a different path, a different day

"Сегодня официально самый худший день", - говорит Чифую, срывающимся голосом. "Я обдолблюсь и совершу преступление". "Ах", - говорит Такемичи. "Нет. Нет, не совершишь". Чифую шипит на него, но в конце концов не сопротивляется, когда Такемичи направляет его прочь от винного магазина на другой стороне улицы, где владелец пялился на них последние пятнадцать минут. Такемичи считает это победой. Пьянство все равно переоценено. Даже став взрослым, Такемити так и не смог почувствовать вкус к выпивке; она заставляла его чувствовать себя взрослым, когда он был ребенком, и ребенком, когда он был взрослым. Он никогда не был взрослым, когда держал в руках пиво. Он был рослым ребенком, ведущим разговор, который он не очень понимал. Он также, конечно, никогда не совершал преступлений. Не потому, что очень уважал закон, просто это всегда казалось слишком тяжелой работой. Делинквент или нет, но люди не так сильно заботились о подростках до, скажем, середины 2010-х годов, поэтому уголовное прошлое Такемичи всегда было практически отсутствующим. Он собирается сохранить эту тенденцию и сейчас, так как ведет ребенка, который только что пережил очень травмирующее событие, от плохого решения,на его руках засохшая кровь, и о, Боже... Точно. Такемичи - тоже ребенок, только что переживший сильную травму. Репрессии - это прекрасно, но они не могут творить чудеса. Он переставляет одну ногу за другой и держит руку на плече Чифую, потому что это все, что он может сделать. Солнце начинает садиться за небоскребы вдали, но закаты в этом городе часто бывают размытыми и сероватыми, мягко говоря, красивый день перетекает в еще одну ночь без звезд. Они бесцельно слонялись по городу с тех пор, как прошло немного времени после обеда, когда никто из них не мог ничего съесть, но Такемичи не может сказать, устал он или нет. Кажется, что они прошли весь Токио, хотя они даже не покинули район Сибуя, но он не может представить, что остановится в ближайшее время; Чифую ведет себя точно так же, делает резкие повороты перед тупиковыми улицами и бежит по пустынным проспектам, не дожидаясь, пока загорится зеленый знак, даже если это навлекало на него неприязненные взгляды. Однако Такемичи понимает необходимость этого. Пока у него болят ноги, ничто другое не поможет. Прошло около пяти часов после смерти Баджи. Это... не первый раз, когда Такемичи приходится иметь дело со смертью кого-то из своих знакомых. Черт, это даже не первый раз, когда они умирают у него на глазах - был Аккун, потом Хина, потом снова Аккун, падающие со зданий или объятые пламенем. Легче от этого не становится, считает он, но и тяжелее тоже: ты знал кого-то живым, а теперь никогда больше не увидишь его. Ты был знаком с кем-то живым, а теперь ты никогда не увидишь его лица, кроме как на фотографии, и никогда не услышишь его голоса, кроме как в записи, и никогда больше не проведешь с ним время, кроме как в своей голове. Вот что такое горе, не так ли? Страх потери. Неуверенность в тех первых нескольких шатких шагах, которые вы сделаете самостоятельно, впервые после того, как рядом с вами был этот человек. Может быть, это из-за того, что Такемичи такой, но он никогда не чувствовал, что горе - это любовь, которую некуда деть, как пишут в некоторых книгах. Может быть, бросая людей, ему было легче знать, чего ожидать, когда они в свою очередь бросают его. А может быть, второй шанс, который он получил, сделал его испорченным. Баджи - первая смерть, которую он не смог исправить, и Такемичи очень, очень старается не думать об этом. "Черт", - говорит Чифую. "Я потерялся. Где мы?" Такемичи крутится на месте, оглядывая окрестности. Они были в его районе всего час назад, так что - нет, подождите, они все еще в Хироо, только почти за его пределами. Он видит станцию метро через дорогу, а напротив - траву, ведущую к парку. Черт, они много шли. Чтобы пересечь Хироо и добраться до Минами-Азабу, нужно всего двадцать минут, но они начали в Сибуе и ходят кругами уже целую вечность. Такемити пытается отвлечься, но сесть и передохнуть с каждой секундой кажется все более приятным. Он смотрит на Чифую. "Я слышал, что парк Арисугава прекрасен в это время года". Итак, через пять часов после того, как Баджи-сан истек кровью на заброшенной стоянке, Чифую и Такемичи сидят бок о бок на качелях на пустынной детской площадке, окруженной кучей деревьев. Уже почти совсем стемнело; фонарные столбы, расставленные по избитой грунтовой дорожке, которая привела их сюда, мало что освещают и гораздо больше способствуют тому, чтобы все выглядело как будто прямо из фильма ужасов, но никто из них не чувствует себя особенно привередливым. Качели издают громкий скрип, когда Чифую подается вперед и принимает стоячее положение вместе с сиденьем, словно готовясь начать раскачиваться изо всех сил. Но вместо этого он просто остается в таком положении на несколько секунд, крепко сжимая руками звенья цепи. Его дыхание несколько раз сбивается, но он ничего не говорит так долго, что Такемичи думает, что он и дальше будет молчать. Удивительно, но это не так. "Знаешь, - говорит Чифую почти небрежно, - мне бы очень-очень хотелось, чтобы ты позволил мне что-нибудь выпить". Такемичи хмыкает, слегка пиная землю кончиком ботинка. Он уже много лет не катался на качелях. "Это бы помогло?" "Нет", - отвечает Чифую. "Но я бы мог притвориться, что помогло, и тогда ты бы перестал смотреть на меня так, будто я в трех секундах от эмоционального срыва". Такемичи выдерживает обвиняющий взгляд, который Чифую посылает ему в ответ, но только на несколько секунд. Он не будет извиняться за то, что беспокоится, даже если это действует Чифую на нервы, потому что Чифую - его друг, и рано или поздно он взорвется. Такемичи просто