Мы будем в порядке

Прошло двести сорок девять месяцев и двадцать восемь дней с начала Конца. Егор боролся. Он боролся каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Борьба — это жизнь. Если ты сдаёшься, ты умираешь; а если не сдаёшься, то тебе может просто не повезти, и ты всё равно умираешь. Егор знал, как выглядят люди, которые сдались, и как выглядят люди, которым не повезло. Первые — Монстры, вторые — Монстры или безликие тени себя прошлых, погрязшие в отчаянии и тоске. Мама всегда говорила, что Егор не такой. В детстве это имело значение, а сейчас он и сам знал, кто он. Живой человек. Борец. Величайший из всех живущих. Последнее наверняка было цитатой, которую Егор не мог понять. Он многое не понимал. Иногда мама говорила что-то, и её улыбка неуловимо менялась, а взгляд скользил сквозь пространство и время туда, где не было Монстров, и тогда Егор чувствовал, что сейчас мимо него прошло что-то, чего он при всём своём желании не мог понять. Например, в его комнате висел плакат к фильму «Бесславные ублюдки», который он приклеил намертво давным-давно, почитав его «клутым» («где твоё р-р-р, солнышко?»), и каждый раз, заходя в комнату, мама смотрела больше на него, чем на своего сына, не в силах оторваться. Она никогда не говорила, что такого особенного в этом плакате, но когда удивительно проницательный Егор-подросток предложил оторвать его, мама сказала, что это не обязательно. И улыбнулась. Если она улыбалась, это значило, что ей больно. Мама не улыбалась только во сне, да и то не всегда. Прошлое оставляло незаживающие, постоянно ноющие раны, об этом Егор знал. Но у него самого не было прошлого, так что с этой болью он был незнаком. В детстве мама называла его везунчиком и трепала по волосам. Когда Егор стал постарше, он начал уклонятся от этих прикосновений. Может, удача и была на его стороне, но он хотел доказывать, что жизнь не далась ему так легко, что он работал и заслужил своё право дышать. Мама наверняка читала это желание в его глазах — свою проницательность Егор точно получил от неё, — но никогда не возражала. Она тоже прекрасно знала, что только сражением ты можешь остаться в живых. Забыв об этом, ты теряешь контроль. Егор коротко выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и спихнул с себя тяжёлое тело Монстра. Двумя руками схватился за нож, глубоко вошедший в его висок, и дёрнул на себя. Охваченный ужасом, он ударил со всей силы, а теперь удивлялся, как ему удалось так легко пронзить кость. Мама смеялась и говорила, что он молодой и здоровый, от того и силы в нём немеренно, но Егора это скорее пугало, чем радовало. Сила без контроля — смерть. Смерть везде. В воздухе, в земле, в Монстрах… В людях. Людей стоило опасаться больше всего. Монстры не очень умные и совсем не мстительные. Их убийство означало выживание. Всегда. Убийство людей означало проблемы. Почти всегда. Иногда мама была чуть более расслабленной и не контролировала себя. Тогда по сдержанной просьбе она могла какое-то время говорить о Монстрах и людях, которых убила. В детстве Егор слушал эти рассказы с восторгом, теперь же они вызывали в нём смутную тоску. Мама с застывшем на губах горьким смехом называла это человечностью. Он не совсем понимал, что это такое, но сейчас, вытирая лезвие ножа о рукав и без того измазанной грязью куртки, почему-то попытался представить, каким был этот Монстр до того, как стал таким. И снова эта щемящая «человечность» вырвалась из глубин сознания коротким «прости». Егор выпрямился и тыльной стороной ладони вытер со лба пот. Убитый Монстр молчал, без движения лёжа у его ног. В погасших пустых глазах ни намёка на разум. Ничего не изменилось. За всю свою жизнь Егор ни разу не видел, чтобы Монстры думали. Они хотели убивать — больше ничего. А он хотел жить. Прийти к компромиссу невозможно. Возможно сражаться до полной победы, снова и снова. И пока Егор ни разу не проиграл. Он, конечно, однажды не справится… Но не сегодня. И Егор перешагнул через Монстра и медленно пошёл дальше. Времени у него осталось совсем немного — хватит, чтобы