a different path, a different day

Через несколько часов после того, как сердце Дракена остановилось, а затем снова забилось, Такемичи задумался: Нагано. Маленький городок в сельской местности, где никто не знает, кто он такой. Жизнь, не связанная с токийской бандой Манджи и сопутствующей ей романтической драмой в стиле сёдзё. Затем он быстро вспоминает, что, в общем, это уже было, это уже проходили, ноль звёзд, не рекомендую, и ход мыслей как бы теряет свою привлекательность. Хотя Нагано всё ещё звучит красиво. Он так и не выбрался из Токио, где даже такой человек, как он, мог найти стабильную работу, какой бы дерьмовой она ни была. Кроме того, уехать из города означало бы оставить всё, что он знает, а когда всё доходит до дела, Такемичи никогда не был склонен к прыжкам веры. Он слишком труслив для этого. “Твои друзья мне сказали, что тебе надрали задницу.” Ах, да. Вот пример: два часа ночи, дерьмовая забегаловка в центре Эбису и Сано Манджиро, более известный как Майки. Соответственно, это время, где Такемичи находится, и с кем он. Он запутался в своих мыслях. Эбису хорош в это время года, однако Такемичи никогда не гулял по нему так поздно, как сейчас. Если Сибуя – коммерческое сердце токийского мегаполиса, то Эбису – его очень, очень голодный желудок; здесь в среднем около двух ресторанов на квадратный метр, и, по статистике, вы никогда не находитесь более чем в нескольких шагах от магазина рамэна или изакая за углом. Хотя эти статистические данные предоставлены Ямагиши-куном, самопровозглашённым экспертом по правонарушениям и обладателем походки, свойственной только истинным глупцам, так что трудно сказать, действительно ли они точны или нет. Это, конечно, чувствуется, но, по крайней мере, огромное количество заведений означает, что ни в одном из них не бывает многолюдно. Наличие в качестве компании одного из самых уважаемых лидеров банд в Токио тоже не помешает. Однако, если Майки решит заставить Такемичи оплатить их счёт, это больно ударит по его кошельку. Он не будет платить за этот молочный коктейль. Или вафли. Может быть, он внесёт свою лепту в картошку фри, поскольку они делятся, но его щедрость имеет границы, как и терпение. Обезболивающее, которое ему дали в больнице для заживления раны, начало действовать примерно полчаса назад, и адреналиновой волны вполне хватило, чтобы у него разболелась голова, вдобавок к больной руке. Он очень, очень старается не выглядеть таким же несчастным, каким себя чувствует. Такемичи вздыхает, перемешивая кетчуп и горчицу в своей тарелке. “Ну,” - говорит он, величественно, - “это едва ли новость.” Он звучит так же жалко, как и ощущает себя. Ну что ж. Он не спал тридцать один час, из него дважды выбили всё дерьмо, и сейчас он восстанавливается после ножевого ранения. Простите его за раздражительность. Майки испустил изумлённый смешок, не потрудившись прикрыть рот рукой, пока хихикал. Мерзость. Подростки – это отвратительно. Такемичи устал. “Ну, посмотрите-ка на него,” - говорит Майки, по всей видимости его голос звучит немного глуше из-за отвратительно набитого едой рта, но он не собирается спорить прямо сейчас. “Я бы не подумал, что ты любишь самоуничижительные шутки, Такемучи. Вся эта твоя игра в бемби с выпученными глазами больше похожа на то, что я не могу понять сарказм, чем на нигилизм.” Такемичи тычет в него жареной картошкой. “После такого дня, который у меня был, думаю, я заслужил немного нигилизма.” “В точку.” Боже, вся эта ночь похожа на лихорадочный сон. Перебранка с Майки только заставляет Такемичи чувствовать это ещё острее. Они не настоящие друзья. Конечно, Майки сказал, что они друзья, когда они встретились, но он сказал это с тем же чувством, с каким назвал Такемичи своей сукой, что всё ещё жжёт даже спустя пару месяцев. Он даже не может сказать, что они коллеги или как там члены одной банды называют друг друга – соратники? Партнёры? – потому что Такемичи даже не является частью Томана. Он слишком глубоко влип, не будучи связанным с ней, что некоторые сочли бы привилегией, но он знает, что то, что связывает его с этими людьми, имеет мало общего с принадлежностью к подразделению или формой с символом Манджи. Он не может освободиться от токийской банды Манджи так же, как не смог бы убить Хинату своими руками. А Майки – это вообще загадка. Каждый раз, когда Такемичи видит его, а это происходило чаще, чем он предполагал, он как будто видит что-то другое. Не кого-то другого; Майки не сбрасывает кожу и не изображает различные роли. Он немного похож на зеркало в фанхаусе, и то, что вы видите в нём, зависит от того, где вы стоите: прямо у входа – и это непобедимый Майки, лидер Томана; несколько шагов дальше – и это Майки, который прижался лбом к лбу Пех-яна и напомнил ему, что они – семья; ещё шаг дальше – и это Майки – ребёнок, который засыпает после еды, который тянется к прикосновениям, словно изголодался по ним, который улыбается во все зубы и смеётся над собственными шутками. Такемичи не совсем уверен, где он стоит, но знает, что может видеть всё это одновременно. На Майки тяжело смотреть, но в итоге от него просто невозможно отвести взгляд. Иногда он задаётся вопросом, что Майки видит в нём, чтобы подпускать Такемичи так близко, как он это делает. В большинстве случаев у Такемичи есть дела поважнее. “В общем, как я уже говорил,” - продолжает Майки, сделав большой глоток шоколадного молочного коктейля, - “один из твоих друзей подошёл ко мне перед тем, как мы вышли из больницы – Ацуши? Я даже не знаю этого парня, но он беспокоился, что их вовлечение в драку может означать для банды. Набрался смелости, подошёл ко мне и спросил прямо в лицо.” “Аккун такой,” - говорит Такемичи, слегка улыбаясь. Но из-за пореза на губе, замирает. “Он много беспокоится. Но это ведь не проблема, правда?” Майки хмыкает. “Не вижу причин для этого. Во-первых, эта потасовка не была настоящей дракой. Если две банды хотят подраться, об этом нужно договариваться заранее. Эти парни набросились на нас.” Следующий глоток, эхом разносится по обеденному залу, который почти опустел, и Майки хмуро смотрит на свою пустую чашку и зовёт официанта, чтобы ему принесли вторую. Наблюдая за тем, как ему приносят напиток, Такемичи прощается со своими сбережениями. “Во-вторых,” - говорит Майки, снова взяв себя в руки, - “эти ребята не члены Томана, так что всё в порядке. Мы не отвечаем за то, что они делают.” Он сморщил нос. “Это заставляет меня задуматься, почему они вообще там оказались.” “Они мои друзья,” - отвечает Такемичи. “Они были там из-за меня. Я сказал им сваливать, но они не послушали.” Майки усмехается. “Они хорошие друзья.” Это не звучит как вопрос. “Самые лучшие,” - всё равно отвечает Такемичи. В ночь перед тем, как Такемичи прыгнул в прошлое, чтобы решить Проблему Дракена – с большой буквы – Наото посмотрел ему в глаза и сказал, что он не может позволить тоске и желанию восстановить давно потерянную дружбу помешать сделать то, что действительно следует сделать. Такемичи начал плакать, а Наото, в свою очередь, запаниковал и отдал ему свою порцию собы, которая была так хороша, что Такемичи разревелся всерьёз. У них такие странные отношения, когда они оба хотят одного и того же больше всех на свете – спасти Хину, но Наото по-прежнему относится к нему как к какому-то далёкому и очень жалкому троюродному брату. Что справедливо. Такемичи даже не волнует это, потому что они вместе работают над всем этим уже достаточно долго, чтобы Наото больше не выглядел смущённым, когда Такемичи плачет на публике, а неловко похлопывал его по спине, пока тот не успокаивался. Он забыл, что такое иметь друзей в зрелом возрасте. Такемичи знает друзей детства, друзей, которые появляются, когда тебе пятнадцать, а будущее ещё далеко. Он помнит, как это всеобъемлюще, как кажется, что мир создан для тебя и для них, и вы можете узнавать друг друга не боясь. И он уверен, что у многих людей такая дружба длится долго. Для большинства людей, чёрт возьми, даже – всё может длиться очень долго, если прилагать усилия и не убегать. Но Такемичи решил сделать всё не так как надо, и дожил до двадцати лет, не обменявшись ни