надеется, что он будет не один, когда это случится. Это еще один вариант того, почему Такемичи не впал в депрессию: возможно, он просто не знал Баджи так долго или так хорошо, как Чифую, и его смерть больше связана с тем, что она представляет для всех, кого Такемичи знает, кто знал его, нежели с чем-то глубоко личным. Или, может быть, у Такемичи много очень сильных эмоций и чувств по поводу того, что Баджи умер от раны в животе на его глазах, но сосредоточил свое внимание на Чифую, который фактически держал его на руках, когда это произошло. Это почти смешно. Такемичи не собирается смеяться, но это смешно. Мужчина. Чувства. Ветер набирает силу, с сухим шумом кружа опавшие листья на земле. На улице немного прохладно; достаточно, чтобы надеть куртку, но Такемичи все еще в школьной форме. Мысль о том, что он провел утро в классе, вызывает лишь недоумение. Конечно, гакуран мог бы согреть его, но у него его больше нет. Пятна крови были слишком заметны, а Такемичи достаточно долго занимался стиркой, чтобы понять, что дело проиграно. Октябрь перешел в ноябрь, когда он не обращал на это внимания, и теперь они находятся в этом странном тупике между осенью и зимой. Это время года никогда не было его любимым; в детстве он плакал, когда листья начинали опадать, думая, что все деревья умирают. Теперь он многое понимает, но все равно печалиться легче, когда холодно. Не пройдет и нескольких недель, как начнет идти снег, и Такемичи задается вопросом, будет ли он здесь, чтобы увидеть это. Он знает, что должен вернуться и обменяться информацией с Наото - о том, как он потерпел неудачу, думает Такемичи с нескрываемой горечью, - но не знает, когда вернется. Тот факт, что его путешествие во времени происходит на двенадцать лет назад или вперед в зависимости от даты, в которой он находится, еще никогда не был таким разочаровывающим, как сейчас. Словно неоновая лампочка с надписью "Провались ты пропадом!", вечно светится прямо у него за спиной. Руки Такемичи кажутся липкими, хотя он знает, что там ничего нет, даже когда смотрит на них. Он привел себя в порядок в туалете магазина, быстро управившись, чтобы купить пару бутылок с водой и бумажные полотенца и пристроить их где-нибудь, где никто не будет смотреть на них двоих странно. Ему достался короткий конец палки, чтобы войти и пройти через мучительное испытание, когда люди интересуются, какого хрена он задумал, потому что он выглядел более-менее презентабельно. "Это не комплимент", - категорично возразил Чифую. "Ты все еще уродлив, как дерьмо, но я выгляжу подозрительно". Будь это в другое время, Такемичи бы обиделся. А так он просто кивнул и пообещал вернуться через пять минут. Вот небольшая история о том, как разговаривать о непростых вещах: Такемичи спрашивает у Чифую: - Хочешь поговорить об этом? Чифую говорит: "Нет". Такемичи отвечает Чифую: "Я думаю, мы должны поговорить об этом". Нет, - возражает Чифую. Нет, не стоит. На руках Такемичи все еще кровь, даже если ее нет. Он не привык чувствовать чью-либо кровь, кроме своей собственной, и в тот момент, когда они покидали это место до приезда полицейских, одной этой мысли было достаточно, чтобы у него начался рвотный рефлекс. Но Чифую не двигался несколько долгих-долгих мгновений, даже когда Дракен положил руку на его плечо, даже когда Мицуя назвал его имя. На одежде Чифую была кровь Баджи, кровь, липкая, засыхающая и багровая под ногтями, металлический запах был почти осязаем. Такемичи обнял Чифую за плечи и вытер все это с лица бумажными полотенцами и водой, которые он купил в магазине, а его друг смотрел на него пустым взглядом, потому что Чифую нуждался в нем больше, чем Такемичи в чистых руках. "Мы должны были провести вместе день первого снега." Чифую говорит тихо. Он все еще стоит, плечи напряжены, но когда он разговаривает, его голос звучит почти нежно. Такемичи смотрит на него, пытаясь донести до него слишком многое, не отводя взгляда. Ну, продолжай. Я ужасно, ужасно рад, что ты что-то говоришь, даже если речь идет не об этом, а о чем-то другом, но не обращай внимания. Позволь мне тоже перенести все это, потому что это единственное, что я могу для тебя сделать". У него и раньше были друзья, но то, что у него с Чифую, отличается от всего остального. Не хватит слов - как они прижались друг к другу во время всего этого испытания, как легко Чифую доверился ему, как охотно Такемичи захотел ответить взаимностью. Чифую ведет себя спокойно там, где Такемичи дерзит, он безрассуден там, где Такемичи пытается исследовать воду; он даже ел помидоры в пицце Такемичи, пока тот ел оливки в его. Это побудило Такемичи спросить: "Как ты думаешь, мы были лучшими друзьями в прошлой жизни ?", а Чифую провел жирными пальцами по волосам Такемичи и сказал ему, чтобы он перестал стесняться. В общем, легко забыть, что они не так давно знакомы. Такемичи почти ничего не знает о его прошлом. "Ты и Баджи-кун?" мягко спрашивает Такемичи, побуждая его продолжать. Чифую смотрит куда-то за деревья, где высокие здания усеивают линию горизонта. "Да", - говорит он. Впервые с тех пор, как они оставили тело Баджи, он говорит так, будто вот-вот заплачет. "Я имею в виду, Баджи-сан без ума от зимы. Он любит холод. Мы увидели друг друга на Рождество в тот год, когда познакомились - это было белое Рождество, как в американских фильмах. Я уже был членом "Томана" в его дивизии, но не вице-капитаном. И Баджи был так счастлив в тот день". Он издал грустный смешок. "Он был как маленький ребенок, бегал вокруг и делал снежные крепости на детской площадке рядом со своим домом, кидал снежки в двух парней, которые приставали к случайным девушкам на улице. Он загорелся, как рождественская елка, когда увидел меня, и таскал меня за собой всю оставшуюся ночь". Такемичи не смог