затылком в подушку, — иди сюда. Быстро. Цзянь моментально перетек обратно, попутно потащил футболку вверх. Да, подумал Чжэнси, приподнимаясь, отвлечься, отлично, раздеться. И его раздеть. И вылизать. Только рубашка. Пуговицы. — Блядские пуговицы, — прохрипел он, хватаясь за рубашку Цзяня. Тот улыбнулся в поцелуй, лизнул нижнюю губу Чжэнси, сказал торопливо: — Ну да, конечно, таскал бы я к тебе рубашку на пуговицах. Чтобы ты постарел, пока я ее снимать буду. — Быстро приподнялся, перекинул одну ногу через Чжэнси, навис над ним, сказал: — Гляди. Длинные пальцы схватились за измятую ткань, рванули в обе стороны. Рубашка, дробно стрельнув кнопками, разошлась, обнажив впалый живот. Член дернулся, уперся в нависшего сверху Цзяня. Чжэнси сглотнул, выдавил: — Охуенно. Снимай уже. Дважды повторять не пришлось: Цзянь, извернувшись, высвободился из рубашки, опустился прямо на пах Чжэнси и тут же потерся о него задом. Замычали оба, и Чжэнси, чувствуя, как его крупно колотит, обхватил Цзяня, повалил на середину кровати и перекатился, навалившись на него сбоку. Член проехался по напряженному бедру в серых штанах, перед глазами вспыхнули яркие круги, и Чжэнси, быстро отъехав тяжело пульсирующим пахом назад, склонился над растрепанным Цзянем, лизнул сосок. Цзянь всхлипнул, шумно втянул воздух, прижал голову Чжэнси к себе, заставил посмотреть себе в лицо. Поднялся ближе, въехал губами в губы, и Чжэнси почувствовал, как на бедро легла трясущаяся ладонь. Сердце колотилось так, что было больно дышать. Он высвободился, быстро сполз ниже и схватился обеими руками за ремень. Тот не поддавался. Чжэнси зарычал, попытался стащить с Цзяня штаны, не расстегивая, но сверху донеслось торопливое: сейчас, сейчас, Чжэнси, тут защелка, а потом что-то тихо скрипнуло, и штаны поддались. Руки сами стащили их вниз, а обе ладони Цзяня вцепились в плечи, потянули на себя. Хорошо, подумал Чжэнси, впиваясь ртом в горячий рот Цзяня, как хорошо, вот так, давай. Я так долго ждал, я так тебя хотел, издрочился весь. Неловко стащил штаны и с себя, спустив их ниже ягодиц, освободил колом стоящий член, толкнулся вперед, прижался к уже намокшим боксерам Цзяня. Цзянь выгнулся, застонал потерянно, сжал ладони на плечах сильнее, скользнул голой грудью по груди, задев соски сосками, и Чжэнси продрало жаром с ног до головы. Он уперся лбом в горячую шею, дернул боксеры Цзяня вниз, притерся членом к члену. Цзянь громко вскрикнул, выгнулся дугой, подался бедрами навстречу. Ебучий боже, подумал Чжэнси, вздрогнул, толкнулся снова, яростно, сильно, и Цзянь сделал то же в ответ, а потом проехался одной рукой до зада Чжэнси и крепко сжал ягодицу, подтолкнул, задал ритм, и Чжэнси задвигался, встречая на полпути узкие бедра, рыча и задыхаясь. — Бля, Чжэнси, — выдохнул Цзянь, метаясь по скомканному одеялу, — еще, еще, давай, да, да… — Да, — рыкнул Чжэнси, прихватил губу Цзяня зубами, зализал укус, схватил его за шею, чтобы остановить движения головы. Вжался в его пах сильно, будто глубоко, схватил зубами подбородок Цзяня, заставил откинуться, подставить поцелуям беззащитное горло. Рука вцепилась в зад сильнее, сжалась, вздрогнула, и Чжэнси, оторвавшись от тонкой шеи, подтянул лицо Цзяня ближе, заглянул в него, захлебываясь воздухом. Я вижу это, подумал он. А значит, это и правда происходит. — Посмотри на меня, — прохрипел Чжэнси, чувствуя, как накатывает со спины. — Давай. Светлые глаза распахнулись, рот приоткрылся, со свистом втянул воздух, и