словом ни с Аккуном, ни с Ямагиши, ни с Такуей за все эти годы. Оджи-чан сражался не на своей стороне. Оджи-чан сражался на единственной стороне войны, на которой мог, потому что родился в трущобах Окинавы, а японская армия давала ему кровать для сна и еду три раза в день. Он был человеком многих моральных принципов, как это часто бывает у людей, подобных ему, и, похоже, его любимым уроком был такой: Хочешь, чтобы за тобой гнались? Беги. Беги изо всех сил и не оглядывайся. Такемичи делал это годами. Потом он оглянулся через плечо, потому что это был урок, а не обещание, и обнаружил, что Оджи-чан немного лжёт. Наото, - ответил он, глядя на складки котацу в его доме, а не где-нибудь ещё. У меня никогда не будет второго шанса сделать всё правильно. Кроме как сейчас. И Наото хмыкнул, что-то похожее на согласие. Возможно, потому, что Такемичи выглядел жалким, но, может быть, потому, что он не хочет, чтобы он был несчастен. Так, как это сделал бы отдалившийся троюродный брат. Такемичи слегка дрожит, скрючившись на своей стороне стола. Закусочная, которую выбрал Майки, оформлена в американском стиле; Такемичи не уверен, что включенный на максимум кондиционер – это тоже американская фишка, но здесь он точно есть. Мурашки, бегущие по его рукам, вызывают дискомфорт, а пластиковая конструкция, на которой он сидит, совсем не сохраняет тепло. Он понимает, что сейчас середина августа и на улице жара, но он не хотел бы простудиться, спасибо. По крайней мере, он может радоваться, что отказался от традиционной одежды на фестивале. Не то чтобы футболка и шорты сильно помогли ему, но они гораздо менее тонкие, чем юката. Кроме того, Такемичи выглядит в ней нелепо, поэтому он надевает её только на Новый год, когда больше шансов, что он будет не единственным нелепым подростком с дурацкими обесцвеченными волосами. Со своей стороны, Майки почти не выглядит обеспокоенным, хотя он находится практически в таком же положении, а его одежда больше похожа на пижаму, чем на что-либо другое. Такемичи списал это на то, что Майки странный. Были и другие места, куда он мог пойти после выхода из больницы. Например, домой. Врач, обслуживавшая его, выглядела искренне удивлённой, когда заявила, что у него нет сотрясения мозга, а тошнота и головокружение, которые он испытывал, были вызваны потерей крови. Ему сделали перевязку (Колотая рана, - удивлённо пробормотал медбрат, зашивая руку Такемичи, который выглядел полностью исчерпавшим себя), дали бутылочку обезболивающего и велели прийти на контрольный осмотр через десять дней. Доктор взглянул на людей, с которыми он пришёл, и даже не потрудился связаться с его родителями, что, в общем-то, неплохо, но и вполне разумно. У Такемичи, конечно, есть родители, но чем меньше ему придётся общаться с ними в этой временной шкале, тем меньше дискомфорта он будет испытывать. Есть причина, по которой они даже не знали о том, что он едва не умер в будущем. Его мать ушла, а в свои тринадцать лет он видел отца только раз в семестр, так что он мог спокойно возвращаться домой. После того, как хирурги проинформировали всех о состоянии Дракена – сейчас он должен быть уже в отключке. А если он позаботится о ране, то восстановление не будет долгим, – большинство из собравшихся разошлись: Мицуя-кун убедился, что все, кто был в приёмной, в порядке или, по крайней мере, смогли его обмануть, прежде чем помчаться домой к младшим сёстрам, Пеян сел ему на хвост, а Эмма-тян вырвала право сидеть у койки из рук Майки с такой яростью, что Такемичи сделал несколько шагов назад и решил никогда, никогда не попадаться ей на глаза. Майки отлучился в туалет вскоре после того, как друзья Такемичи ушли (желая успеть на последний поезд до закрытия метро на ночь), и Такемичи остался наедине с Хиной. Подобные вещи всё ещё были для него в новинку. Годы притупили воспоминания о Тачибане Хинате, превратив их в нечто золотисто-теплое и розовое, в застенчивые улыбки и неуклюжие целомудренные поцелуи на детских площадках. Он помнил, как однажды Хина поцарапала коленку в школе, и он постарался усадить ее на скамейку, промыть порез и перевязать его, ощущая тихую радость, возникающую, когда заботишься о ком-то. Он помнил это, но не мог вспомнить ни тона ее голоса, когда она ругала его за глупость, ни цвета стен в ее спальне, ни всего того, что, как полагал Такемичи, ему уже никогда не удастся увидеть. Он любил ее в детстве. Он любил ее и сейчас, будучи взрослым, если судить по тому, насколько известие о ее смерти стало для него переломным моментом. И он не уверен, любит ли он ее, но он думает, что у него может появиться шанс выяснить это. ("Такемичи-кун", - говорит она ему в приемной, скрестив руки и прислонившись к стене коридора, ведущего туда, где находится Драккен. "Ты собираешься возвращаться домой?" "Наверное", - отвечает он, оглядываясь через плечо. Майки еще не вернулся. "Как-то не очень правильно просто уйти, ничего не сказав. Думаю, я подожду еще немного". "Ты опоздаешь на поезд". "Я что-нибудь придумаю". Молчание. Комната ожидания находится рядом с кабинетом старшей медсестры; изнутри он слышит тиканье часов. Везде пахнет антисептиком. Такемичи никогда не любил больницы. Он бывал в " Ебису Дженерал" больше раз, чем ему хотелось бы: сломанная рука в девять лет, операция на желудке у тети Норико, рождение младшей двоюродной сестры, смерть Одзи-тян. По крайней мере, он может радоваться, что из-за отсутствия родителей его обычно избавляли от ежегодных обследований, которые, как он теперь, будучи взрослым, понял, очень важны, но до семнадцати лет вызывали у него страх. Теперь он не боится, просто ему неспокойно. Больницы - не самое веселое место, особенно отделения скорой помощи и травматологии. Сегодняшний день - очередное тому подтверждение. Да, думает Такемичи. Полагаю, что мне стоит остаться с... "Такемичи." Голос Майки тихий, он не подавал никаких признаков того, что вернулся, но этого вполне хватило, чтобы они оба перевели взгляд на него. Он улыбается, хотя в глазах не видно радости, и говорит Такемичи, чтобы тот встретил его на улице через некоторое время. Они пойдут домой вместе. Затем он разворачивается и направляется к лифту. Такемити и Хина обмениваются взглядами. Я не могу ему отказать, - пытается намекнуть он ей. Ее глаза отвечают без всякого упрека: "Как будто ты этого хочешь". Проходит минута. Если напрячь слух, то можно услышать, как Эмма что-то бормочет в комнате Дракена - молитву или признание. В любом случае, это не его дело. Хина снова двигается, хватаясь за противоположные рукава на руках, и он знает, как выглядит спад адреналина, когда видит ее. "Твои руки иногда похожи на мое сердце", - говорит Такемичи, не успев удержаться, потому что еще не время желать ей спокойной ночи. Хина смотрит на него, как всегда: словно не может понять, но это кажется ей не столько странным, сколько восхитительным. Эта девушка, в самом деле... Она подшучивает над ним. "И чем же ?" "Они дрожат". Это прозвучало мягче и печальнее, чем он хотел. У юкаты Хины нет карманов, так что она не может скрыть это, а Такемичи не может этого не заметить; с тем количеством времени, которое он провел, глядя на нее, пытаясь убедить себя, что все реально, он не думает, что сможет пропустить даже легкое вздрагивание ее бровей. "Ты тоже дрожишь, Такемичи-кун", - говорит ему Хина, не без грусти. "Иди домой. Со мной все будет в порядке. Здесь меня никто не обидит". Он смеется. "Я не думаю, что тебя кто-нибудь сможет обидеть", - лжет он полушутя. "Ты помогла спасти жизнь вице-президенту Томана. Теперь они у тебя в долгу". Такемичи ожидает улыбки в ответ, но вместо этого она грустно хмурится. "Иногда я переживаю, - говорит Хина, - что ты - часть мира, где спасти кого-то просто так, безвозмездно, кажется немыслимым". Она склоняет к нему голову. "Надеюсь, ты никогда не забудешь об этом, Такемичи-кун. Что спасение людей - это " за", а не "из-за ". Его глаза жжет. Все, что Такемичи знал о смерти, могло поместиться у него во рту: тот, кто дышал и больше не дышит, тот, кто больше никогда не почувствует ни тепла, ни холода, ни чего-либо еще. Он не из тех, кто продолжает жить