немного послушать шелест леса и пение птиц, названий которых уже никто из ныне выживающих не помнил. Стойкий запах свободы возвращал сердце к привычному размеренному ритму. Из тела уходило напряжение, приходящее вместе со схваткой насмерть. Хорошо. Но долго наслаждаться покоем не вышло. И из глубины леса донёсся отчётливый зов: — Горя! — Не называй меня так! — огрызнулся Егор, разворачиваясь на звук. — Или я буду называть тебя Оней! Мама коротко рассмеялась откуда-то из-за стены тонких деревьев. — Пошевеливайся, солнышко, или останешься ночевать в чистом поле! И Егор поспешил, потому что когда речь шла о выживании, мама никогда не шутила, каким бы весёлым ни был её тон. Если она говорила, что надо идти, это значило, что надо идти. Если она говорила, что надо спрятаться, это значило, что надо спрятаться. Если она говорила, что надо бежать, это значило, что надо бежать. Никак иначе. В отличии от немногих других родителей, которых Егор встречал, мама позволяла ему многое — даже слишком много. Но если ты ходишь за Стенами в одиночку, будь готов, что Монстры тебя разорвут на куски. Итогом такого воспитания стало то, что Егор бесстрашно бросался на Монстра, пока тот его не учуял. Дом — хотя на самом деле десяток домов, который по традиции назывался единственным числом, — ценил и уважал его, как члена семьи и воина, а значит, никогда не оставлял его без еды и защиты. Казалось, это всё, к чему стремилась мама, и Егору нравилось думать, что он оправдал её надежды. Но сейчас ему нужно было поторапливаться. Он ловко перепрыгнул через поваленное дерево и бегом бросился туда, где его ждала повозка, заваленная брёвнами. Мама сидела на козлах, держа в руках поводья. Пара лошадей — не лучших, что у них были, — нервно переступала с ноги на ногу. Увидят Монстра — понесут, не разбирая дороги. Но чем чаще их выводишь за Стены, тем смелее они становятся. Прямо как люди. — Ты в порядке? — спросила мама, бросив быстрый взгляд на его перемазанную грязью и теперь ещё и кровью куртку, которую она давно перестала стирать — смысла особого не было. — Ага. А ты? — И я. Егор запрыгнул в повозку, и мама присвистнула, заставив лошадей сдвинуться с места. Они медленно поехали через лес. Пахло травой и какими-то цветами. Солнечные лучи пробирались через густую листву, создавая приятную зеленоватую пелену света. Егор украдкой смотрел на маму. Она рановато начала седеть: белый волос здесь, белый волос там, и вот уже кажется, что она натянула на голову паутину. Но, кажется, это её совсем не волновало. В конце концов, морщин у мамы не было, а кожа оставалась гладкой и эластичной. И глаза у неё всегда сверкали, и её не мучала ломота в костях, и когда она в прошлом году получила пулю в бедро, рана затянулась быстро, оставив после себя небольшую шероховатость, которую и шрамом-то не назовëшь. Егор слышал, как самые старшие в Доме говорили, что эта седина — из-за груза прошлого. Всё опять упирается в прошлое. — Достал что-нибудь полезное? — спросила мама, не отрывая внимательного взгляда от дороги. — Нет. Но зато достал вот это. И Егор вытащил из рюкзака книгу в идиотской ярко-розовой обложке с блёстками. Сборник сказок для самых маленьких: «Золушка», «Спящая красавица», «Русалочка» и ещё десяток историй про принцесс. — Для Лëниной библиотеки? — Ага. Надеюсь, ему понравится. Мама обернулась, и её лицо на секунду стало серьёзным. — Не переживай. Ему нравится весь хлам, который ты ему притаскиваешь. Егор коротко дёрнул плечом — жест, который он позаимствовал у неё. — Не переживаю. И это не хлам. Это наша история. — Перестань говорить заученными фразами и пригласи уже его на ужин. Мама щёлкнула поводьями, заставив лошадей ускориться. Егор затолкал книгу обратно в рюкзак. Да. Неважно, какая книга. Библиотеке нужны они все. И… И Лëне нужны они всё. Глупо отрицать, что Егору нравилось видеть радостное восхищение на его лице. — Заткнись, мам, — миролюбиво сказал он. — Как скажешь, — фыркнула та. Дорога вышла к Дому. Егор смутно помнил времена, когда лес наваливался на стены, окружающие его. За