Ночь, изменившая две жизни

Эмма подставляет окровавленные руки под струю теплой воды, уничтожая последствия кровавого боя. Затем смывает засохшую кровь с лица. Вода лениво стекает в канализацию, разбавленная розовым цветом засохшей крови. Эмма то и дело сплевывает капли грязной воды стекающие с губ и подбородка. Когда стекающая по лицу вода становится достаточно чистой, Эмма закрывает кран, посмеиваясь, когда Реджина предлагает ей чистое белое полотенце. — Нет, спасибо. Я ни хочу это запачкать, — говорит Эмма, глядя на белое полотенце в руках Реджины, она натягивает рубашку, и вытирает ею лицо, несмотря на негодующий взгляд Реджины. Грим из крови и грязи исчезает, оставляя после себя рассеченную губу, и потрясающий синяк под глазом, расцветающий ярко-фиолетовым цветом на переносице. Рана на одной щеке слегка кровоточит, розовая по краям от обильного мытья и трения. Эмма промокает ее краем рубашки, оголяя при этом нижнюю часть живота. Реджина смотрит на живот Эммы и гонит непрошеные мысли. Убеждая себя, что им совсем не место и не время. Реджина переводит взгляд с обнаженной кожи живота на порез, теперь снова активно кровоточащий. На какой-то головокружительный момент у нее возникает желание протянуть руку и провести по нему большим пальцем. Провести подушечкой пальца от щеки до губы, наклониться и успокоить его лёгким касанием. Она вздрагивает при этой мысли и кладет тяжелую ладонь на столешницу, чтобы хоть немного привести мысли в нужное русло. (Бросает беглый взгляд в окно, где звёзды, как ей кажется, посмеиваются над ней.) И снова смотрит на рану Эммы. — Ужасно выглядит? — спрашивает Эмма. Она поднимает одну руку, чтобы осторожно провести по порезу, вздрагивая, когда касается поврежденной кожи, -Ты смотришь… Реджина качает головой. Эмма улыбается ей, нахмурив брови. — Присядь, — умудряется все же произнести Реджина, неопределенно указывая на стул. — Я сделаю чай и найду аптечку. Спустя мгновение она вспоминает, что аптечка находится наверху, в ванной комнате. От идеи подняться наверх она мгновенно отказывается. Вместо этого Реджина копается в ящике на кухне и находит несколько старых пластырей, чистую тряпку и бутылку антисептика под раковиной. Оставшегося там пару дней тому назад после неудачной схватки с морковкой. Она также находит чайник, подарок на помолвку от матери, спрятанный за стеклянными банками для круп. Она находит на верхней полке и коробку с чайными пакетиками, что-то неопределенное, то что она купила совершенно случайно и быстро пожалела о покупке. Затем ставит чайник на плиту. Тряпку смачивает в антисептике, затем смачивает и поврежденную кожу. Эмма вздрагивает. И Реджина отдергивает руку. -Так что случилось? — спрашивает Реджина, потому что, если она не начнет говорить, ее пальцы будут говорить за нее. И это слишком, слишком много для понимания в этот час. С губ Эммы слетает ироничный смех. Но она поднимает голову, прежде чем начинает говорить. Затем поднимает глаза и находит Реджину, пристально наблюдающую за ней. Ее слушают, даже когда ещё слушать то и нечего. И вот, неожиданно, история выливается из нее в развернутой форме. — Случилось вот что: Бар, как и любой другой. Слишком много людей, слишком громкая музыка, слишком много шума. Какой-то мужик, положил руки на меня, но я не давала согласия, — Эмма тяжело вздыхает, усталая до мозга костей, слишком измотанная. — Его руки блуждали по моему телу, пока мое колено не нашло его нос, а его кулак мое лицо. Затем звон разбитого стекла. И острая боль в щеке. Вой сирены. И я убежала. Она рассказывает это, морщась, когда антисептик просачивается из хлопка в травмированную плоть на щеке. Реджина вздрагивает каждый раз и морщится, когда Эмма чуть вздрагивает от болезненных прикосновений. Разделяет ее боль. Когда Эмма заканчивает свой рассказ, то рискует и встречается глазами с Реджиной. В них нет жалости, затуманивающей воздух, нет