призраками и обещаниями, должен или не должен - смерть это факт. Это единственный факт. И Дракен был очень, очень чертовски близок к ней сегодня. Этого не случится снова, не с тем, на кого Такемичи не наплевать. Если он хоть как-то может повлиять. Каждый раз, возвращаясь сюда, он находит все больше людей, которых нужно защищать, все больше детей, за которых он готов отдать жизнь без раздумий, все больше людей, чье будущее еще не определено. И, черт возьми, вот о чем предупреждал его Наото - суть всего этого - Хина, мы делаем это ради Хины, если ты сможешь защитить больше людей, это прекрасно, но помни, что речь идет о Хине, не уходи в сторону. Он не уходит . Он собирается спасти Хину, и еще одного человека, и еще, и еще, и ничего подобного больше никогда не случится. Он не уверен, что сможет жить спокойно, если это случится. Такемичи говорит Хине "Береги себя" вместо "Спокойной ночи", а она говорит ему "Будь осторожен" вместо "До встречи", и он находит Майки в вестибюле больницы, красноглазого и с растрепанными волосами. Он улыбается, когда видит Такемичи, и ведет его за запястье по улице, оглядываясь через каждые несколько шагов, как маленький ребенок, словно удостоверяясь в чем-то, о чем Такемичи не знает. Майки выглядит так, будто в его груди есть область, куда идеально вписалось бы сердце. Может быть, Драккен и есть это сердце. А может быть, Майки все еще ждет, когда оно вырастет. Такемичи не винит его, независимо от того, что бы это ни было. Сердца - сложные штуки. Им нужно время. Он позаботится о том, чтобы у него оно было). "Такемичи," - говорит Майки, сияя, - "ты ведь платишь, да?". Такемичи знал, что это произойдет, но все равно вздрогнул. "Конечно, - осторожно отвечает он, - но, пожалуйста, Майки-кун, не заказывай больше ничего, иначе я не смогу". Майки кивает так энергично, что волосы разлетаются по плечам. "Да, да." Такемичи улыбается. Это лучше, считает он. Лучше, чем возвращаться в дом с выключенным светом и разогревать остатки риса карри и мисо-супа, чем не произносить ни слова до следующего утра, потому что ему не нравится, как его голос отдается эхом, когда он один. Этой привычки у него не было в первый раз: в подростковом возрасте он постоянно разговаривал, когда дома никого не было, болтал сам с собой о домашней работе, друзьях и Хине, подпевал радио и громко смеялся над телепередачами, словно пытаясь доказать кому-то, что он не боится оставаться один. Но на этот раз Такемичи уже достаточно притворялся, поэтому, хотя он не трусит, когда входит в дом, он занимает пространство тихими, методичными способами. Телевизор всегда стоит немного напротив обеденного стола, а радио всегда включено; он переставил посуду так, чтобы это выглядело логичным, и каждое воскресенье, когда он не в школе, снова пробует приготовить еду, которой всегда хватает на неделю. Это даже не имеет большого значения, потому что пережить одиночество подросткового возраста - это цена, которую он должен заплатить за лучшее будущее, даже не выбор. И раньше у него не было Майки. Ни Майки, ни Дракена, ни Мицуи, ни Эммы - и он знает, что если все будет продолжаться в том же духе, если ему придется продолжать возвращаться и нырять с головой в токийскую криминальную жизнь, то он найдет еще больше замечательных людей, с которыми у него будет шанс познакомиться. Он знает, что это бедствие, ожидающее своего часа, но, опять же, такова уж история его жизни. Как огни поезда, мчащегося прямо на него по рельсам метро, он не может отвести взгляд. Теперь он знает, каково это - быть лишенным всего. Это сделало его ненасытным в отношении важных вещей. "О, черт", - восклицает один из официантов из коридора, ведущего к туалетам, после чего раздается звук, похожий на высокий крик и хлопанье двери. Голова, выглядывающая в ответ из кухни, выглядит так, будто она не спала несколько недель. "Хииро-сан, Момоэ-сан снова плачет в женском туалете. " Выглянувшая голова - видимо, Хииро-сан - совершенно не впечатлена. "Мне за это не платят", - говорит она и снова исчезает на кухне. Из коридора доносится голос Момоэ-сан, который кричит так громко, что возвращающийся официант вздрагивает и роняет пластиковый поднос. "Да, блядь, ничего подобного! Я плачу в рабочее время! Они платят мне не за то, чтобы я расстраивалась в свободное от работы время, и я не позволю им победить!". Такемичи подавляет смех, набивая рот сочащейся жареной картошкой. Он был каждым из этих людей в разные периоды своей жизни, и это странно забавно - снова оказаться по разную сторону событий. Майки не обращал внимания на окружающую обстановку, но, увидев, что Такемичи улыбается, улыбнулся в ответ. Он выглядит усталым, но рад быть здесь. У них обоих были дерьмовые ночи. Он чувствует себя ужасно, но именно Майки сегодня чуть не потерял того, кого считает братом. Как бы Такемичи ни считал Дракена другом, но, если разобраться, они знают друг друга чуть больше трех месяцев; боль - не соперник, но у Такемичи достаточно здравого смысла, чтобы понять, что все, что он чувствует, не так плохо, как это чувствует Майки. Официант подходит к ним, но останавливается в нескольких шагах, с тоской глядя на них. То, что он видит, довольно очевидно: два подростка, которые едят нездоровую пищу в четверть третьего утра вместо того, чтобы быть дома, грязные, в кровоподтеках и грязной одежде. У Такемичи на лице все еще засохшая кровь, которую он не смог смыть в больнице. Даже кажущийся рассеянным, Майки следит за выходом и за тем, сколько людей находится в ресторане вместе с ними. С тех пор как он заново открыл для себя тональный крем и привел свои обесцвеченные волосы в более приятный оттенок блонда, эти двое могли бы сойти за родственников, на первый взгляд, ничего не подозревающих. Такемичи знает все это по тому, как парень уходит и возвращается через несколько минут с очередной порцией картошки фри и бормотанием " За счет заведения", после чего оставляет их наедине. Он и раньше работал в Сибуе в ночную смену. Подобные истории встречаются так же часто, как голубое небо. Майки поглощает еду так, будто не ел несколько дней, и Такемичи ему не мешает. От обезболивающих его подташнивало, и хотя они уже выветрились, он не думает, что сможет съесть слишком много. Немного помолчав, кроме звуков из города снаружи и чавканья Майки, он снова заговорил. "О, и я хотел спросить. Я сказал тебе убедиться, что с Кен-чином все в порядке, но я имею в виду - я был вроде как занят и не видел, как ты его увел. Так что ответь мне на вопрос, Такемичи". Глаза Майки сверкнули. "Так ты или не ты отнес Кен-Чина в безопасное место в брачном стиле, чтобы я до конца его жизни мог его за это стебать?". Его ухмылка заставляет Такемичи рассмеяться. "Думаю, ты переоцениваешь мою силу, Майки-кун", - легкомысленно отвечает он. "Ой, да ладно", - хнычет Майки, делая хваткие движения руками. "А разве нет? Ты использовал переноску пожарного, не так ли? Это отстой." "Пожарные не отстойные", - возразил Такемичи. "Я хотел быть пожарным, когда был ребенком! Они лучше, чем полицейские". Майки тычет ему в лицо жареной картошкой, заляпанной кетчупом. "С этим не поспоришь. Пожарные действительно приносят охуенную пользу". Затем он добавляет, уже подумав: "А ты был бы ужасным пожарным, Такемичи. Ты слабак". "Я бы обиделся на это, - говорит ему Такемичи, - но не могу, потому что я даже не смог взвалить Дракен-куна на пожарную переноску, так что я просто положил его на спину и молился о лучшем. Я довез его до безопасного места, если так можно сказать". Может быть, Такемичи что-то не так сказал, но это так рассмешило Майки, что он чуть не съехал с сиденья. Из кухни донеслась жуткая возня, а это значит, что его смех, скорее всего, разбудил Хииро-сан от сидячей дремы у холодильника. Такемичи прекрасно разбирается в этом. "Я могу себе это представить", - хрипит Майки, наклоняясь вперед к столу. "Боже мой, Кенчик такой огромный. А ты такой маленький. Такемичи, как ты вообще это сделал? Я могу повалить его, если заставлю его потерять опору во время спарринга, но этот парень крепок, как кирпичный дом". Он тяжелый". "Честно?" Такемичи сгорбил плечи в легком пожатии. " Всё