прошедшие годы люди выкорчевали множество деревьев, расчистив пространство под посевы, построили ещё несколько стен… Большой Дом — большие заботы. Большие заботы — большая территория для их решения. Теперь повозка ехала через поля. Караульные открывали ворота в стенах перед ней и закрывали их сразу после неё. Отвечали сдержанными кивками, когда Егор махал им рукой. Напряжённая это работа — стоять на одном месте круглые сутки и всегда быть на готове. Давным-давно с этим могла справится только мама. Сейчас таких сильных людей было полно, хотя эталоном оставалась молодая женщина с сединой в волосах и извечным охотничьим ружьём в руках. За внутренней стеной мама остановила лошадей и устало расправила плечи. — Ладно, слезай, дальше своим ходом. Егор послушно спрыгнул на землю. — Пойдёшь ещё сегодня наружу? — Не. Хочу потренироваться с луком. — Как хочешь, солнышко. Но к заходу солнца будь дома, ладно? Я сегодня без дежурства… Можно поиграть во что-нибудь. — И спеть вместе? — И спеть вместе. Мама коротко улыбнулась. Егор собирался уходить на поиски Лëни, когда их окликнули. Он обернулся. К ним быстрым шагом шёл Алексей. Высокий, широкоплечий, загоревший от многочасовых работ в поле, лидер Дома и отец очаровательных близняшек Насти и Марго и не менее очаровательной Лизы. По крайней мере, так их назвал Лёня, который нянчился с маленькими даже больше, чем их мать Мария. Не то, чтобы родители девочек не любили, скорее наоборот, просто безграничной и очень настойчивой любови Лëни к этим маленьким сопливым комочкам сложно было противостоять. Егор с улыбкой представлял, как тот заявляется в дом к Алексею и Марии, властным жестом отодвигает их в сторону и идёт к детям с самым невозмутимым выражением лица. Маленькая Лиза сидит в кроватке и мирно играет с куклами, глядя на Лёню огромными глазами, а близняшки, которые уже вовсю бегают и прыгают, с визгом повисают на его плечах — по одной с каждой стороны. Иногда Егор представлял себе маму, какой она была много лет назад. Вот она стоит на крыльце Дома с ним на руках и смотрит, как над лесом встаёт солнце. Спокойная. Уверенная в завтрашнем дне. И совсем не седая. И вместе с матерью Егора. Иногда он даже представлял рядом с ними отца, хотя знал, что мама его никогда не видела, потому что мать убила его почти сразу после того, как пришли Монстры. Мама пыталась объяснить, за что, но Егор так и не понял. Не то, чтобы он так сильно пытался понять. Люди всегда убивали друг друга, убивают они и сейчас, и, вероятно, будут убивать ещё вечность. И теперь, когда Монстры были частью реальности, расти без родителей — обычное дело. Кроме того, убийство отца не имело особого смысла, потому что, когда Егор был ещё младенцем, Монстры забрали мать. И он совсем её не помнил. Конечно, мама иногда рассказывала о ней, а иногда — о его отце, сколько могла рассказать. И Егор представлял себе мать по рассказам мамы, а отца — по отражению в зеркале. И в целом, ему этого хватало, потому что знал: пока мама рядом, он будет в порядке. — Софа, Егор! Разговор есть! — Алексей встревоженно сдвинул брови. — Разведчики говорят, что за Стенами становится слишком тихо. Егор моргнул. Он не понял суть вопроса, а вот мама заметно помрачнела. — Я заметила. — Надо выяснить причину. Займёшься этим? Алексей умоляюще распахнул глаза и расслабленно опустил руки. Егору не нравилось, что он так злоупотребляет опытностью и отвагой мамы, но, кажется, ей это было только в радость, поэтому он молча смотрел, как она задумалась, сделала вид, что принимает тяжёлое решение, и ответила: — Да, конечно. Выдели мне кого-нибудь в помощники. — А он… — нерешительно начал Алексей, отведя от неё взгляд. Мама вспыхнула так сильно и внезапно, что Егор на пару секунд забыл всё слова. — Егор останется здесь! — Но мам, я могу помочь… Она повернулась к нему. — Ты останешься здесь! — повторила не терпящим возражений голосом. И Егор, тяжело вздохнув, заткнулся. Пусть он не боялся Монстров и мог самостоятельно справиться как с одиночкой, так и с небольшой группой, за Стены никогда не рвался. Если