покачивания головой, нет тревоги, потрясения или удивления. Просто разделенная боль. История, знакомая этим глазам, уже прочувствованная, прожитая. У нее перехватывает дыхание, понимание, которое она находит. Чайник начинает закипать, разрушая идеальное пространство между ними. Вонзаясь под кожу раздражающим звуком свистка. Реджина спешит к плите, снимает чайник с горелки и открывает носик, чтобы заглушить вой, ее дыхание замирает где-то в груди. Она оборачивается. -Мне пора, — мягко говорит Эмма в тишине. — Я не хочу доставлять тебе неприятности. -Нет! — Слишком быстро даёт ответ Реджина, упираясь обеими руками в край плиты. (Попробуй еще раз, теперь помедленнее). — Нет. Останься. Всего на одну чашку чая. Она несмело улыбается через плечо. У Реджины дрожат руки, когда она открывает дверцу шкафа и берет две кружки, одну, затем вторую. Они стучат о стойку, когда она их ставит. Чайник слишком тяжелый для ее рук в таком состоянии, но не настолько тяжел, чтобы не удерживать его. Он угрожающе плещется, пар вылетает из носика, чтобы ошпарить ее. — Разреши. Эмма уже рядом с ней, кладёт руки поверх рук Реджины, чтобы успокоить её. И Реджина забывает как дышать. Она оставляет чайник. Отходит назад, дальше, чем ей хотелось бы, потому что ее сердце полностью сбилось с ритма, и она опасается, что издаваемый ее сердцем гул будет услышан. Эмма берет коробку с чайными пакетиками и скептически осматривает ее. — Господи, — бормочет она, фыркая, драматично гримасничая. В основном, чтобы заставить Реджину хоть немного улыбнуться, и ещё потому, что травяной чай с малиново-апельсиновым вкусом — то ещё сочетание. Реджина наблюдает за уверенными действиями Эммы. Пакетик в каждой кружке. Вода налита до краев. Кружка горячая, дымящаяся, но крепкие руки уверенно делают несложные махинации. Странно, как этот момент может длиться вечно. Странно, эта легкая домашняя жизнь с совершенно незнакомым человеком. Намного проще, чем с… — О чем задумалась, Реджина? Глаза Реджины сосредотачиваются с головокружительной скоростью. Эмма, прислонившись к стойке, с любопытством ждёт ответа. Реджина качает головой, пытаясь освободить ее от опасных мыслей, снова поселяющихся в ее голове. Эмма смотрит на нее с интересом и весёлыми смешинками в глазах, подносит кружку к Реджине, а затем к ее губам. Она слегка улыбается своей травмированной улыбкой, ожидая, когда Реджина встретится с ней глазами, когда улыбка появится и на лице Реджины, которое слишком быстро побледнело. — Это, кстати, отвратительно. Абсолютное преступление, Реджина, пить это. Беззаконие, если называть это чаем. Это следует выбросить на помойку. Реджина одаривает ее улыбкой, испытывая облегчение по этому поводу. Она полностью согласна с Эммой. Они пьют в тишине, прислонившись к стойке, каждая слишком беспокойная, слишком взвинченная, чтобы усесться на стул. Реджина обнаруживает, что медленно прихлебывает, наслаждается чаем, каким бы ужасным он ни был, чтобы скоротать отведенное им время. Хотя ей не о чем волноваться, пока что нет. Эмма наливает им обоим вторую чашку, когда заканчивается первая. Реджина вспоминает о печеньках, приготовленных ещё вчера, ставит и их на стол. Все, что угодно, чтобы растянуть время, все, чтобы отложить утро. Часы текут, неумолимые. Эмма смотрит в свою чашку, медленно и задумчиво взбивая последние остатки чая. Она шепчет в тишине. — Вы когда-нибудь уставали от постоянной борьбы? Вы когда-нибудь были чертовски уставшими и истощеными так, что не знали хватит ли нанести ответный удар этому чертовому миру, подминающему все на своем пути? У Реджины внезапно перехватывает дыхание. — Господи, я так устала, — говорит Эмма. Реджина тяжело сглатывает. Губы превращаются в тонкую линию. Брови хмурятся. И ей хочется одного, подойти к этой молодой женщине и обнять ее. Подарить толику спокойствия и уверенности в собственных силах. Эмма улыбается грустно и тяжело.  — Извини. Это было хорошо. У меня не так много таких моментов. Тихих, спокойных. Спасибо, что пригласили меня на чашку ужасного чая. Реджина кивает и подобие улыбки появляется на ее красивом и чуть уставшем лице. Ее живот сильно сжимается, легкие начинают сокращаться в груди. — Что ж, — говорит Эмма, пропуская руку сквозь белокурые кудри, тело не готово к следующему бою. — Мне нужно идти, а тебе стоит немного поспать. Эта идея напрягает Реджину. Ей не хочется возвращаться на верх, ложиться в одну кровать с Робином. Идти по жизни, которая была построена вокруг нее, но не ею. К той жизни, с которой она никогда не боролась, и даже не осознавала этого. К жизни от которой она убегала каждую ночь. Реджина почти смеется над абсурдностью всего происходящего. Слова отчаянно вылетают из ее дрожащего горла. -Я знаю каково это. Эмма бросает на нее взгляд и попадает в омут с головой. Она тонет в нем без остатка. — Я знаю, каково это, — говорит Реджина, — когда тебя разрывают на части и снова собирают по кусочкам, но это уже не ты, а кто-то другой. Когда загоняют в угол, и тяжесть всего мира давит на плечи, и пытается раздавить. И ты задаешься вопросом: Интересно, достаточно ли у меня сил осталось, чтобы когда-либо снова стать собой? Достаточно ли чтобы даже вспомнить, кем бы вы могли быть, если бы у вас … если бы мир не … Эмма закрывает глаза, и боль отражается на ее лице. Реджина наблюдает за дыханием Эммы, за ее поднимающейся и опускающейся грудью. — Эмма, — шепчет Реджина. Эмма встречает ее глаза, задерживая свой взгляд на ней. Ее лицо, картина разбитого сердца, идеальное зеркало самой Реджины. Часы продолжают идти. -Почти утро, — говорит Эмма после долгой паузы. Жалко ломать такой момент. Жалко смотреть, как он разбивается. Поэтому она мягко произносит слова, вкладывая в них все, что у нее есть, чтобы хоть немного удержать этот момент. Она отталкивается от стойки, ее тело движется слишком медленно, сказываются образующиеся где-то под кожей синяки. Кружку аккуратно Эмма ставит в раковину. И руки тяжело опускаются на край холодной металлической раковины. Шаги раздаются в тишине. Вторая кружка опускается рядом. Руки обвивают ее талию, и ее ладони ложатся на холодные ладони Реджины. Реджина прижимается лбом к задней части шеи Эммы, затем наклоняет подбородок, чтобы прижать губы к тому же месту. Кто-то вздрагивает, грань между ними слишком размыта, чтобы сказать кто. Медленно Эмма поворачивается в руках Реджины. В этот момент стены между ними тонкие и прозрачные. Эмма поднимает руку, обнимает изгиб подбородка Реджины, гладит большим пальцем ее нижнюю губу. Глаза Реджины опускаются к губам, снова к глазам, глядя на порез на ее щеке. Снова в глаза. — Почти утро, — снова говорит Эмма, и Реджина кивает. Два сердца мягко бьются в ночи. Эмма убирает руку со щеки Реджины. На двух лицах появляется мягкая, но ломанная улыбка. Она ловит руки Реджины, поднимает их к губам, чтобы поцеловать одну ладонь, затем другую. Глаза Реджины закрываются, чтобы хоть на мгновение ничего не знать и не чувствовать, кроме прижатых губ к ладони. Они идут к входной двери, держась за руки. Поворот ручки. Эмма уходит. И ночь закончилась. Когда входная дверь щелкает, наверху звенит будильник. Совершенно ненужное суровое напоминание о грядущем дне. Только тогда когда Реджина моет кружки в раковине и убирает чайник, только когда она укладывает антисептик и выбрасывает тряпку, только когда она стирает последние обрывки улик, что ночь существовала, что Эмма существовала, только тогда Реджина понимает, что ее трясет. И все ее тело противится наступлению нового дня. Сегодня она заглянула в темный угол своей души, в тот, в который всегда боялась заглянуть хоть одним глазком, не готовая к тому, что она там увидит. А теперь солнце встает, и она не может ничего не видеть. Сегодня для нее все изменилось. Пройдет несколько месяцев, прежде чем их пути снова пересекутся.