как в тумане. Но я имею в виду, что он не был тяжелым. Он..." Такемичи запнулся, не зная, что сказать дальше. Из-за пребывания в прошлом его воспоминания иногда накладываются друг на друга - его детство было и двадцать лет назад, и пять лет тоже. Иногда он говорит вещи, которые напоминают ему о чем-то, и тогда он остается ошеломленным волной ностальгии, настолько большой, что она имеет слегка сладковатый вкус. Такемичи не уверен в том, что он хочет сказать Майки, но уверен в том, что чувствует. Дело было так: когда он был ребенком, каких-то двадцать лет назад, по радио постоянно крутили одну песню. Его мать старалась проводить выходные дома, даже когда уезжала в командировки, но ее присутствие в будние дни становилось все более редким; она научила его включать и выключать их маленький радиоприемник начала 90-х, чтобы развлекать себя, пока ее не было дома. Их телевизор был слишком дерьмовым, чтобы приносить пользу; это было до того, как она получила большое повышение и они смогли переехать в более приятную часть Хироо. Но была одна песня. В ней говорилось о длинной дороге и брате, которого нужно было нести. Певец повторял, что брат не тяжелый, он просто его брат. А Такемичи был единственным ребенком - всегда был им, с девяти лет один дома готовил еду для одного. Тогда слово "брат" значило для него столько же, сколько, скажем, слово "луна": это вещь, которая существует, и он знает, где ее найти, но у него ее нет. Эта строчка из песни повторялась в его голове снова и снова. Он не тяжелый. Он мой брат. Такемичи знает, что детские воспоминания в лучшем случае ненадежны - он дорожил всеми теми временами, когда они с дедушкой вместе ходили в торговый квартал; Одзи-тян покупал ему мороженое и держал за руку, пока Такемичи перепрыгивал через лужи на тротуаре, а потом нес его на плечах, когда его маленький детский мозг в конце концов разваливался от сахара. Такемичи думал, что это их традиция, их особенность. И, конечно, она была такой. Но когда он заговорил об этом с Одзи-тян, то получил лишь непонимающий взгляд. Мы делали это только один раз, мальчик, сказал ему Одзи-тян. Тогда он был уже очень стар; его голос был таким же безжизненным, как и руки. Потому что мы с твоей бабушкой переезжали обратно в деревню, откуда она родом, и не так часто виделись с тобой и твоей мамой. Мы спустились на улицу Такэсита, я купил тебе немного сладостей, а потом... В каком-то смысле это было неприятно, хотя Такемичи не из тех, кто предается размышлениям, а мысли о детстве часто слишком унылы, чтобы оправдать их. Но все же. В его сознании воспоминания растянулись на дни, недели и времена года, солнечные и пожелтевшие от времени. Но это был всего лишь день, который больше никогда не повторится. Поэтому Такемичи не уверен, слышал ли он эту песню по радио каждый день, или она просто настолько запала ему в душу, что он до сих пор вспоминает ее спустя столько времени - шесть лет, потом еще четырнадцать, обе его жизни пересеклись: пыльная кухонная стойка, красный футляр радиоприемника, его ноги, слишком сильно раскачивающиеся на табурете. Песня: он не тяжелый, он мой брат. Слова застряли в горле Такемичи, и их было трудно проглотить. Тогда, в шесть или семь лет, он не знал, что это на самом деле значит. Ему не к чему было применить эти знания; если ты несешь кого-то, кроме себя, то, конечно, это будет тяжело, не так ли? Тяжелее, чем если бы ты просто продолжал идти по дороге один. Такемичи нес все шесть футов и два метра Дракена, перекинутого через его спину, на протяжении, казалось, многих миль, уже избитый до потери сознания и переваливающийся с боку на бок при движении по скользкому бетону, из-за паники у него испортилось зрение. Но сейчас, сидя на жестком цветном пластике этого дерьмового кафе и пытаясь побороть желание сжать раненую руку, он подумал, что вроде как все понял. Его друг вовсе не был тяжелым. И даже если бы он был тяжелым, это не имело бы значения. Такемичи все равно пронес бы его через дождь. "Я не знаю", - говорит он в конце концов. "Я бежал на адреналине, наверное. Я даже почти не чувствовал этого". Майки поднял бровь. " Ясно." Такемичи такой же плохой лжец, как и друг. Ему бесконечно повезло, что никто никогда не посмотрит на него и не спросит, путешественник ли он во времени, иначе ему конец. Они просто подумают, что ты странный или что-то в этом роде, - заверил его Наото. Поверь мне. Поверь мне. Десять сезонов британского телешоу про инопланетян, а парень думает, что он специалист по путешествиям во времени. Наото - отличный человек-метафора на стуле. Одна из флуоресцентных ламп на потолке над ним пару раз мерцает, прежде чем полностью погаснуть, делая остальную часть помещения чуть более темной. Красные пластиковые сиденья и клетчатый пол выглядят замыленными, а неоновый свет из-за двери ("Открыто 24 часа", ) отбрасывает тусклый красный отблеск через стекла. В это время суток пребывание в подобных заведениях напоминает заглядывание в альтернативное измерение, где все слишком тихо и пусто, а свет слишком яркий и издает странные жужжащие звуки, когда ты не присматриваешься. Такемичи испытывал это только в качестве работника розничной торговли: в студенческие годы он брал смены в продуктовых магазинах и убирал офисные здания после того, как работники уходили домой. Он никогда не был в таком месте с другом. "Ты закончил?" - спрашивает он Майки, спустя некоторое время после того, как он перестал есть. Майки кивает, но как-то угрюмо. "Я хотел дораяки", - заявляет он. "Но здесь их не продают, а искать их где-то еще - слишком хлопотно". "Ну, это американский ресторан", - говорит Такемичи. "Логично, что у них нет дораяки". Майки кладет голову на руки, скрещенные на столе. "Это всегда так. Каждый раз, когда кто-то из нас получает травму, я никогда не могу найти дораяки. Однажды я пошел в магазин дораяки, а у них закончилась паста из красных бобов. Как такое вообще может быть?" " Соотношение не обязательно равно причинно-следственной связи", - рассеянно комментирует Такемичи. Майки бросает на него странный взгляд, и Такемичи вспоминает, что ему должно быть тринадцать и он дурачок. Он иногда оступается, понятно? Он не гений, но сдал достаточно вступительных экзаменов, чтобы выбрать, в какую старшую школу ему лучше пойти, и это была хорошая школа. Правда, немного одинокая. Все его друзья оказались в разных районах. Они с Хиной не общались несколько месяцев. Плохая мысль. Если он все сделает правильно, то, возможно, на этот раз он не будет одинок. Он только надеется, что это не приведет к тому, что ему снова придется сдавать экзамены. Он может справиться со средней школой, но в двадцать шесть лет он еще глупее, чем в пятнадцать, когда речь идет об учебе. Майки все еще смотрит на него. "Конечно", - говорит он, похоже, принимая слова Такемичи близко к сердцу. " Возможно, в этом случае. Очень может быть". "Я имею в виду, вещи просто случаются", - продолжает Такемичи, понимая, что теперь ему придется умереть. " Соотношение и причинно-следственная связь - вот почему у нас есть такие вещи, как суеверия. Кто-то наступил на трещину на тротуаре, и его мать умерла, поэтому наступать на трещины означает, что чья-то мать умрет. Это логическое заблуждение. Вещи просто происходят". "Я не знаю, что значат эти слова, и не знаю, почему ты их знаешь, - говорит Майки, - но ладно. И еще, ты уверен?" Такемичи щелкает по столу скомканной соломенной бумажкой. "Ты суеверен, Майки-кун?" Он не часто задумывался над этим вопросом. Суеверия - это старинные вещи: если во время еды ты опрокинул на себя соль, брось немного через плечо, чтобы уберечься от зла; постучи по дереву три раза, закрой рот рукой, чтобы сказанное тобой не сбылось. Не испытывайте богов, потому что они очень хотят испытать сначала вас. Японцы необычайно суеверны, сказала ему однажды коллега из продуктового магазина, в котором он работал в подростковом возрасте. Она была иностранкой, ее акцент был воздушным, как сахарная вата. Мы придерживаемся традиций, - сказал ей в свою очередь Такемичи. А она ответила: "Традиции и суеверия - это два слова, обозначающие одно и то же, не так ли? Это