маме будет спокойнее от того, что Егор останется, то он не будет спорить. — Я просто хочу убедиться, что мы в безопасности. Не надо лезть на рожон, ладно? — негромко, но чётко проговорил Алексей. — Мы сильные, но Речные тоже такими были. Даже в большей степени, чем мы. Они не выдержали штурма, а мы тем более не выдержим. Мама поджала губы. Егор с тревогой наблюдал, как по её лицу проносятся тени беспокойных мыслей. — А ты думаешь, будет штурм? — Я не знаю, Софа. Поэтому я и прошу тебя проверить всё. — Ладно. Я займусь этим сейчас же. — А как же?.. — подавившись словами, Егор проглотил неосторожный вопрос. Но мама понимающе кивнула и положила руку ему на плечо. Известный с детства жест. «Я знаю, что это несправедливо, солнышко. Но сейчас нам придётся смирится с обстоятельствами». — Споём вместе, когда я вернусь. Можешь переночевать у Лёни, если хочешь. — И если он меня пустит, — пробормотал Егор, но мама серьёзно покачала головой. — Горя, не говори глупостей. — Он крутой, а я… — А ты не менее крутой. Тебе не из-за чего волноваться. Просто спроси его. За спрос денег не берут, — и мама ободряюще хлопнула его по спине. — Я скоро вернусь, солнышко. Алексей, с каким-то странным полу-недоумённым, полу-недоверчивым выражением лица смотревший на эту сцену, сурово кивнул. — Пойдём, отдам причитающееся тебе по священному праву собственности. Мама весело ему подмигнула: — Не скажу, что скучала по ружью, но что-то родное в нём есть. Ещё бы. Глядя на него, сжимая его в руках, целясь и стреляя, она улыбалась ярче и шире, чем когда-либо. Мама ушла вместе с Алексеем, а Егор на ватных ногах двинулся к дому Лёне. Странно, что Монстров он не боялся, а вот мысль о возможности получить раздражённый взгляд одного конкретного человека вызывала неприятное шевеление в животе. Конечно, Егор уже пару раз ночевал у Лëни, и это были чудесные ночёвки, полные расслабленных поз, душевных разговоров и смеха, но причиной всегда была инициатива мамы или родителей Лёни. А теперь Егор собирался сам напроситься… Чёрт, как же!.. Стрёмно! Нужный дом стоял чуть в стороне: маленький, но добротный, построенный задолго после того, как здесь обосновались люди. Родители Лёни справились с этой непростой задачей всего за одно лето. С помощью всего Дома, конечно, но это всё равно впечатляло. Собственно, тогда Егор и познакомился с Адамом, Тамарой и Лёней. Пришёл посмотреть на стройку и случайно толкнул пацанёнка с ведром краски. Правда, он и сам был пацанёнком, причём очень стеснительным. Краснея и запинаясь, Егор извинялся, как только умел. И Лёня его простил. И с тех пор всегда прощал. Кажется, по-другому жить он просто не умел. Сейчас Лёня сидел на заборе у того самого дома, одну ногу согнув в колене и поставив рядом, а другой весело болтая. Он смотрел в небо с очень странным выражением лица, задумчиво застывшем, словно бы выточенном из камня. Его лысая макушка сияла на солнце. На секунду Егор пожалел, что пару дней назад посоветовал ему что-то изменить в причёске, ну, ради безопасности. Раньше Лëня носил косички — множество мелких косичек, которые ему невероятно шли. Теперь его лысый череп отбрасывал в сторону блики. Видимо, отращивать волосы назад он пока не собирался. — Привет. Вместо ответа Лёня только ухмыльнулся и медленно провёл ладонью по макушке, словно прочитав его мысли. — Холодно? — спросил Егор, обеспокоенно нахмурившись. — Свежо. Заговорив, Лëня разом оттаял, ожил и теперь выглядел таким мягким и расслабленным. И улыбался. Всегда улыбался: даже если не губами, то глазами — точно. Сначала Егор думал, что прекрасно знает эту улыбку, но после пары диалогов наедине, он понял, что Лёня улыбается не так, как мама. В глубине его зрачков таилось почти безумное веселье, а он сам был неизлечимо и чрезвычайно заразно — по крайней мере для Егора — болен оптимизмом. Бодрая и слегка нахальная улыбка сходила с его лица только на похоронах, и вот тогда это непривычно серьёзное лицо выражало больше сочувствия, чем все слова, произнесённые скорбящими. А потом Лёня снова смеялся, потому что был