удержаться от улыбки. "Похоже, вы хорошо провели время". "Самое лучшее", - тяжело выговаривая слова, ответил Чифую. "Самое лучшее время. С ним всегда было лучше всего". Он опустил голову, руки снова сжали цепи качелей. "Потом, перед тем как я должен был идти домой, он сказал мне: "Мы должны сделать это снова". Я сказал, что готов делать это до тех пор, пока идет снег. А Баджи-сан сказал..." У Чифую сбилось дыхание. Прошло некоторое время, прежде чем он снова заговорил. "Баджи-сан сказал: "Нет, этого недостаточно. Давай делать это каждый раз, когда выпадает снег, всегда". И я согласился, потому что это было лучше, чем сидеть дома с мамой. Я пообещал ему, что мы будем делать это всегда. Прошло три года". Он издает отвратительный звук, словно раненое животное. "Я не могу поверить, что вечность закончилась через три долбаных года". "Чифую", - говорит Такемичи, чувствуя такую боль, которую он не в силах назвать, - "Чифую, Чифую, присядь на минутку". "Почему?" с горечью спрашивает Чифую. "Разве сидение поможет вернуть Баджи-сана?" "Не поможет", - отвечает Такемичи, потому что приукрашивать ситуацию, когда они оба видели смерть Баджи, нечестно. "Но и мучить себя тоже не вариант. Мы шли несколько часов. Присядь." Чифую отходит от качелей, делает несколько длинных шагов на полпути к металлической горке, которая пережила не лучшие времена, и смотрит на Такемичи. "Я не буду", - громко говорит он, скрещивая руки, как ребенок, закатывающий истерику. "Я в порядке!" Такемичи на секунду замирает. "Ты сейчас серьезно?" - вопрошает он, вставая, чтобы как следует оглядеть Чифую. Качеля бьет его по коленям, но он не обращает внимания на глухую боль. "Разве стоя можно вернуть Баджи-куна? Я не знал, что из-за его смерти ты разучился сидеть прямо. Тебе нужно, чтобы я продемонстрировал тебе, или ты просто упрямишься?". Чифую стал еще более напряженным. Он смотрит на землю, а не на Такемичи, крича на него. "Я не упрямлюсь! Я прекрасно могу стоять, я не хочу садиться". "Понятно", - говорит Такемичи, ведь то, что он задел его, по крайней мере, означает, что Чифую что-то чувствует, а чувствовать что-то лучше, чем игнорировать проблему и онемевать. "Ты не сядешь, не поешь, не поспишь - потому что ты в порядке, конечно, но на самом деле ты просто создаешь себе проблемы, потому что это отвлекает тебя..." "Заткнись", - прошипел Чифую. "Заткнись нахрен, Такемичи". "И я понимаю, тебе больно, но какого хрена ты делаешь вид, что все в порядке..." "Такемичи, я серьезно". "Мы партнеры", - беспомощно говорит ему Такемичи. Внезапно расстояние между ними стало казаться ужасающе большим. Он понятия не имеет, как выглядит будущее Чифую. "Ты так сказал, так позволь мне пройти это с тобой, придурок. Или ты заберешь слова обратно?" Он произнес это как вызов. Именно на таком языке разговаривают преступники вроде них: Я осмелюсь, спорим, ты не сможешь, возьмешь ли ты назад свои слова, нарушишь ли ты свое обещание? И поскольку Чифую точно знает, что он имеет в виду, он останавливает себя. Делает глубокий вдох. И говорит, стиснув зубы: "Ты же знаешь, что нет". "Хорошо", - говорит Такемичи. Он садится обратно на качели, обхватывая рукой звенья цепи. "Так что садись". Чифую колеблется. Он не хочет убегать, Такемичи знает, и он пытается быть терпеливым, но у него был очень долгий день. Его совершенно не волнуют долгосрочные последствия сегодняшнего дня, то, что смерть Баджи означает для Томана, что смерть Баджи означает для Майки или для будущего, которое пытается создать Такемичи. Все, что он знает, это то, что сейчас очень прохладная ночь, его другу больно, и Такемичи плохо, потому что ему больно. Он даже не задумывается о том, что, зная, что Баджи умрет, он был единственным, кто мог что-то сделать, чтобы остановить это. Со временем он почувствует сожаление и вину. Сейчас же самобичевание не принесет пользы никому из них. Несколько мгновений они оба молчат. Затем Такемити говорит: "Мацуно Чифую, сядь на место, или, да поможет мне Бог...". "Ты не мой отец! " - кричит Чифую. Такемичи не выдержал. "Тогда перестань вести себя как долбаный ребенок!" Чифую разрыдался. Прежде чем Такемичи успевает почувствовать тревогу, раздается стук о металл качелей, и камешек ударяет его по затылку. Обернувшись, он видит Мицую, выходящего из-под ветвей дерева, как чертово привидение. В полумраке его сиреневые волосы делают его похожим на призрака, только он очень даже реальный, и почему-то очень недовольно смотрит на него. "Какого черта, Такемичи", - кричит он, как только оказывается в пределах слышимости, топая ботинками по сухой, полузасохшей траве детской площадки. " Почему ты заставляешь Чифую плакать?" "Он ворчит", - сказал Чифую. "Он ведет себя как ребенок", - поправляет Такемичи, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. Чифую смотрит в ответ, хотя его взгляд приглушен тем, что он не может остановить поток слез. Мы поймали их, - шепчет часть Такемити. "Кроме того, он обижается, когда я проявляю к нему родительскую заботу", - говорит он вслух. "Я думаю, у него проблемы, Мицуя-кун". "Да пошел ты, у меня нет проблем с отцом", - отвечает Чифую, не обращая внимания. "Я просто напроблемирую его в ответ. Обратная карта Уно по пренебрежению, или что-то в этом роде". "Видишь ли, я не совсем уверен, что это можно сделать", - говорит Такемичи, - "но, думаю, спасибо. Научи меня когда-нибудь своим способам". Мицуя останавливается у качелей, слева от Такемичи. "Вы двое стоите друг друга", - говорит он. "Так вот где вы, два идиота, очутились", - говорит он, откинувшись назад, как бы оценивая обстановку. "Как вам вообще удалось исчезнуть на несколько часов, а потом оказаться в двадцати минутах от того места, с которого вы начали?" "Это дар", - подсказывает Такемити. Чифую