Hell's empty and all the devils are here

Вязкая морось вуалью повисает в свежем, будто ментоловом воздухе. Неоновая вывеска маленькой заправки монотонно гудит и помаргивает, и от этого её яркие огни пляшут и бликуют в зеркальной глади луж на старой стоянке. Тонкая наледь с легким хрустом ломается под подошвами ботинок. Мужчине, который спешит от ночного магазинчика по направлению к припаркованному «Шевроле», нравится этот звук, и он даже по-мальчишески сворачивает с намеченного маршрута, чтобы разбить еще одну бледную корочку ледяного налета. Именно в этот момент на трассе с визгом тормозит автомобиль. — Отпусти меня, козел! — тонкий крик лишь на мгновение опережает саму девушку, которая буквально вываливается из темно-синего пикапа на трассу. Она неловко покачивается и едва успевает дернуть свой багаж, прежде чем автомобиль также резко срывается с места. — Ублюдок! — кричит ему вслед и вскидывает вверх руки с демонстративно оттопыренными средними пальцами. Хватает с земли сумку — мужчине наконец-то удается понять, что это чехол для гитары — накидывает ремень на плечо и оглядывается. Замечает пристальный интерес и с какой-то истеричной жизнерадостностью выдает в сторону наблюдателя: — Я родилась с недостаточным количеством средних пальцев… Видя его недоумение прыскает смехом и продолжает: — Мэрилин Мэнсон, если что. Ничего не поясняя, направляется к молчащему мужчине, и ему удается разглядеть её лучше. Совсем молоденькая, лет семнадцати — не больше; тонкая как тростинка; медные волосы собраны в два неряшливых пучка на макушке; на шее чокер — странная мода, ему непонятная, но будоражит, так и тянет на поводок посадить; розовая шуба из искусственного меха, под ней обрезанная майка с логотипом какой-то рок-группы (может всё того же Мэнсона), джинсовая мини-юбка; тяжелые ботинки и потрепанный чехол с гитарой. Завершают образ культовые и уже китчевые очки в форме сердечек в красной оправе. Ло-ли-та. Грех мой, душа моя и далее по тексту. Они будто стали обязательным атрибутом для каждой девчонки, что устроила побег из дома в ночь в погоне за свободой, славой или кайфом. Таких мужчина перевидал немало, таких же наивных, тоненьких и трогательных, совершенно с творчеством Набокова незнакомых. Она останавливается совсем рядом и доверительно бросает: — Обещал докинуть до Портленда, а сам полез под юбку. Я так ему и сказала: «Не про твою честь, дядя». Козел… — Действительно. Абсолютный. — Голос у мужчины хриплый, отрывистый, как будто он молчал слишком долго. Девушка согласно кивает и начинает обшаривать карманы сначала шубы, а потом мини-юбки, широко распахивая длинные полы. Мужчина переводит взгляд на впалый живот с колечком пирсинга в пупке, отстраненно отмечает, что одета его новая знакомая совершенно не по погоде. Она наконец-то запахивает шубу и зябко ежится. — Вот, черт, похоже сигареты где-то обронила. Мужчина молча вытаскивает сигарету из пачки и протягивает ей, а затем подносит зажигалку, бережно закрывая пламя ладонью. Рыжий лепесток бликует в таких же черных, как лужи на асфальте, стеклах очков. — Спасибо, мистер… Мужчина невольно улыбается этому обращению и убирает пачку в карман, не притронувшись, а девушка продолжает: — … Я знала, что добрых людей в мире больше, чем уродов, вроде этого на пикапе. — Давно ты так…? — вместо окончания фразы мужчина передергивает плечами, будто бы пытается не обидеть или длинные речи для него непривычны. — Бродяжничаю? Давненько. Родители умерли, поменяла кучу приемных семей… Обычная слезливая история. Так начинаются сухие криминальные сводки… Или комиксы про супергероев. — Она совсем невесело усмехается и выдыхает дым в ночное небо. — А это? — он кивает за её спину, откуда выглядывает гриф гитары в чехле. — Я бас-гитаристка и, говорят, что талантливая. При том не только те, кто хочет меня трахнуть. — Спешно добавляет, будто это действительно веский аргумент в пользу её мастерства. Мужчина хмыкает и спрашивает снова: — Так значит, Портленд? — Родина гранжа, мистер! — она подтягивает ремень от чехла на плече. Тонкие пальцы бледные аж до синевы унизаны десятком дешевых колец, а на ногтях сбитый черный лак. — Слушай… — Он откашливается. — Кстати, а как тебя зовут? — Офелия. Но друзья зовут — Фел. — Офелия. Необычное имя… — он будто его смакует и катает на языке. — Да, родители были большими поклонниками Шекспира. Настолько большими, что я ощущаю, будто с Уиллом и сама знакома. — Она беззаботно хихикает. — Так вот, Фел, я еду в Сиэтл, могу и докинуть до Портленда. Настаивать не