таким же, как и Егор, не прогибающимся под тяжестью прошлого. Он родился до Монстров, но тогда был совсем младенцем и совсем ничего не помнил; и со смехом называл себя и Егора «Свободными», а потом недовольно морщил нос и говорил, что это отстой. Лёня был соткан из противоречий. Возможно, именно поэтому он так нравился простому и понятному Егору. — В чëм дело? Нужна моя помощь? — Не. Я достал для тебя кое-что. Глаза у Лёни вспыхнули нетерпением и любопытством; он легко спрыгнул с забора и подошёл ближе. — Книгу? — Ага. — Дай! Егор достал из рюкзака сборник сказок. Лёня буквально вырвал его из рук и быстро перелистал страницы. Жадно вглядывался в текст, рассматривал картинки… Затаив дыхание, Егор ждал приговора. Хотя мама и говорила, что любая книга подойдёт, да и он сам никогда не видел в ответ на подарок недовольную физиономию… — У меня такой нет, — наконец заключил Лёня с довольным видом. — Спасибо, Горя! Его улыбка сияла так ярко, что Егор проглотил слова о том, что у него вообще-то есть полное имя. И, глубоко вздохнув, начал, смущённо отведя взгляд: — Знаешь, Соня уехала на разведку на пару дней… — О, значит, твой дом свободен?! — Лёня воодушевлённо сверкнул глубоко-чёрными зрачками. — Давай не будем спать всю ночь?! — Давай! — неожиданно горячо согласился Егор. Лёня ещё шире расплылся в улыбке и толкнул его локтём под рёбра. От него отчётливо пахло яблоками и пеплом. Точно был за стенами, жёг костёр и смотрел вдаль. Мечтал о том, чтобы однажды уехать куда-нибудь далеко-далеко. Посмотреть на разрушенный мир. На город, в котором родился. Егор знал это, потому что однажды Лёня признался ему. Открылся — неумело и смущённо, — когда они пряталась от Монстров и грозы на старой, поросшей хмелём заправке. Шептал тихо и смотрел в пустоту. Егор жалел лишь о том, что не смог открыться в ответ, потому что у него мечты не было. Теперь приходилось делить одну мечту на двоих. Но, кажется, Лёня не возражал. — Когда она вернётся? — спросил он, мягко перекатываясь с носков на пятки и обратно. — Не знаю. Надеюсь, скоро, — честно ответил Егор и тут же смущённо опустил взгляд. — В смысле, я с радостью проведу это время с тобой, просто… — Просто ты переживаешь за маму, я понимаю. Не волнуйся. Она вернётся. Она всегда возвращается. — Я знаю, — и он расслабленно опустил плечи и улыбнулся. — Она будет в порядке. И я тоже. И ты. Все мы. — Вот и славно, — Лёня ещё раз провёл рукой по лысой макушке, явно пытаясь убрать отсутствующие косички назад, и хихикнул. — Что ж, я почти привык к этому. Спасибо за совет, Горя, теперь я чувствую себя в безопасности. Ноль сарказма. Только скажи честно, мне идёт? Егор неловко пожал плечами. Как раз о красоте он не думал. Но сейчас, если взглянуть с этой стороны… — Ну… Мне надо привыкнуть, но это выглядит… Неплохо. — «Неплохо»?! Это всё, на что ты способен?! «Неплохо»?! — Лёня выразительно закатил глаза. — И почему я всё ещё общаюсь с этим человеком?! У него же нет никакого вкуса! «Неплохо»! — Ну прости, я не разбираюсь в лысых парнях! — Ах, та-а-ак! Понятно, да, я понял, да, конечно, да, да… Егор не сдержал смех, глядя на это лицо, выражающее крайнюю степень возмущения. — Всё в порядке. У тебя красивая форма черепа. — А у тебя — нет! И мозгов внутри нема! — проворчал Лёня и сложил руки на груди. Но долго дуться он попросту не умел. Потребовалось всего две минуты обсуждения детских сказок и их разделение на сказки для мальчиков и сказки для девочек, чтобы Лёня полностью забыл об этой небольшой перепалке. В волнении захлëбываясь словами, он называл всё это бредом и бесполезным куском покрытого пылью прошлого, а Егор молча слушал его и наслаждался тем, как сладко сжимается его сердце. Если кому-то и суждено спасти остатки человечества, то это будет бритый налысо парень с неизменной улыбкой на губах. Полуденный солнечный свет заливал территорию Дома. Всё ещё пахло свободой и водой. Негромкие голоса звенели в чистом воздухе. Люди жили. Всё ещё. И были вместе. Всё ещё. И улыбались. Всё ещё. Боролись, несмотря ни на что. Сегодня. Завтра. Всегда.