Чжэнси, уже балансируя на самом пороге, подумал зачем-то, как кончает прямо в этот приоткрытый рот. Внизу разорвался горячий шар, и обжигающая волна от него прокатилась по всему телу, заставив вздрогнуть целиком, от головы до пяток. Цзянь подмахнул еще раз, соскользнул потной ладонью с ягодицы и вцепился вместо этого в затылок. — Чжэнси, — захлебываясь, выдавил он, — бля, Чжэнси, еще, сейчас, сейчас, вот так, вот т… — Давай, сделай это, — сотрясаясь от оргазма, выдохнул Чжэнси и вжался горячим ртом в приоткрытые искусанные губы. Цзянь дернулся, застонал, распахнул глаза еще шире — а потом они закатились под веки. Чжэнси почувствовал, как прижатый к его паху член начал ритмично пульсировать, и в глазах заплясали искры, когда Цзянь, вздрогнув всем телом, кончил, выдохнув ему в рот его имя. Какое-то время они оба просто лежали неподвижно, пытаясь отдышаться. Чжэнси непроизвольно потирался лбом о взмокший висок с налипшими на него серебристо-седыми прядями. В голове было пусто и сладко, а губы приятно ныли. Я все это видел, подумал Чжэнси. Я все это взял и оно мое. Улыбнулся в горячую скулу. — Я думал, что и правда поседею, пока ты решишься что-то сделать, — все еще задыхаясь, сказал Цзянь. — Или руки себе все сотру. Ты пиздец, Чжэнси. Что можно было так долго накручивать у себя в башке? Я тут и так вокруг тебя хожу, и эдак, а ты — ноль эмоций! — Иди к черту, — пробормотал Чжэнси рядом с аккуратным ухом, оттолкнулся на слабых руках, откатился в сторону, столкнул с кровати геймпад. Мокрый живот тут же лизнула прохлада. Захотелось вернуться назад, навалиться на Цзяня снова, прилипнуть к нему и больше не отлипать вообще никогда. — Я вообще-то тоже не знал, чего ты хочешь. Сказал и тут же подумал: сам себя обманываю. Сразу же было ясно, чего. Но чтобы на это согласиться, надо было сначала пройти все стадии. Злость там, желание отпиздить, обреченная дрочка, вот это все. — Ты больной? Я зря у тебя в ванной торчал по часу с членом наперевес? И дверь никогда не запирал. Специально щелочку оставлял! — Сам ты больной, — лениво огрызнулся Чжэнси, подтягивая одной рукой штаны с трусами. — Подай салфетки. В тумбочке, верхний ящик. Я что, по-твоему, должен был проверять, не оставил ты там часом дверь открытой? — Мог бы и проверить разочек, — безапелляционно заявил Цзянь. Обессиленно бросил на грудь Чжэнси картонную коробку с бумажными платками, хитро усмехнулся. — Сэкономил бы на счетах за коммуналку. И гель бы не заканчивался так быстро. Классный, кстати. Хорошо скользит. — Ты что, дрочил в моей ванной? — возмущенно спросил Чжэнси, пихнувшись плечом. Цзянь со смехом пожал плечами, выдернул из коробки пару салфеток, промокнул живот. Чжэнси подумал: все равно в душ надо. Все липкое. — Охренел совсем. — Нечего было от меня шарахаться. Моралист, тоже мне. Можно подумать, я не видел, как у тебя встает. — Ну, — сказал Чжэнси, натянул штаны с боксерами полностью, забрал у него из рук скомканные салфетки и перелез через лениво растянувшееся тело, — увидел? — Увидел, — расплылся в довольной улыбке Цзянь. Натянул на себя боксерки, скользнул взглядом по голому торсу Чжэнси. Глаза в неясном сине-голубом свете сияли, как две звезды. — И намерен увидеть еще, прям в ближайшее время. Ты теперь от меня не отделаешься, ты же знаешь? Чжэнси усмехнулся, достал из комода чистые трусы и подумал: да я, в общем, и не собирался. Шагнул назад к кровати, прижался губами к улыбающимся губам и сказал: кто еще не отделается. Придурок.