хихикает, хотя это больше похоже на всхлип. Он присел на траву, и это не тот отдых, о котором думал Такемити, но сейчас все равно. "Это действительно так, Мицуя-кун", - говорит ему Чифую, выглядя совсем маленьким. "Как будто Такемичи знает каждый уголок и тупик в Токио. Он пустил нас по кругу, и мне даже не показалось, что мы ходим по одним и тем же местам снова и снова". Такемичи пожимает плечами, стуча ими о звенья цепи. " В этот раз сработало", - говорит он. "Я не думал, что ты согласишься спокойно посидеть на месте какое-то время". Чифую смотрит на него полусмущенно и полублагодарно. "Да. Спасибо." Мицуя переминается на месте, сидя полубоком, смотрит сначала на Чифую справа от себя, а потом снова на Такемичи. Он сходил домой и переоделся, - замечает Такемичи. Он все еще грязный и в синяках, как и они оба, но сменил форму Томана и капитанский значок на простую белую футболку и темные брюки, военные ботинки с наклейками и фиолетовыми шнурками в тон. И снова взгляды, которыми люди провожают Такемичи в этой временной шкале: Мицуя выглядит немного озадаченным, но при этом спокойно-гордым, как будто Такемичи хорошо поработал, хотя Мицуя вроде как ожидал, что он будет плохо справляться. "Посмотрите на него", - говорит Мицуя, подтверждая подозрения Такемичи. Он все лучше разбирается в людях. "Не думал, что ты умеешь думать, Такемичи". Я продумываю только те вещи, с которыми нужно быть осторожным, думает Такемичи, но в итоге просто пожимает плечами и ничего не говорит. Раздается сухой звук - Чифую опускается на землю, на которой слишком мало травы, чтобы чувствовать себя комфортно. "Они попросили тебя пойти за нами или как?" - спросил он, его голос все еще немного скрежетал. "Я знаю, что у тебя есть опыт, Мицуя-сан, но нам не нужны няньки". Такемичи подавился слюной, наблюдая, как рассеченная бровь Мицуи взметнулась вверх. Формальности в Томане довольно мягкие, но иерархия все же существует. Мицуя не только их сенпай по возрасту, но и тот, кому подчиняется Такемичи. Он капитан, в то время как Чифую - вице-капитан. Тон Чифую был неприемлем, независимо от того, есть ли почетные звания или нет. К счастью, Мицуя пропустил это мимо ушей. Возможно, это из-за дня, который у них был. "Разве я не могу проявить немного заботы о моих маленьких кохаях?" - проворчал он. Нога, удерживающая его в вертикальном положении, сдвинулась так, что он слегка покачнулся. "Такемичи находится под моей ответственностью, и это был его первый официальный бой, знаешь ли. Ваш капитан погиб". Мицуя не повышает голос, но Чифую все равно вздрагивает. "Баджи умер". Мицуя и Чифую смотрят друг на друга несколько секунд, которые кажутся странно интимными, как что-то, что Такемичи не должен был видеть, прежде чем Чифую отводит взгляд. Во время зимы и ближе к ней темнеет рано, поэтому сейчас почти кромешная тьма, хотя сейчас не так уж и поздно. Такемичи совсем забыл об этом - он так долго проводил августы в течение многих лет, летние дни, лихорадочно яркие и головокружительные, а затем месяцы, когда осень в самом разгаре, что часть его забыла, что год проходит. Странно говорить об этом, будучи путешественником во времени, но это правда. В разгар холодов забываешь, что такое тепло, и мечтаешь о жаре. В разгар лета ты будешь умирать от желания почувствовать прохладный ветерок. Одна из самых трудных вещей в жизни, как обнаружил Такемичи, заключается в том, что почти невозможно найти какое-то чувство стабильности, когда все постоянно меняется, все время. Завтра будет совсем другое число, нежели вчера, и время всегда идет; оно тянется от месяца к месяцу, от сезона к сезону, вечно. За то время, что Такемичи провел в одиночестве, он почти забыл, каково это - иметь что-то, по чему можно скучать и горевать, когда этого нет. Черт. Он больше никогда не увидит Баджи. Такемичи смотрит на свои ботинки, металл качелей внезапно заставляет его чувствовать холод. Он был знаком с Баджи вживую: слишком острые зубы в его усмешке, манера держаться и лгать сквозь зубы, чтобы защитить их, этот блеск в глазах, который говорил, что он всегда готов отдать тебе все, если ты готов сделать то же самое. Он был больше, чем одна жизнь, и это никуда не делось, даже когда он перестал быть ее частью. В колледже у Такемичи был профессор физики, который написал дату и время красным маркером на листе белой бумаги, затем поджег бумагу и положил ее на металлическую сетчатую корзину на лабораторном столе, где она сгорела до пепла. Профессор спросил их, была ли информация на бумаге уничтожена и не подлежит восстановлению - и, конечно, все ответили неправильно, сказал он, потому что физика говорит нам, что информация никогда не теряется, даже в черной дыре, и что то, что кажется уничтоженным, на самом деле можно восстановить. В этой горящей бумаге чернила, нанесенные на страницу, были сохранены в том, как мерцало пламя и клубился дым. Дико искаженная до степени хаоса, информация, тем не менее, не умерла. Ничто, на самом деле, не умирает. Ничто не умирает. Ничто не умирает, кроме людей, а смерти людей бывают разными, потому что никто никогда не умирает в одиночку, и никто никогда не оставляет после себя ничего; всегда есть что-то. В каком-то смысле, думает Такемичи, именно это и означает смерть. Вещь печальна только тогда, когда есть те, кому она покажется печальной. Мертвые должны быть оплаканы живыми. Планета не оплакивает то, как разрывается на части, как сталкиваются тектонические плиты, как извергается магма. Только мы можем назвать это раной. Он испытывает какое-то чувство? Это то, что происходит? Ему это не нравится. Он хотел бы остановиться сейчас. "Короче", - говорит Мицуя несколько минут спустя, как будто чувствуя напряжение в воздухе. Он смотрит на небо, как всегда беззвездное, а не на них