просто нежелание злить старых духов. Такемичи не верит в призраков, потому что дух - это тот, кто якобы остается после смерти, чтобы мучить или составлять компанию. Он не думает, что ему когда-либо удалось сделать достаточно заметный след где-либо, чтобы заставить кого-то остаться, независимо от того, для чего. С другой стороны, он обычно первым убегал. Сожаление - это пятно под его ногтями, наряду с кровью и грязью от слишком частых падений на землю. Майки снова смотрит на него своими бездонными глазами. С тех пор, как он впервые попал в прошлое, Такемичи больше всего замечал то, как люди смотрят на него. Он не помнит, чтобы когда-либо осознавал это в подростковом возрасте, что несколько озадачивает, потому что в основе желаний каждого подростка лежит потребность в том, чтобы на него обращали внимание. Конечно, у него это есть - он не зря обесцветил волосы, не зря громко разговаривает и не просто так решил стать хулиганом. Но большая часть подросткового возраста Такемичи заключалась в том, чтобы заставить людей смотреть на него, а не видеть его самого; он хотел быть воспоминанием, которое кто-то будет с нежностью вспоминать в будущем, и не более того. Теперь, когда у него было целое десятилетие, когда он был практически невидимкой, когда города вроде Токио поглощали таких людей, как Такемичи, пока они не исчезали, он... в некотором смысле, больше осознавал это. То, как глаза Хины всегда расширялись, когда она видела его. Как Дракен начал ходить по правую сторону от Майки, а не по левую, потому что Такемичи бессознательно всегда направлялся именно туда. Как Майки всегда смотрит на него так, как сейчас: подбородок опирается на руку, выражение лица бесстрастное, как будто Такемичи - это что-то, что он запомнит. Вместо ответа Майки отбрасывает вопрос назад. "Ты?" Такемичи барабанит пальцами по липкой столешнице, красноватый блеск от неоновой вывески делает его кожу почти розовой. "Не совсем", - отвечает он. "Нужно слишком много работать, чтобы быть суеверным". "Хм." Майки наклоняет голову, сонно моргая. "Я думаю", говорит он, "что лучше не рисковать". Такемичи слегка улыбается. "Это суеверные разговоры". "До сих пор у меня все получалось". Майки оглядывается по сторонам, затем сдвигает пустые тарелки так, чтобы они стояли друг на друге. Это почти нехарактерно заботливо с его стороны, но пусть непобедимый Майки будет более внимателен к выпускникам, работающим в ночную смену, чем к официантам средних лет в ресторанах, считающих себя крутыми. Он заговорил снова только тогда, когда официант собрал посуду и ушел. "Но ты ведь веришь в эти талисманы удачи, не так ли? Хина-чан упоминала, что ты подарил ей один перед вступительными экзаменами в среднюю школу". У Такемичи заныла шея. Для него это было более двенадцати лет назад. "Ну, - начал он, - тогда мы еще не были вместе. Я ухаживал за ней". "Ухаживал за ней", - повторил Майки. "Ты что, дева из тринадцатого века?" "Во-первых, она была бы девой в таком случае", - говорит Такемичи. "Во-вторых, это романтично, а девушкам нравится, когда ты даришь им подарки". " Мне нравится, когда люди дарят мне подарки", - замечает Майки. "Это не девчачья фишка, это материализм". "Это громко сказано, Майки-кун". "Я сдеру с тебя кожу живьем". Такемичи смеется, слегка размыто на краях. От усталости его умственные способности всегда улетучивались, и по тому, как Майки ухмыляется, он, наверное, это понял. Майки - хороший человек, с которым можно гулять посреди ночи, решил Такемичи. У него никогда не было друга, который был бы хорош в этом. Аккун слишком ответственный, а Ямагиси слишком шумный. Хина не выходит из дома после полуночи, потому что она не сумасшедшая. Но с Майки легко быть рядом, и он в безопасности. Только половина из этого имеет отношение к тому, что он сможет избить любого, кто попытается к ним придраться. Он слегка прислоняется к прохладному стеклу окна, не обращая внимания на то, что оно, скорее всего, омерзительное. По какой-то странной причине он счастлив. Впрочем, счастье - это взрослое слово. Не нужно спрашивать ребенка о счастье, он сам это видит. Они либо счастливы, либо нет. Взрослые говорят о том, что они счастливы, потому что в большинстве случаев они не счастливы. Говорить об этом - то же самое, что пытаться поймать ветер - гораздо проще позволить ему обдуть тебя. И вот в чем дело: в основе запутанного, невозможного и в меру жалкого существования Такемичи лежит нечто очень простое и очень верное: он - взрослый человек, и он - маленький ребенок. Он - никто из этого, и в тоже время и то, и другое. Он не может найти точку опоры, независимо от того, кем является или не является. Никто не чувствует себя взрослым. Это самый страшный секрет в мире. Он задается вопросом, сможет ли он поговорить об этом с Майки в будущем. И надеется, что у него будет такая возможность. Майки подтягивает ноги к груди. В какой-то момент ночью он потерял резинку, поэтому половина его волос, которые обычно завязаны, упала на лицо влажными космами. "Кенчик действительно верит в эти талисманы удачи", - говорит он. Такемичи, должно быть, выглядит озадаченным, потому что он смеется. "Я знаю, это не похоже на него. Но его воспитывали люди, которые не могли позволить себе дарить подарки на день рождения, понимаешь? Поэтому они всегда дарили ему талисманы удачи, потому что в храмах всегда есть несколько штук. А у Кенчика теперь есть деньги, потому что у него банда и все такое, и он подрабатывает... неважно. Но даже если он может позволить себе что-то другое, он всегда дарит мне талисман на день рождения. Говорит, что это должно быть удача, что я прожил еще год без убийств, и он не будет тем, кто прервет эту полосу". Его хватка крепче сжимается вокруг щиколоток. "Кенчик любит, когда ему дарят вещи, даже если он этого не говорит. Поэтому я всегда покупал ему что-нибудь, если мог себе это позволить. Но я никогда не дарил ему талисманы, потому что хотел, чтобы вещи, которые я ему дарил, были особенными. Любой мог подарить ему талисман, но я дарил что-то другое". Ах. Такемичи знает, к чему это ведет. Он почти хочет, чтобы Майки замолчал; почти хочет сказать: "Ты можешь отложить все свои силы. Я здесь. Тебе не нужно ничего говорить. Глаза Майки не покраснели, а голос не стал шершавым, но Такемичи сразу узнает человека, который сдерживает слезы. "Такемичи", - говорит Майки. "Если бы я подарил Кенчику талисман на удачу, как ты думаешь, может быть, сегодня ничего бы не случилось?" На это Такемичи мог бы ответить по-разному. Он мог бы быть логичным: Дракен, ставший сегодня мишенью, не имеет никакого отношения к тому, что сделал или не сделал Майки, а скорее имеет отношение к людям, которые выбрали его мишенью. Это было связано с арестом Па-чина, болью Пеяна и жаждой мести Кёмасы. Еще дальше, это связано с парнями из Мебиуса, которые вздернули друзей Па-чина и заставили его пойти на склад в тот день, чтобы отомстить. Майки в этом не виноват, потому что он тут ни при чем. Вот только Майки от этого легче не станет. Такемичи знает толк в сожалениях. "Я думаю, - отвечает Такемичи, после нескольких мгновений взвешивания своих слов, - что даже если бы это имело значение, ты не должен сожалеть о том, что сделал что-то, что сделало Дракен-куна счастливым. Я думаю, что он ни разу не пожалел, что ты не подарил ему талисман, как все остальные. Я думаю, что для него имело значение то, что ты сделал все возможное". Он не смотрит Майки в глаза, потому что в нем еще осталась хоть капля порядочности и уважения. "Не жалей о том, что был добрым, Майки-кун. Ты должен сожалеть только о том, что не смог этого сделать". Майки молчит несколько долгих, очень долгих минут. Затем он усмехается, проводя рукой по своей беспорядочной шевелюре. "Боже, Такемичи", - говорит он, изображая подобие улыбки. "Ты почти показался умным". "Поверь мне", - бормочет Такемичи, наполовину про себя. "У меня была своя доля трусости". Майки не позволяет ему уйти от ответа, конечно же, не позволяет. Он наклоняется вперед, опираясь на локти, пока не оказывается на половине стола. "Какое отношение доброта имеет к трусости?" Он на два года старше Такемичи, но у