Ночь, изменившая две жизни

Эмма идет домой, хотя каждая ее частичка умоляет вернуться. Она поднимается по лестничным пролетам в комнату, которую даже не называет своей собственной. Ложится и смотрит на потолок, на его трещины и паутину в дальнем углу. Велик риск проснуться и обнаружить, что эта ночь была лишь сном. И она просто не спит. Не в силах сомкнуть глаз. Слишком возбужденная, она встает и надевает один свитер, потом второй. И даже так она не может избавиться от холода, внезапно охватившего ее сердце. Она сидит на кухне, пьет горячее какао и улыбается, вспоминая отвратительный чай Реджины, и сразу же становится теплее на сердце. Руки сами тянутся к бумажнику. Она извлекает из него потертый лист бумаги. Теперь она держит его в руке и решается наконец-то позвонить. — Алло? — голос, которого она не слышала много лет, голос, который, как ей казалось, она забыла. У Эммы горло как будто в тисках. Снова «Алло?» Эмма кашляет, прочищает горло, набирается храбрости. Протирает рукой лицо и говорит. — Дэвид. Привет. — Эмма! Всего два слова и он ее узнал. От его радостного голоса тепло пробегает по телу, разрушая оковы липкого тяжёлого страха. — Эмма, — снова говорит он, — я так рад, что ты позвонила. Эмма встретила Дэвида много лет назад. Они учились в пожарной академии, позже работали в одной пожарной части. Они легко завязали дружбу. Часто проводили вечера за просмотром бейсбольных или футбольных матчей. Дэвид был сыном начальника пожарной станции. Правда отец Дэвида Эмму не выносил, еле терпел и все из-за дружбы с сыном. И при первой же оплошности с нескрываемой радостью Эмму выгнал. Даже не попытавшись установить истину. Она ушла. Достойную работу она так и не нашла. И все это время перебивались случайными заработками. Но Дэвид был хорошим человеком, хорошим другом, и он видел ее настоящую, видел слезы в ее глазах. И знал, что это ее призвание — спасать других, даже ценой собственной жизни. — Если ты когда-нибудь передумаешь, — сказал он, — звони. Когда она оставляла ключи от дверей пожарной части, он вложил ей в ладонь клочок бумаги. «В любое время, Эмма. Через годы или завтра. Просто позвони». Но каждая клеточка Эммы, каждый грамм ее существа велели ей бежать. Это единственный способ борьбы которому она была хорошо обучена ещё с детства и не знала другого. Предложение всегда имели последствие, и цена была слишком высокой, чтобы платить. Поэтому она сбежала и возненавидела себя за это. Убежала и еще больше возненавидела этот мир. Годы, потраченные на бегство. А потом однажды ночью. Ступеньки незнакомого особняка, её окровавленные кулаки и стекло в щеке. И Реджина… Клочок бумаги все еще в ее бумажнике, ждет своей участи. И она позвонила. В тот же день Эмма едет в соседний город на автобусе, и Дэвид приветствует ее с очаровательной улыбкой и лёгким похлопыванием по плечу. А еще он предлагает вернуться в пожарную часть, где он теперь капитан. У нее появилась призрачная надежда на стабильную работу и лучшую жизнь. Возможно, что в ее жизни вновь появится Кто-то, с кем можно поговорить обо всем и ни о чем. Работа сложная, но прилично оплачиваемая. И это то чем хотела Эмма заниматься всегда. Укрощать огонь и спасать жизни. И она соглашается. Он заключает ее в объятие. Первое за слишком долгое время, первое, которое произошло без ожиданий или условий. Ее невидимая скорлупа раскололась под мягким весом его рук, заботливо обнимающих ее. Она с головой уходит в работу. Проходят месяцы. Ее тело измотанное, порой все ещё покрыто синяками, ссадинами, но уже не болит. Она больше не вздрагивает от постоянной борьбы и прекращает попытки убежать. А по ночам ей снится Реджина. Ее взгляд, проникающий под кожу. Ощущение теплых заботливых рук на ее израненным лице, и теплые ладони на губах… Близится новый год. И Дэвид приглашает Эмму на вечеринку в честь нового года. *** Реджина сидит за кухонным столом с давно остывшей чашкой чая в руке. — Что ты делаешь? Ты не пьешь чай, — говорит Робин, спускаясь