обоих. "Не будьте слишком самоуверенными. Вы, два идиота, не единственные, кого я проверял. Я обходил всех, кто-то же должен это делать". И Майки не в том положении, чтобы быть этим человеком, остается недосказанным. Между криками и ударом в челюсть, Такемичи покинул бой, даже не взглянув Майки в лицо. В этот раз не из-за трусости, а потому что Такемичи сказал то, что, как он знает, ужалило его, потому что так и должно было быть, а Майки нужно время, чтобы остыть, иначе он наделает глупостей, например, снова подерётся с Дракеном или сбежит от них. Такемичи знает, каким человеком станет Майки в будущем. После сегодняшнего дня - когда он поверил, что два его самых близких друга ополчились против него и хотят его убить, когда Кадзутора ударил Баджи ножом, когда Баджи ударил себя ножом, когда два члена Томана погибли и попали в тюрьму - Такемичи не может найти в себе силы винить его. Может быть, утром он так и сделает, но сейчас - нет. Как я мог не догадаться, говорит ему на ухо голос будущего Дракена, что Майки был всего лишь пятнадцатилетним ребенком? "Как дела у других ребят?" спрашивает Такемичи, сжимая руки. Ему холодно. Мицуя хмыкает. "Примерно так хорошо, как и следовало ожидать. Майки и Дракен отправились домой - Дракен забрал Майки, я имею в виду. Все остальные разбрелись по городу, чтобы не оставлять следов, и теперь есть негласное соглашение затаиться на выходные. Аресты делают людей пугливыми". Он ударяет ногой по земле, придавая некоторый импульс своим раскачиваниям. "Правда, я говорил только с другими капитанами. Нашел Пех-яна в приюте для животных, где работают его родители. Он просто играл с какими-то кошками и прочим дерьмом, так что я быстро оставил его в покое. Улыбашка был..." На этом Мицуя прервался, видимо, подбирая слова. "Тяжело переживает. Я помог его брату - ну, знаешь, Злюке - дотащить его до раменного магазина их мамы, но с ним все будет в порядке". "О," сказал Такемичи. "Я не знал, что у Улыбашки-куна есть брат. Он тоже в Томане?" "Ты идиот", - говорит Чифую. Он наматывает стебли травы на пальцы, пока они не затрещат. "Злюка - буквально его вице-капитан. Вы с ним знакомы". "Правда?" " Уже несколько раз", - вклинился Мицуя, выглядя забавно. "Он помог залатать тебя, когда твоя ножевая рана снова открылась, и ты весь истекал кровью". "Ничего себе", - говорит Такемичи. "Я даже не могу его вспомнить". "Придурок", - повторяет Чифую. "Он классный парень. Правда, немного на заднем плане, поскольку его брат - лучший боец". "Он хороший парень", - соглашается Мицуя, хотя он едва ли на два года старше их всех. "Он позаботится о нем, с ними все будет в порядке. И я уверен, что вы встретитесь с ним снова, когда это будет необходимо". "Это звучит зловеще и предвещающе", - говорит Такемичи. "Но конечно." Он снова пинает камешки на земле, а затем, очень нерешительно: "А ты, Мицуя-кун? Как... как ты?". Мицуя издает звук, почти похожий на смех, но он теряется между беззвездным небом над ними и пустыми пробелами на игровой площадке, которая вдруг стала слишком, слишком большой для них троих. "Я не буду отвечать на этот вопрос, в другой раз, Такемичи", - говорит он. "Я буду в полном порядке, когда все придурки, с которыми я общаюсь, тоже будут в порядке". (Краткое руководство по знакомству с Мицуя Такаши: он не ненавидит ситуацию, в которой родился, хотя это не мешает ему иногда обижаться на тех, кто его в нее поставил. У него всего две младшие сестры, но у него достаточно младших братьев и кузенов, чтобы создать армию, и эта армия - задиристые дети в бандитской форме и военных ботинках, жаждущие хлопка по плечу и теплой еды в конце дня. Для большинства из них Такаши не может обеспечить последнее. Однако он пытается компенсировать это. Дракен всегда говорит, что однажды он сломается от того, что слишком сильно напрягается. Такаши всегда отвечает, что он сделан из более прочного материала. Дракен - единственный в семье ребенок, не имеющий кровных родственников. "Знаешь, я завидовал тебе, когда мы впервые встретились, и думал, что ты идиот, раз принимаешь свое положение как должное", - говорит он. "Но иногда с тех пор кажется, что ты просто ломаешь спину, пытаясь что-то исправить". "Я пытаюсь компенсировать все", - отвечает Такаши. За мать, работающую двенадцатичасовые смены на неделе и подрабатывающую по выходным, только чтобы сохранить крышу над головой. За отца, погибшего в результате несчастного случая на заводе, за который они так и не получили компенсацию. За все, чего не хватает детям в Томане. Он всегда был только старшим братом, но быть старшим братом в его обстоятельствах означает быть и всем остальным. Это, конечно, изменило его взгляд на вещи. Даже во втором дивизионе есть ребята, которые старше его на год или два и относятся к нему как к своему сенпаю, а не наоборот. Это не связано с тем, что он их капитан; Нахоя - второй по возрасту человек в четвертом дивизионе - он опережает своего близнеца всего на две минуты, - и хотя все уважают его точно так же, они относятся к нему, как к трудолюбивому кохаю. Но даже в пятнадцать лет Такаши иногда чувствует себя старше, чем ребята из первого или второго класса старшей школы. Не сказать, что он суров или серьезен, но... он стабилен. Так говорит Хаккай. Самое главное в Такаши - это то, насколько он надежен. Вот как это происходит: всякий раз, когда ему нужно выполнить какое-то поручение, он думает: "Ладно, вот что мы сделаем. После школы мы пойдем в продуктовый магазин, потом заберем Луну и Ману, а потом пойдем домой. Даже когда он один, это всегда мы. Это всегда должны быть мы, потому что ты не можешь нести все то, что делает Такаши, в одиночку. И это странно. Такемичи странный. Он из тех детей, которым приходилось тащить свой груз только потому, что он