Такемичи все еще двенадцать лет опыта над ним. Подобные вопросы просто заставляют его остро осознать это, потому что отсутствие доброты имеет отношение к отсутствию храбрости. Такемичи знает, что такое сожаление. И больше всего он сожалеет о своих неудачах в проявлении мужества, будь то мужество быть добрее, проявить себя, сказать, что он чувствует, установить границы, быть добрым к самому себе. И по этой причине сожаление может стать местом рождения эмпатии. Теперь, когда он вспоминает времена, когда он не был добрым или великодушным - когда он предпочел понтоваться, а не защищать кого-то или что-то, что заслуживало защиты, - он сожалеет, сожалеет так, что у него сводит живот и он тыкает пальцами в глаза. Но он также кое-чему научился: именно сожаление научило его тому, что жизнь вне своих ценностей для него неприемлема. Это самый трусливый и постыдный способ, которым он когда-либо обманывал себя. Сожаление о том, что он не рисковал, сделало его смелее. Сожаление о том, что он стыдит или обвиняет людей, которые ему дороги, сделало его более вдумчивым. Иногда самое неприятное открытие - самое сильное, и Боже, Такемичи знает это на собственном опыте. Он хранит в себе столько сожалений, что хватит на пару жизней. Загвоздка, конечно, в том, что иногда сожаление ничего не значит. Так что человек, которого он не защитил, теперь ненавидит его, а шансы, которыми он не воспользовался, привели его к жизни, в которой он один, беспомощно один, сокрушительно один, одиночество, которое не дает ему спать по ночам, двигаясь взад и вперед, скрипя на старом кресле-качалке, которое Одзи-чан оставил Такемичи после своей смерти. Он отпустил Хину, потому что не мог заставить себя удержать ее; единственные друзья, которые у него когда-либо были, завели других друзей, а он - нет, потому его лучшим качеством всегда была трусость. Такова его жизнь. Только у Такемичи есть запасной вариант. У него есть то, что другие люди, сожалеющие о содеянном, могут никогда не получить: второй шанс, еще один. И на этот раз он не собирается быть трусом, потому что бояться гораздо, гораздо менее больно, чем быть одному. Майки он говорит: "Я чувствую себя хуже от того, что не был добрым, когда мог бы, чем от того, что когда-либо проиграл бой". Майки снова смотрит на Такемичи, как будто не знает, что с ним делать. Затем он улыбается. "И поэтому я стараюсь быть добрым ко всему, что вижу", да? Из какой сёнэн-манги ты это взял?". Такемичи чувствует, как краснеет его лицо, и откидывается на спинку стула так, что он скорее полулежит, чем сидит. "Я мог бы задать тебе тот же вопрос", - пробормотал он. "О, ничего интересного", - отвечает Майки. "Просто хорошая история". Хорошая история никогда не будет пустяковой, думает Такемичи, но ничего не говорит. Жужжание ламп над головой становится все громче, а может, Такемичи просто слишком устал. Часть его души не хочет уходить из этой закусочной, а другая боится, что он застрянет здесь, если не уйдет. Он знает, что должен сделать. Дракен не умер, и это должно было исправить то, что нужно было исправить в будущем, так что его следующая задача - найти прошлого Наото, чтобы он мог вернуться назад - или вперед, путешествия во времени запутаны. Теперь он понимает, почему у Томана все пошло не так в той временной линии, где Дракена не было; он - самая добрая часть Майки, и потеря того, что сделало его добрым, означала бы полную потерю самого себя. Такемичи не уверен, что его прошлое "я" собирается делать, когда Такемичи уйдет, но эгоистичная часть его надеется, что он не испортит все это. Надеется, что, когда он откроет глаза через двенадцать лет, на его телефоне будут непрочитанные сообщения от Майки, а в выходные он планирует пойти выпить с Дракеном. Часть его грустит, что все закончилось так скоро. По какой-то причине его воспоминания не перезаписываются, как у Наото, так что все время, проведенное подростком Такемичи с этими людьми, будет тем, чего взрослый Такемичи не помнит. А, ладно. Кому нужны воспоминания, когда есть будущее? Майки зевает, вытягивая руки над головой. На его футболке пятна кетчупа, но, похоже, это его не беспокоит. "Я устал", - заявляет он. "Полагаю, я не могу уговорить тебя донести меня до дома, не так ли, Такемичи?" "Пожалуйста, не надо", - говорит Такемичи. "Я ранен, помнишь?" "Отговорки, отговорки", - ворчит Майки, - "но я оставлю тебя". Он тычет пальцем в лицо Такемичи, достаточно близко, чтобы тот косоглазо уставился на него. "Потому что ты впервые получаешь серьезную травму, а я хороший лидер. Это не потому, что я к тебе неравнодушен. Я не неженка". "Хорошо, Майки-кун", - отвечает Такемичи. "В следующий раз, когда тебя пырнут ножом, встань и разберись с этим как мужчина". "Хорошо, Майки-кун". Пауза. Затем: "Подожди, в следующий раз?" Майки заливисто смеется, и его лицо светлеет. Трудно злиться на кого-то, когда он так смеется, поэтому Такемичи даже не пытается. Он платит за еду, и официант говорит им, чтобы они берегли себя, прежде чем они ушли. Снаружи - прекрасная ночь: в разгар лета тепло даже за несколько часов до восхода солнца, и весь Ебису пахнет жареной едой и дымом. Не тем дымом, который бывает на оживленном проспекте, а слегка сладковатым запахом, который появляется только после захода солнца, и от которого хочется продолжать делать глубокие вдохи просто ради того, чтобы почувствовать его. В детстве он говорил матери, что может определить, ночь сейчас или день, просто вдохнув, потому что так пахнет только ночью. Она сказала ему, что это мило, и прибавила громкость автомобильного радио, чтобы они больше не разговаривали. До дома Такемичи идти недолго, но он не уверен, где живет Майки. Он сказал, что они поедут домой вместе, что бы это ни значило - поедут ли они к Такемичи или к Майки? Есть ли у Майки родители? Что они подумают о Такемичи? Майки принимает решение за него, без слов отправляясь вниз по улице, перепрыгивая через трещины на тротуаре даже не глядя на них. Такемичи отстает всего на несколько шагов, засунув руки в карманы. Ночные улицы никогда не отличались добротой, и неважно, есть Майки или нет, трудно избавиться от привычки оглядываться через плечо каждый раз, когда они проходят под фонарем и ему кажется, что он видит тень. Они идут домой, замечает Такемити, примерно через два квартала. Дом Такемичи, хотя дорогу ведет Майки. Он узнает магазины рамена по навесам почти на каждом углу - именно они снабжали его едой во время экзаменационного периода перед колледжем, когда он был слишком усталым и занятым, чтобы готовить самому. Несколько изакайя, мимо которых они проходят по дороге, отбрасывают мягкий оранжевый свет на безлюдные улицы; не раз Такемичи думал, что Майки будет настаивать на том, чтобы они зашли в одно из них и выпили, хотя они школьники и это настолько незаконно, что даже не приходило Такемичи в голову. Но Майки и не настаивал: он просто шел в нескольких шагах впереди и тихонько напевал себе под нос, время от времени запрокидывая голову к небу, словно пытаясь сосчитать звезды. Он их не найдет, не в Токио. Для этого нужно быть далеко отсюда. Рука Такемичи начинает болеть, причем достаточно неожиданно, что заставляет его зашипеть и споткнуться, прижимая ее к груди. Боже, как больно получать ножевые ранения. Черт, это кровь на его бинтах? Он снова истекает кровью? Это... "Такемичи", - позвал Майки. Он думал, что Майки не обращает внимания, но на самом деле, ему следовало бы догадаться. Эти темные глаза снова сверлят его. "Ты в порядке?" Он собирается прижать ладонь к глазам - они не слезятся, - но пальцы на пострадавшей руке дергаются, и он снова вздрагивает. Он не может дотронуться до марли, чтобы не усилить боль, поэтому просто обхватывает противоположный локоть здоровой рукой, пытаясь отвлечься. Это не самое страшное, что происходило с ним сегодня, и он в порядке. Все нормально. Ничего страшного. Получение ножевого ранения - это, блядь, уже кое-что, Такемичи, - пробормотал Дракен в полудреме, пока его грузили в машину скорой помощи. Не старайся. "Обезболивающее подействовало", - говорит Такемичи, сохраняя ровный голос. "У меня есть еще, но я не должен принимать