по лестнице, посмеиваясь, как будто это смешно, как будто он ее знает. — Робин, — говорит она, прежде чем потерять самообладание, прежде чем сердце ее подведет. Губы Эммы, все еще теплые на ее ладонях. Она это помнит. — Робин, нам нужно поговорить. Разговор складывается отвратительно. Слезы Реджины. Смех Робина, быстро переходящий в замешательство, и перетекающий в гнев. Когда она говорит, ее голос дрожит. Как только слова произнесены, они эхом отражаются от стен и кажется не смолкают вовсе. Они текут бурным потоком, руша искусственные преграды, и смывают все на своем пути. Дорога очищена для чего-то другого. На следующий день Робин съезжает. А ее мать в диком замешательстве, потому что больше не может на нее повлиять, переубедить. Мать больше не имеет над ней власти и Робин тоже. Реджина сначала остаётся одна в своем особняке. И сразу же она понимает, что ей лучше быть одной, чем с … Но дом слишком огромен для нее одной. Она ищет новый, поменьше, и вскоре находит в пригороде, уютный домик с небольшим садом и зелёной лужайкой перед домом. И с огромной радостью покупает этот дом. Одна в новом месте, и все иначе. Приходит понимание того, что лучше быть одной, чем среди тех кто не знал ее настоящую. Кто улыбался ей и обнимал, но не ее, а ту версию, которую они слепили для себя самих. Она находит работу. Ту к которой лежит душа. Она преподаватель музыки. У нее появляется новый друг. Ее собственный друг, а не Робина или ее матери. Мэри Маргарет, работает в классе по соседству. Она учитель начальных классов, с добрыми глазами и огромным сердцем. Именно от нее приходит приглашение на вечеринку по поводу встречи нового года. Приглашение Реджина принимает. Реджина предпочла бы остаться дома. Предпочла бы выпить бокал вина и залезть в кровать в десять. Спать, как зомби, и пусть новый год наступит без свидетелей. Но ее дерзкая часть, часть, которая все еще злится на время, часть, которая уже потеряла слишком много. Эта частичка, которая все упустила, которой все еще не хватает всего, решила прийти. И вот она, у дверей Мэри Маргарет в канун Нового года, когда на улице сыплет снег, и холод пронзает до костей. И колготки, которые она надела по какой-то непонятной ей причине, совсем не спасают от лютого мороза. Раньше она бы почувствовала руки Робина, обнимающие ее. Вес, который она не просила, не хотела. Словно броня, которую она позволила на себя надеть, за которой не могли ее видеть такой, какая она есть на самом деле. Теперь же на этом месте другой вес. Бремя одиночества. Возможность чего-то ещё… Она поворачивает ручку. Комната переполнена. Когда-нибудь, говорит она себе. Когда-нибудь она будет чувствовать себя комфортно в такой комнате. Когда-нибудь она построит свой собственный пузырь и наполнит его знакомыми лицами и приятными людьми. Но пока Мэри Маргарет нигде не видно, и Реджина раздевается у входной двери. Руки пустые и она слишком нервничает по этому поводу. Неудобное положение, и она направляется к длинному столу с закусками. По крайней мере, тарелка — это то, за что можно цепляться, и этого оправдания хватит на какое-то время. Она продолжает свой путь, видя отголоски привычной еды и экспериментальной кухни, которую Мэри Маргарет иногда приносит в школу. — Чизкейк, Древняя Греция потрясающий. Обязательно попробуйте, — слышит она этот знакомый голос из ночных снов. Реджина поворачивается, дыхание замирает и губы расплываются улыбка. Эмма здесь, в полуметре от нее. Реджина окунается в воспоминания и кубарем катится назад через месяцы, кувыркается к порогу посреди ночи, к поцелую в ладонь, к твердым рукам, успокаивающим ее собственные. В глаза, которые видели, в глаза, которые смотрят на нее сейчас, ожидая. — Эмма! Реджина едва сдерживает себя, чтобы не броситься в ничего не подозревающие руки Эммы. — Реджина. — Эмма выдыхает, и на ее лице расплывается широкая ухмылка, которая ей очень идет. Реджина почти просит повторить ее имя снова. Еще раз, еще раз, чтобы она могла это запомнить.