Колыбельная для Императора Небес

Сердца демонов не бьются, их кожа холодна, им не нужен сон, а Се Лянь, даже став Императором Небес, полон жизни, потому и нуждается в отдыхе. Однако с момента возвращения Хуа Чэна он упрямо разделяет с ним ночные часы — не те, что они проводят во взаимной любви, а другие, когда мрак разливается вокруг, когда под покровом ночи творятся тёмные дела и небожителям не следует смотреть на это. — Гэгэ, — спустя несколько дней говорит Хуа Чэн. — Тебе нужно спать. Они в Храме тысячи фонарей, и зал освещён ярко и мягко. Се Лянь сидит у нефритового столика для подношений, который для них служит и обеденным столом, и столом для каллиграфии. — Что? — Се Лянь поднимает голову от бамбуковых табличек. Линвэнь приносит их вдосталь, хоть и хмурится, встречаясь ненароком с Хуа Чэном взглядом. Она предпочла бы не спускаться с Небес в Призрачный город, но перечить Императору Небес не смеет, а тот отказывается лишний раз подниматься в Небесный дворец. Хуа Чэн рассматривает любимое лицо с особенным вниманием. Глаза Се Ляня сонные, но всё же в них непонятное упрямство. — Я не устал, Сань Лан. — Уже десять дней мой принц не засыпает вовремя, — вспоминает Хуа Чэн, приближаясь. Его ладони опускаются на плечи Се Ляня. Тот вздыхает. Хуа Чэн чувствует напряжение, проминает затёкшие мышцы пальцами, и благодарный стон ласкает его слух. — Все эти дела не стоят такого внимания. — Дела… — отзывается Се Лянь, блаженно жмурясь. — Не дела и не молитвы мешают спать, — и замирает, понимая, что проговорился. — Что тогда? — подхватывает Хуа Чэн, наклоняясь к нему, почти касаясь губами мочки уха. О, что за удивительное чувство — осмелеть настолько, чтобы вот так запросто прикасаться к Императору Небес, к возлюбленному, любовь к которому так много веков живёт в сердце. — Сань Лан… — не отвечает Се Лянь, ловит его ладони и на миг прижимает к губам. — Не слушай меня. — Кого же ещё мне слушать, как не тебя, гэгэ? — качает Хуа Чэн головой. — Что тревожит Императора Небес? Се Лянь молчит слишком долго, и Хуа Чэн даже думает — не ответит, утаит в глубине сердца, чтобы не тревожить лишний раз. Таков его Император. Не желает разделить свою ношу ни с кем, пусть сам Хуа Чэн считает подобное неправильным. Он всё так же массирует плечи, чувствуя, как постепенно Се Лянь расслабляется, и в ночной тишине, которая не прерывается даже потрескиванием свечей, кажется, что они уже очутились во сне. — Стоит закрыть глаза, — вдруг говорит Се Лянь, и внезапно оживает Жоэ, привычно охватывающая его запястье и шею, — и мне приходят разные картины, которых я вовсе не хочу, — лента выдаёт его волнение лучше, чем лицо. Хуа Чэн хмурится, а лента сворачивается на коленях Се Ляня — один конец чуть приподнят — и ждёт, когда ей укажут цель. — Что же ты видишь, гэгэ? — спрашивает Хуа Чэн. — Воспоминания, — откликается тот. — Неужели давнее прошлое всё ещё тревожит? — удивляется Хуа Чэн. В дальнем конце зала внезапно гаснут несколько свечей. — Давнее ли?.. — смеётся печально Се Лянь. — Нет, Сань Лан. Давнее прошлое забылось, исчезло в пыли исхоженных мною дорог. — Что тогда? — настаивает Хуа Чэн, опускаясь, обнимая Се Ляня со спины, прижимая к собственной груди изо всех сил. — Бабочки, — откликается Се Лянь шёпотом. — Тысячи белых бабочек, что разлетаются прочь. Осознание прожигает насквозь. Хуа Чэн крепко держит Се Ляня, но у него нет слов утешения. Он и не подумал бы, что может так глубоко задеть прекрасное сердце Императора Небес. Он не верит ещё тому, что может обнимать и прикасаться. Где уж ему поверить, что Се Лянь никак не может забыть такой скучный миг… — Я вернулся, гэгэ, — говорит он наконец. — Вернулся, — соглашается Се Лянь. — Но я не хочу, чтоб рассыпался вновь… Не хочу больше… — и замолкает. Снова проговорился, выпустил слишком многое из себя. Открылся, став уязвимым. Хуа Чэн подхватывает его на руки, а Жоэ послушно соскальзывает на пол, сворачиваясь кольцами. Хуа Чэн несёт Се Ляня в спальню, где они обычно предаются любви, но на этот раз им владеют иные желания. Он укладывает Се Ляня среди подушек, смотрит ему в глаза. — Не оставлю тебя, гэгэ, — обещает он. — Тебе нужно спать, потому… спою тебе колыбельную. — Споёшь? — удивляется Се Лянь, послушно укладывая голову ему на грудь. Если б только у демонов бились сердца, Се Лянь услышал бы, как сильно Хуа Чэн взволнован. С другой стороны — этот бешеный стук наверняка помешал бы ему уснуть. — Спою, — подтверждает Хуа Чэн. Его родители не пели ему на ночь. Ненужный ребёнок, рождённый под неблагоприятной звездой, да ещё и с разноцветными глазами, сразу выдающими, что душа его не такая, как у прочих, был вынужден засыпать в одиночестве, забившись в угол. Хуа Чэну неоткуда помнить нежные слова, но он полон решимости. Се Лянь устраивается удобнее и всё же закрывает глаза. Осторожно поглаживая его по волосам, Хуа Чэн подбирает мелодию — та словно изливается прямо изнутри. Он начинает петь очень тихо, но это не обычная колыбельная, а признание в любви, он поёт Се Ляню о том, каким видит его, как сильно любит его, на что готов ради него. Удивительно, но эти слова действительно убаюкивают — Се Лянь засыпает и спит крепко до самого рассвета. Демонам не нужен сон, и Хуа Чэн продолжает напевать ему всю ночь напролёт, пока утром не обнаруживает, что голос устал и осип. *** Се Лянь пробуждается и приподнимается, опираясь на руку, ловит взгляд Хуа Чэна. — Сань Лан, — говорит он мягко. — Неужели баюкал меня всю ночь?.. — Да, — лишь губами обозначает тот и улыбается — голос не слушается. — Ох, Сань Лан, — качает головой Се Лянь, целует его порывисто в губы. — Мне снились чудесные сны… — и начинает рассказывать о них. И тысячи белых бабочек больше не вспархивают из глубин воспоминаний.