их без четырехчасового перерыва между приемами". "Это чушь собачья", - возражает Майки. Но не похоже, что он говорит серьезно. Он сокращает расстояние между ними, берет руку Такемичи, как бы осматривая рану. На ладони снова небольшое красное пятно, что означает, что он, вероятно, снова истекает кровью сквозь марлю. Хотя, возможно, это больше связано со швами, чем с раной. Прикосновения Майки неожиданно нежны, особенно когда Такемичи снова вздрагивает от очередной волны покалывающей боли, поднимающейся к плечу. Его пальцы все еще жирные от еды, но они теплые. Он тянет их на несколько футов вперед, так что они стоят под уличным фонарем, не сводя глаз с руки Такемити, словно пытаясь разгадать головоломку. При таком освещении он выглядит не таким юным. Тени делают его более суровым, бледное лицо - более впалым. Майки проводит пальцем по месту, куда просочилась кровь Такемичи, настолько мягко, что он даже почти не чувствует ее. "Разве это не проблема? Тебе нужно менять повязки?" " Просто немного крови", - говорит Такемити. "Я собирался сделать это утром, наверное". " Одной рукой?" Такемичи ничего не поясняет. Глаза Майки словно кричат: "Попался!". "Я бы что-нибудь придумал", - отвечает он в конце концов. " Понятно", - отвечает Майки, как обычно, когда не верит. "Давай лучше доберемся до твоего дома, и я сделаю это за тебя. Не смей, - предупреждает он, прежде чем Такемичи успевает открыть рот, - ничего говорить. Это приказ лидера". "Я вообще не в Томане", - бормочет Такемичи, пока Майки тащит его вниз последние четыре квартала, а потом смеется вместе с ним, потому что они оба знают, что это ничего не значит. Его дом находится прямо там, где Хироо перетекает из жилых домов в нечто, напоминающее пригород, но не совсем; там нет ничего, кроме одно- и двухэтажных домов на протяжении примерно трех кварталов, прямо в заднице района Сибуя, оставшегося с тех времен, когда город не был так урбанизирован, как сейчас. О нем мало заботятся, даже если это более приятная часть района, чем квартира Такемичи, в которой он вырос - трещины на бетоне достаточно большие, чтобы в них мог уместиться помет котят (как, например, трещина возле дома Ябуко-джисана), корни редких деревьев на улице местами перевернули тротуар, а трава, растущая между домами, пожелтела и потрескалась за лето. У дома Такемичи есть небольшая зеленая площадка, что очень радует. Взрослая часть его мозга, которая была бы рада возможности быть самостоятельным, чтобы накопить денег, вроде как хочет завести огород. Но у него нет на это времени. И вообще, эта жизнь не совсем его. Дверь открывается без звука, затемненный коридор вливается в темную гостиную. В обувном шкафу нет обуви, потому что его матери нет дома, а Такемичи носит только одни и те же побитые красные Converse, которые ему подарили на двенадцатый день рождения. Он заходит внутрь и освобождает место для Майки, включая свет и с любопытством оглядываясь по сторонам. "Я был у тебя дома, но внутрь не заходил", - комментирует Майки, снимая свои сандалии и беря тапочки, которые предлагает Такемичи. "Немного скудновато, не так ли?" Такемичи знает, что он говорит о белых стенах и отсутствии признаков человеческой жизни. "Мы минималисты", - говорит он категорично. "Устраивайся поудобнее, Майки-кун. Я схожу за аптечкой". Майки скрещивает руки, словно капризный ребенок. "Устраивайся поудобнее. Я принесу аптечку". Такемичи моргает. "Это полная противоположность тому, что я только что сказал. Ты даже не знаешь, где она лежит". Майки сужает глаза. "Иди сядь на диван, Такемичи". Такемичи идет. Честно говоря, он не очень привык находиться в гостиной. Обычно он обедает либо наверху, либо на кухне, где стоит обеденный стол, а обещания телепередач начала 2000-х уже не так привлекательны в двадцать шесть лет, как в тринадцать. Его спальня - самое обжитое место в доме, с постерами на стенах и ярким пледом, подушки на полу всегда в беспорядке, потому что там никогда не задерживались один или два друга. Между диваном, который все еще приятно пахнет новизной, и телевизором, все еще издающим статические звуки (и это ли не погружение в ностальгию), Такемичи берет подушку и садится на пол, прислонившись спиной к спинке дивана. Ему гораздо больше нравится зеленый ковер, который они принесли из своей старой квартиры. К огромному удивлению Такемичи, не прошло и пяти минут, как Майки возвращается с аптечкой в руках и триумфальным выражением лица. Он опускается перед ним и начинает открывать коробку и откладывать все необходимое: марлю, дезинфицирующее средство, вату, бинты. Такемичи отвечает за то, чтобы она была хорошо укомплектована; его мать, вероятно, даже не знает о ее существовании. "Хорошо", - говорит Майки, положив руки на каждое колено, сидя со скрещенными ногами. В недоумении он слегка склоняет голову. "Дай сюда руку. Я извинюсь, когда закончу". Такемичи только слегка хнычет, но Майки осторожен даже в этом. Логично, думает Такемичи, наблюдая за тем, как Майки смачивает ватный шарик в детском масле - то, что он случайно нашел в ванной - чтобы ослабить клейкость бинтов, прежде чем снять их полностью. Вероятно, он делал это раньше. Такемичи отводит взгляд, считая нитки на ковре, чтобы отвлечься от боли. У него не настолько слабый желудок, но сшитая кожа - это его последняя капля. Между перевязкой раны марлей и разматыванием чистых бинтов Майки говорит: "Итак, Такемичи. Я хотел тебя кое о чем спросить". Такемичи наклоняет голову в молчаливом согласии, но проходит еще несколько минут, пока Майки снова заговорит. Он не поднимает взгляд. "Я, - начинает Майки. Останавливается. Замолкает, на что Такемичи не знал, что делать. "Моя сестра всегда говорит, что мне нужно перестать мучить себя подобными вещами", - продолжает он. "Типа, какой смысл знать это, если это только заставит тебя чувствовать себя дерьмово? Но ее здесь нет, и она не обязана об этом знать, так что я спрошу". Такемичи хмыкнул в знак одобрения. Он не знал, что у Майки есть сестра, но в этом есть определенный смысл. Только дети имеют такую воздушную манеру поведения среди людей, и Майки выглядит почти что так - он похож на младшего брата. "В чем дело?" "Ты был в машине скорой помощи с Кен-чином", - говорит Майки. Он начинает наматывать бинты на руку Такемичи."Врачи сказали, что он впадал в коматозное состояние. Что его сердце остановилось. Потому что он резко дернулся и попытался заговорить, а это был слишком большой стресс". Он смотрит вверх, затем в черные дыры вместо глаз, а за тем снова переводит взгляд на ковер. "Он говорил с тобой". "Да", - тихо ответил Такемити. Здоровая рука, обхватившая подушку, которую он подхватил, сжалась. Он уже знает, о чем вопрос, но все равно позволяет Майки задать его. "Что он сказал?" Такемичи смотрит на парня перед собой - своего друга, правда, даже если они не говорят об этом вслух. Он просто мальчик, а не лидер Томана, сидящий на полу в доме Такемичи в четыре часа утра, не тогда, когда на его лице еще видны следы слез, которые он не успел стереть, не тогда, когда подол его шорт испачкан шоколадным молочным коктейлем. Такемичи не понимал этого в тот момент, когда Дракен схватил его за руку в машине скорой помощи: зачем Майки нужна защита? Он - непобедимый Майки. Его имени достаточно, чтобы заставить целые банды дрожать от страха; рев его мотоцикла среди членов "Томана" означал: теперь мы в безопасности. Майки здесь. Почему о нем нужно заботиться? Теперь Такемичи знает, что это несправедливо по отношению к Майки. Он лидер на все сто, и грозный боец, но сейчас Такемичи с трудом видит в нем только уставшего ребенка. Позаботься о Майки для меня, сказал Дракен, думая, что это были его последние слова, и от этого спокойного доверия у Такемичи заслезились глаза. Он не может отказать в чем-то подобном и простить себя. Теперь он в самой гуще событий. Конечно. "Он говорил о тебе", - просто отвечает Такемити. "Ты ему как брат. Зачем бы ему говорить о чем-то еще?" Глаза Майки слегка расширяются, как это бывает, когда его застают врасплох. Это единственный признак; он даже не дернулся, и его руки не замерли, пока он заканчивал перевязывать его