всегда был один; Такаши распознает закономерности, отсутствие упоминаний о родителях, свет в его доме всегда выключен, когда Такемичи нет дома. Он широко раскрыл глаза, когда однажды ребята из второго отделения хотели пойти поесть рамен, и он сказал: "Я на мели, но вы, ребята, должны пойти", а Хииро-кун (тонкий, как пушинка, и быстрый, как молния, со старшей сестрой, работающей по ночам, чтобы оплатить его школу) просто ответил: "Не волнуйся, мы заплатим за тебя". Такаши знает детей, которые одиноки, но это обычно делает их по-детски упрямыми в своем стремлении протянуть руку помощи. Такемичи слишком безрассуден для себя, но Такаши никогда не видел, чтобы кто-то, столь остро чувствующий одиночество, так хорошо умел находить общий язык с людьми. Он прирастает к вам, такой нелепый, такой громкий, такой глупый, и такой храбрый. Такаши не раз ловил себя на том, что чуть было не сказал ему что-то лишнего. Но он не торопится. Такемичи - из тех людей, которые остаются рядом. Они теперь семья. А в Томане семья - это важно). Такемичи почти открывает рот и говорит Мицуе невозможную вещь. Очень близко, но в конце концов он не делает этого. В его жизни был период, между двадцатью четырьмя и еще не наступившими двадцатью пятью годами, когда он постоянно плакал в продуктовых магазинах. Задерживался в продуктовом отделе, перебирая в руках все фрукты, чтобы найти те, на которых нет маркировки. Даже сейчас он хочет спросить Мицую, хочет спросить, не боится ли он будущего. Чифую подтягивает ноги к груди. "Что теперь будет?" - спрашивает он, дрожащим голосом. "У нас... черт, у нас никогда не было никого... ну, ты понимаешь... раньше. Арест Кадзуторы - это, конечно, не хорошо, но Па-чин-куна тоже арестовали. Это было хреново, но не конец света. Но это..." "Это похоже на то", - прямо говорит Такемити. Чифую моргает, и даже Мицуя кажется немного удивленным. Они как будто забыли, что не обдумывать вещи - это фишка Такемити, и он всегда осторожен со словами только ради спасения собственной задницы. Он устал. А Чифую начинает подташнивать. "Я знаю, что это не конец света, но такое ощущение". Мицуя разражается невеселым смехом, слегка пиная качели Такемичи. Это похоже на метафорический ласковый удар по руке. "Более правдивых слов еще никто не говорил. Это полный отстой. Но ни за что на свете Томан не будет распущен, так что даже не думай об этом. Майки сильнее этого, и он знает, что Баджи бы это не понравилось". Он морщит нос. Такемичи знает, что "было бы желание" будет грызть их всех еще долгое время. "Майки сильный, - продолжает Мицуя, ставя ноги по обе стороны от себя на землю, чтобы не раскачиваться, - но он тоже человек. Баджи - он считал Баджи братом. Это не первый раз, когда он теряет одного из них, что чертовски несправедливо". Его голос на секунду дрожит, но потом стихает. "Майки не захочет видеть никого, кроме своей семьи, какое-то время. Это его сестра, его дедушка, Дракен и я. Так что не волнуйся, Такемичи". Мицуя усмехается. "Мы не позволим ему сбежать". В его голосе нет места сомнениям. Такемичи уже не в первый раз задается вопросом, как, черт возьми, будущее Майки оказалось таким, с теми друзьями, которые у него есть. Это ужасающая мысль. Такемичи игнорирует ее. "Я рад", - говорит он. "И мне жаль, что я не смог сделать больше". Лицо Мицуи смягчается в странно-печальной манере. "Такемичи". "Заткнись, Такемичи", - говорит Чифую. Его голос приглушен; он наполовину спрятал голову между коленями, поэтому трудно правильно разобрать его тон, несмотря на то, что он придвинулся к ним ближе, чем раньше. "Если ты собираешься винить себя, тогда и я буду винить себя". "Тебе не в чем себя винить, Чифую", - тут же отвечает Такемичи. Чифую швыряет в него грязь. " Это моя гребаная точка зрения", - отвечает он. "Как тебе обратная карта Уно?" "Это реально тупой способ сказать очень милую вещь", - комментирует Мицуя. "Я впечатлен". Чифую снова прячет лицо между коленями, ворча. Некоторое время все тихо - качели скрипят, машины сигналят откуда-то из-за деревьев, Токио крутится вокруг своей оси, как всегда. Сразу за входом в парк стоит киоск с удоном, запах которого доносит ветер. Такемити не голоден, но он знает, что должен был бы. Он разогреет что-нибудь дома; нет смысла изнурять себя. Однако есть кое-что, что его беспокоит. Последние несколько часов он изо всех сил старался не думать об этом, но молчание все время донимало его. Голос Баджи-куна звучит в его голове так отчетливо, как будто он стоит прямо за ним. Как будто все это было просто большой, запутанной шуткой, и Баджи жив и ухмыляется своей собственной шалости, тому, что одурачил их всех. Майки, Томан. Я оставляю их в твоих руках. Уже второй раз Такемичи слышит чьи-то последние слова. Первый раз тот, кто их произнес, не дожил до этого момента. Оба раза ему говорили одно и то же. Майки. Позаботься о Майки. Такемичи хочет смеяться. А еще пробить собой стену и разрыдаться. Все началось из-за Хины. Хина умирает; Такемичи должен спасти ее. Наото умер в оригинальной временной линии, но Такемичи случайно предотвратил это, поэтому они знают, что это возможно. Они сделали то же самое для Дракена, но спасение Хины - это конечная цель. Все остальные - лишь средство ее достижения. Но с тех пор, как появились первые планы, первые сведения о будущем, они все время крутились вокруг Майки. Майки - лидер Томана, непобедимый Майки, Майки, который совершит ужасные преступления через двенадцать лет, Майки, чья любимая еда - дораяки, а дремлет он под солнцем, словно кот. Майки, на которого все равняются, Майки - сильнейший в своем поколении, Майки - ребенок. Позаботьтесь о нем. Защищайте его сердце, которое все еще продолжает расти. Он - та еще штучка, сказала однажды Эмма-чан, когда Майки посчитал Такемичи достаточно надежным, чтобы проводить сестренку до дома, когда ее кружок в школе затянулся допоздна. Но его легко любить, не так ли? Такемичи все еще собирается спасти Хину. Его приоритеты не изменились. Просто теперь у него их больше. Конечно, ему не все равно. Он не может не волноваться, когда он так глубоко погружен - о Чифую и о том, что он потерял в Баджи, о Баджи и его непоколебимой вере в Майки, о Майки и его кресте, который ему предстоит нести. Это его часть сделки. Он... должен понять, что делать дальше. Он смог спасти Баджи, он помешал Майки убить Кадзутору, так что, несомненно, что-то в будущем изменилось. Но дело в том, что он не хочет оставлять следующие несколько дней в руках себя-подростка. Он не может ждать, пока его воспоминания будут переписаны, когда он вернется в прошлое - что, как они выяснили, действительно происходит, но по какой-то причине медленнее, чем у Наото. "Будет собрание, да?" спрашивает Такемичи. "Как у вас после битвы с Валгаллой?" Мицуя немного смещается. "Да. Мы, вероятно, пропустим еженедельное собрание в это воскресенье, но будьте начеку на следующей неделе. Поскольку Баджи ушел, есть..." "Он не ушел." Голос Чифую прорезал поляну, фактически заставив Мицую замолчать от удивления. Такемити смотрит на него, встревоженный, и думает о том, что все это дерьмо. Он ждал неизбежного взрыва, но не спланировал заранее, что будет делать, когда он произойдет. Мицуя, похоже, следует аналогичной мыслительной линии. "Чифую", - говорит он, голос мягкий, но твердый. Он слезает с качелей и приседает перед ним, делая то, что он делает, как родитель, когда у одного из парней в их дивизионе тяжелая ночь: упирается руками в колени, опускает голову, словно пытается заглянуть в глаза сквозь волосы. "Ты же понимаешь, о чем я. Я знаю, что это еще совсем недавно, но в долгосрочной перспективе отрицание еще хуже, чем горе. Я говорю это как друг". "Он не ушел", - снова выдохнул Чифую. Его руки, держащиеся за лодыжки, сжимаются в кулаки. "Он умер, но он не ушел. Потому что..." При этом он поднимает голову, губы дрожат, и закрывает глаза, прежде чем снова заговорить. "Потому что он все еще дышит. Он все еще дышит, и он все еще улыбается, и он все еще смеется над своими шутками, и он все еще тренируется завязывать свои волосы, теперь, когда они отросли, чтобы это не выглядело неуклюже, когда он делает это на ходу. И он все еще стоит на той улице за нашей средней школой и говорит: "Эй, хочешь поесть якисобу?" как в первый раз". Челюсть Мицуи сжата, но, насколько может разглядеть Такемити, глаза у него сухие. Его собственные жжет, потому что он ничего не может с собой поделать. Чифую улыбается им обоим, как храбрый идиот, которым он и является, хотя он весь дрожит. "В моей голове, - говорит он, ожесточаясь от того, как он кричал раньше, - он все еще делает все это. Он все еще там, где я впервые встретил его, и на первой встрече Томана, куда он меня привел, и на скамейке, которую мы делили возле конбини его дяди. Он все еще там". Чифую ослабляет хватку на собственных ногах. Что-то в груди Такемити расслабляется вместе с ним, но все равно болит, как воспаленная мышца. "Он там, значит, он не ушел. Не говори, так". Мицуя молчит несколько секунд. Затем делает глубокий вдох, бьет Чифую по затылку и притягивает к своей груди в грубом, немного отчаянном объятии. Ноги Чифую находятся между его ногами, а руки прижаты, но, несмотря на то, что это выглядит неудобно, ни один из них не двигается. "Чертов ублюдок", - выдыхает Мицуя. "Как ты так повзрослел, пока я не смотрел, сопляк? Ударился головой в драке?" Смех Чифую оседает на рубашке Митсуи. "Наверное". Такое ощущение, что Такемичи не должен смотреть на это. Эти ребята знают друг друга годами, а Такемичи даже месяц не был официальной частью Томана. Он не имеет права грустить и оплакивать Баджи, не тогда, когда он знал, что произойдет, и не мог остановить это. И теперь он никогда не сможет остановить происходящее, потому что, как сказал Чифую, это все еще продолжается в его голове. Баджи все еще истекает кровью на бетоне, его улыбка стала острой, а Такемити не может ничего с этим поделать. Какой смысл путешествовать во времени, если он не может ничего исправить? Какой смысл в... "Такемичи". Так его зовут. Чифую разговаривает с ним. И судя по голосу, пытается уже некоторое время. Такемичи моргает. Чифую смотрит на него только одним глазом, половина его лица по-прежнему прижата к груди Мицуи, но он сдвинулся достаточно, чтобы его левая сторона осталась открытой. Его рука раскрыта в широком, приглашающем жесте. Такемити почти таращится на него. "Э-э", - говорит он, красноречиво, как всегда. "А?" Чифую закатывает глаза. "Боже мой, прекрати чудить. Что с тобой не так? Тебя что, никогда раньше не обнимали?" Не глядя на него, Мицуя тоже раскрывает правую руку. " Давай, блядь, Такемичи. Это приказ твоего капитана". Это очень корявое, очень слезливое, очень неудобное объятие. Мицуя приседает, Чифую сидит, а Такемичи зажат между ними, он значительно меньше и худее обоих; его руки обхватывают их талии, а двое других держатся друг за друга одной рукой, и каждый кладет руку на спину Такемичи. Это самое теплое, что было с тех пор, как он видел смерть Баджи. Он не замечал, насколько ему было холодно, но, конечно, холодно - на нем рубашка с короткими рукавами и слегка влажные волосы в ветреную ноябрьскую ночь. Он замерз. Всхлип подкатывает к его горлу. Потом еще один, и еще. Мицуя крепче прижимает его к себе, и Такемити обмякает. Чифую следует его примеру. Он плачет до тех пор, пока не чувствует себя опустошенным. У него еще осталось удивительно много слез, думает он, немного истерично, учитывая все те вопли, которые он устроил во время боя. Но Чифую все равно побеждает