рану. "Такемичи", - говорит он слишком легко, в его голосе звучит что-то, что можно принять за ласку. "Ты всегда говоришь очень странные вещи". Такемичи улыбается. " Это мой дар." " Что ж", - говорит Майки, откинувшись назад, чтобы полюбоваться своей работой. Она выглядит почти профессиональной: плотно, но не слишком, никаких неудачных попыток с краями, и похоже, что в следующий раз ее будет легче снять. "Я закончил. Извини, если было больно, Такемичи". "Было не больнее, чем от удара ножом, это уж точно", - отвечает Такемичи. Его рука все еще лежит на колене Майки, забинтованной ладонью вниз. Ни один из них не делает попытки убрать ее. "Спасибо, Майки-кун". "Первый боевой шрам", - весело говорит Майки, вытирая пальцем притворную слезу. "Я так горжусь. Поздравляю с совершеннолетием". Такемичи слегка хихикает. "Спасибо", - отвечает он, потому что это, конечно, лучше, чем провести день своего совершеннолетия с похмелья в кабинке туалета, где проходила торжественная церемония. Он откидывает голову на спинку дивана и смотрит в потолок. В комнате был включен только плафон, а не все лампы, поэтому отбрасываемый ими свет - желтоватый и достаточно тусклый, чтобы у него не болела голова. "Я рад, что все закончилось", - пробормотал Такемити. "И что Дракен-кун жив и никто больше не пострадал". "Ты пострадал", - замечает Майки. Когда Такемичи бросает на него косой взгляд, он опирается на руки, но не отодвигается. "Не преуменьшай свои травмы. Тебя могли убить". Такемичи задается вопросом, что с ним будет, если он умрет в прошлом. Появится ли он снова в первой временной линии, когда Наото войдет в лазарет и заявит, что двенадцать лет назад Такемити спас его жизнь, и теперь он должен помочь спасти жизнь Хины? Перестанет ли он существовать? Создаст червоточину? А, неважно. Он слишком глуп и болен для подобного. "Я не умру", - говорит он Майки, потому что это кажется вполне разумным. Майки улыбается. " Разумеется, Такемичи". (Дело вот в чем: Майки не верил в подобную ложь с тех пор, как ему было двенадцать лет, а это, кажется, было целую жизнь назад. Суть в том, что люди умирают, и никто ничего не может с этим поделать. Майки был младшим и старшим братом, а теперь он только один из них. Однажды Шиничиро сказал ему, что он будет жить вечно. Оказалось, что старшие братья лгут. А младшие братья им верят. Шиничиро научил его обоим этим вещам. Иногда ему кажется, что он не цельный. Он пустой. За его глазами ничего нет. Он - отрицательный персонаж. Кенчик пострадал, но не умер. Такемичи пострадал, но не умер. Вот и вся правда. Есть люди, которых Майки любит, и он не смог их защитить. Или, говоря по-другому: ему нравится считать себя оружием, но отвечать он будет за рану. Такемичи улыбается своей большой, глупой улыбкой. В этом огромном доме, в котором живет только один человек, очень тепло. Такемичи проверяет часы, висящие на стене над неиспользуемым алтарем, который они хранят в противоположном конце комнаты. Уже почти пять, и он отчасти рад, что ему сегодня не надо в школу, не считая того, что никто не стал бы его отчитывать за то, что он пропустил занятия после того, как получил удар ножом. Блин, он собирается выжать все дерьмо из этого оправдания. Он переводит взгляд на Майки, чьи мешки под глазами - просто кошмар. "Уже довольно поздно", - говорит он, запинаясь. "Я имею в виду, довольно рано. У меня есть свободный футон, если ты хочешь вздремнуть до утра, Майки-кун. Или ты можешь занять мою кровать". " Занимай кровать. Футон - это отлично. У нас дома японский порядок, так что я к нему привык". Такемичи нахмуривается. Открывает рот, чтобы спросить. Снова закрывает его. Майки смотрит, как он ерзает, в течение двух минут, прежде чем шумно вздохнуть. "Хватит, Такемичи". "То, что ты сказал", - говорит Такемичи, взвешивая каждое слово. Это беспокоило его. "Насчет следующего раза. Это - конец ?Конфликт с Мебиусом, я имею в виду. Они проиграли? ". Майки снова вздыхает. "Ты новичок в подобных делах, Такемичи", - говорит он вместо ответа. Его манера поведения чуть мягче, как это бывает, когда он Майки, а не лидер Томана, но его глаза как всегда непроницаемы. "Позволь мне сказать тебе то, что знает каждый член банды: никогда не заканчивай войну, не начав другую. Это держит всех в напряжении". Он расставляет ноги, затем садится в позу сэйдза. "Это не первый конфликт, через который прошел Томан", - продолжает Майки. "И не последний. Единственный раз, когда он будет последним, это когда мы закончим навсегда, а этого не произойдет, пока я так не скажу". Его слова звучат как само собой разумеющиеся, с легкой уверенностью человека, который считается одним из самых сильных людей в Токио. Мудрый, уставший от мира. Майки - пятнадцатилетний ребенок. Он не должен быть ни тем, ни другим. И все же, по какой-то причине, это заставляет трепетное сердце Такемичи успокоиться. Самое главное в то, что Такемичи верит в него. Трудно не верить. " Тогда хорошо", - говорит Такемичи. "Вот так просто?" спрашивает Майки. "Ты такой простак, не так ли?". "Ха!" - восклицает Такемичи. "Это звучит как оскорбление, и я не буду на него отвечать". Майки смеется, встает плавным движением, оглядывается вокруг и кивает сам себе. "Хорошо", - говорит он. "Я собираюсь принять ванну. У тебя есть одежда, которую я могу одолжить?" Непобедимый Майки собирается надеть одежду Такемичи. Конечно. "Может быть?" сказал Такемичи, растягивая слова. "День стирки завтра, так что выбор не велик, но - о, да! Хина-чан оставила верх и низ, которые она носит, чтобы спать на прошлой неделе, и я постирал их. Уверен, она не будет против, если я скажу, что ты их одолжил". Майки моргнул. "Почему Хина-чан оставила здесь свою одежду для сна?" "У меня есть объяснение, почему это произошло", - говорит Такемичи. "Какое?" "Я как раз придумываю его", - поправляет Такемичи. "Я еще не придумал, но я собираюсь сделать это, и оно будет отличным". Уголки рта Майки подергиваются. "Ты пытаешься развлечь меня или что-то в этом роде?" "Получается?" спросил Такемичи, как-то слишком серьезно. "Нет", - отвечает Майки. "Но это мило. Ты стараешься". Такемичи категорически игнорирует употребление Майки слова "милый" по отношению к нему. "Я покажу тебе, как пользоваться ванной". "Это не так уж и сложно, Такемичи", - говорит Майки, просто чтобы показаться недотрогой. Таким же тоном он разговаривает с Дракеном, когда хочет его разозлить. Такемичи вздыхает, насупившись. "Ради Бога, Майки-кун, позволь мне сделать что-нибудь для тебя, пожалуйста?" Глаза Майки снова расширяются. Такемичи задается вопросом, действительно ли его так легко удивить, или он принял Такемичи за кого-то другого. На этот раз у него краснеет шея, и он слегка пинает пол носком тапка. "Хорошо." " Отлично." Он протягивает руку, чтобы помочь Такемичи подняться, и Такемичи заставляет себя задержать взгляд на нем лишь на секунду. Какая-то его часть ожидает, что по телу пробежит дрожь перемещения во времени, что он моргнет и откроет глаза через двенадцать лет увидев перед лицом повзрослевшего Майки, Майки, который окажется не таким, как в будущем, из которого прибыл Такемичи. Впрочем, это глупая мысль. Ситуация с Наото и без того слишком нелепа, чтобы был еще один триггер путешествия во времени. Такемичи нервно улыбается Майки. Майки улыбается в ответ. "Веди, Такемичи", - говорит он. (Он сказал это в первый раз, но не в последний. Он скажет это в худший день своей жизни и в череде ужасных вещей, которые произойдут позже: численность Томана растет, как разрастается гниль, люди предают их, люди умирают, людей останавливают от смерти или убийства, людей спасают. Последние всегда будут как-то связаны с Ханагаки Такемичи, который прокладывает себе путь в каждый из номеров и роется в грязи с неугомонностью, неотрывно от всего. Майки предстоит увидеть, как он делает многие вещи - плачет, кричит, истекает кровью, боится, смеется, но живет. И он никогда, никогда не увидит, как он сдается. Когда-то Майки поклялся положить начало новой эре преступников. Теперь, на протяжении многих месяцев и лет, он будет повторять это: Веди за собой, Такемичи. Как ты всегда это делаешь).