его. К тому времени, когда Такемичи удается взять себя в руки, Чифую уже не издает тех душераздирающих рыданий, которые заставляли Такемичи плакать еще сильнее, но он все еще тихонько сопит, потной рукой вцепившись в рубашку Такемичи. Вслепую, Такемичи отрывает руку от Чифую и тянется к нему, чтобы сжать. Чифую сжимает ее в ответ. Проходит несколько минут или несколько часов, но когда Мицуя отстраняется, на его лице остаются следы слез. Он кладет руки на головы Чифую и Такемичи. Этот жест настолько нежен, что Такемичи едва не плачет снова. Мицуя долго и пристально смотрит на Чифую, затем поворачивается, чтобы встретить взгляд Такемичи. В этот раз Такемичи даже не волнует, что в этом взгляде. Есть только Мицуя, и Такемичи очень, очень повезло, что он у них есть. "Вы двое", - начинает Мицуя, голос грубый. Он прочищает горло и начинает снова. "Вы двое хорошо справились". Чифую издает измученный звук. Его лицо покрыто пятнами, и он пытается спрятать их руками, но потом вспоминает, что одну из них все еще держит Такемичи, и он походу не собирается отпускать его в ближайшее время. Чифую довольствуется тем, что трет рукой глаз. Мицуя продолжает. "Все, что произошло сегодня, было невозможно. Смерть Баджи не должна была произойти, но это случилось. Я собираюсь сказать это, я собираюсь сказать это только один раз". Его тон - тот самый, который он использует, когда раздает указания второму подразделению. "Вы можете жалеть, что Баджи не пришел к вам. Вы можете жалеть, что он сражался в одиночку. Но он был слишком занят, и выбор, который он сделал, зависит только от него, а не от того, что мог бы сделать кто-то из вас. Скажите мне, что вы понимаете". "Я понимаю", - шепчет Такемичи. Чифую фыркает. "Я понимаю". "То, что вы двое сделали, - продолжает Мицуя, - это тоже имеет значение. Все имеет значение. Что кто-то занимает позицию, делает шаг вперед, предлагает руку, идет первым, или последним, играет в игру честно". Он одаривает их улыбкой. "Я не могу представить себе лучших людей, которые были на стороне Баджи в конце концов". Эти слова того, кто знал Баджи маленьким ребенком, почти разрывают тонкую цепь эмоций Такемичи. Он снова всхлипывает, сжимая свободной рукой руку Мицуи. "Это чертовски хреново", - задыхается он. "Боже, это должно быть - для тебя - ты знал его так долго..." Мицуя взъерошивает ему волосы. "Заткнись, Такемичи", - говорит он, но голос его звучит ласково. "Не нужно сравнивать плохие вещи с худшими". Проходит много времени, прежде чем они оправляются от этого раунда слез. Когда это происходит, шум города стихает почти до нуля, а охранник, который настороженно наблюдал за ними в течение последнего часа, наконец, набирается смелости подойти к ним и сказать, что парк Арисугава скоро закроется, и им очень, очень нужно уйти. Они уходят. За пределы парка и препятствуют ветру. Чифую перестает дрожать, как только они выходят на тротуар, но вид у него все равно немного несчастный. "Итак, - говорит он с паузой. Он поднимает руку, как бы махая. "Это... спокойной ночи?" Это прозвучало как вопрос. Мицуя пожимает плечами, тоже колеблясь, и в этот момент Такемичи говорит: "Ребята, вам нужно домой?". Мицуя моргает. "У мамы сегодня выходной", - говорит он с любопытством в голосе. "Она слышала, что случилось, так что..." Такемичи выжидающе смотрит на Чифую. "Ну," - отвечает Чифую, - "не особо." Такемити кивает сам себе. Затем он вытирает остатки слез с лица, поправляет волосы, чтобы они больше не падали на глаза, и делает глубокий вдох. " Тогда пойдемте ко мне", - говорит он, - " я приготовлю нам что-нибудь теплое поесть". На секунду они оба выглядят ошеломленными. Смотрят друг на друга, потом на Такемичи, потом снова друг на друга. Улыбка, которая появляется на лице Чифую, - маленькая, хрупкая. "Да", - тихо говорит он. "Хороший ход, партнер". Позже, сидя вокруг котацу у Такемичи, Чифую отодвигает от себя пустую миску с кацудоном, делает глубокий вдох и говорит: " Давайте я расскажу вам историю о призраке". И Такемичи, и Мицуя замолкают. Они делились рецептами, поскольку еда Такемичи была не так уж плоха, а сестры Мицуи требовали разнообразия в меню. Мгновенное понимание в широких, глупых глазах Такемичи чуть не заставило Чифую снова разреветься, как сопливый ребенок. "Это страшно?" спрашивает Такемичи, голос настолько тихий, что почти шепот. "Нет", - отвечает Чифую, его губы кривятся в полуухмылке, - "но немного грустно". Он делает глубокий вдох. Затем говорит. (Заметки о недавно умершем Бадзи Кейсуке, со слов одного Мацуно Чифую: Представьте себе следующее. Ты останавливаешь мотоцикл. Кто-то ждет. Ты собираешься умереть на руках у своего лучшего друга. И ты подыгрываешь ему, потому что это смешно, потому что ты это запомнил, это все, что ты знаешь. Он говорит фразы, которые поддерживают все это: Пейонг якисоба? Я принесу тебе немного. Мы разделим, да? Конечно, разделим. После того, как все закончится, мы пойдем и купим. Все подыгрывают. Это последнее, что ты когда-либо услышишь. Это первое, о чем он будет думать, когда откроет глаза утром. Вы вдвоем будете ехать на байке в центр города - ты впереди, он сзади, и он будет стараться не говорить тебе, что любит тебя, и будет пытаться подавить это чувство, а ты будешь брать его за руку, пока будешь ждать своей очереди откусить кусочек еды. Он позволит тебе. Возможно, мир закончится здесь: шум города, смех, когда вы рисуете пятна соуса на щеках друг друга, съедая последний сладкий кусочек. Возможно, он закончится здесь, потому что это более добрый конец, чем тот, что был у вас, и он будет знать это лучше, чем кто-либо другой. Он также будет знать, что это то, чего ты хотел бы, и слова "хотел бы" будут самыми приятными на его языке до конца времен. Ведь он обещал тебе вечность).