буду, просто предлагаю. Дорога второстепенная и тут редко ездят машины. Какой же из меня джентльмен, если я брошу девушку, тем более такую юную, в ночи, холоде и одиночестве? — он улыбается открыто и разводит руками. — Так, что тебе решать — бросить ли меня на съедение мукам совести… Хотя, если ты сомневаешься, можем поступить так. Я оставлю тебе свой номер телефона, и ты мне позвонишь, если что-то понадобится, может смогу помочь, или хотя бы кинешь смс, как доберешься. Есть, где записать? — А вы точно не маньяк, мистер? — Офелия задает этот вопрос с наигранным недоверием. — Точно! — мужчина вскидывает вверх руки с открытыми ладонями. Доказательство абсолютной безоружности и самых мирных намерений. — Маньяк бы ответил так же, — тянет в притворной задумчивости, бросает истлевшую сигарету куда-то в ночную тьму за их спины, ведь рядом заправка. — Была — ни была. Прошу учесть, у меня при себе гитара, и это вполне себе ударный инструмент. Она направляется прямиком к «Шевроле» — единственная машина на парковке, угадать не сложно. Мужчина медлит секунду и следует за ней. Мотор мягко урчит на холостом. Нагретый салон пахнет дорогой кожей и лишь слегка табаком. — Тепло, — она удобно устраивается на пассажирском сидении, стягивает шубу с плеч и тянет тонкие руки к печке. Гитару предварительно устроили на заднем сидении. Он садится за руль и медленно трогается с места, выруливая на дорогу. Первые минуты едут молча. Офелия глаз отвести не может от монотонно бегущей ленты ночного леса за окном. Он видит её краем глаза — откинутая на спинку сидения голова; тонкая беззащитная шея. Она пахнет, как и положено бедовому подростку — дешевым табаком и едкими химическими конфетами. Руки спокойно сложены на коленях, а очки все ещё на месте. Возможно, она на «молли», не хочет светить совиными зрачками перед случайным попутчиком. Да ему так даже больше нравится. — Можно радио? — она внезапно прерывает это напряженное молчание и тянется к кнопке включения, не дожидаясь разрешения. А он делает то же самое. Их руки встречаются. — Мистер, у вас холодные руки, ну и продрогли же вы на стоянке… Её пальцы тоже кажутся ледяными. Ещё бы, середина октября, а на ней топ и короткая юбка. — А это мое хобби, ночами караулить красивых девиц в беде и по-рыцарски их спасать от любых опасностей. — Он расслабленно улыбается. — По-вашему я красивая? — Вопрос неожиданный, неуместный, но ему не привыкать. Беглянки всегда хотят казаться смелее, чем они есть. Провокативней. Им кажется забавным смутить взрослого мужчину и поставить его в тупик. Он уже привычный к этим неумелым вызовам. — Дьявольски. — Единственное слово веско повисает между ними. Офелия довольно хмыкает и начинает крутить радио — слова ночных дикторов причудливо миксуются с белым шумом. Не находит ничего путного и останавливается на какой-то монотонно бренчащей гитаре. — А вы тоже очень даже ничего для взрослого. Явно лучше того старого козла. — Сообщает ему доверительно, повернувшись всем телом в сторону водителя и подобрав под себя одну ногу от чего юбка неприлично задирается. — Я бы так не сказал, но все равно спасибо, — он улыбается, не сводя глаз с темной дорожной ленты. — Слушай, я знаю, как быстро срезать до шоссе, это через лес, буквально в пяти минутах, но сэкономит прилично времени. Ты смотри, если боишься, то поедем по дороге, а то бы уже к рассвету я тебя доставил в Портленд. Офелия закусывает губу и наконец-то стягивает очки и вешает их одной дужкой за ворот футболки — и правда Мэнсон. Мужчина поворачивается к ней — зрачки гигантские и глаза кажутся почти черными, жирно обведены карандашом и щедро усыпаны глитером, будто серебристые слезы застыли на фарфоровых щеках. Она наконец-то открывает рот и с каким-то томным придыханием говорит: — Конечно, мистер, ведь так будет быстрее. Просить дважды не приходится. Автомобиль спускается с дороги по грунтовой тропе в сторону леса. Лапы вековых елей хлещут по стеклу, будто пытаются их остановить, направить в обратную сторону. «Шевроле» хищно скользит вглубь леса, и Офелия напряженно замирает рядом, будто даже дышать перестает. Машина наконец-то замирает. Свет фар упирается в густую тьму вокруг, освещает корявые стволы деревьев. Мужчина медленно поворачивается к застывшей девушке — интересно, что же она будет делать? Кричать и умолять или начнет сопротивляться, попытается открыть дверь и сбежать? Впрочем его устроят оба варианта. Не ожидает он только того, что столкнется с внимательным по-звериному взглядом в упор. Офелия задумчиво наматывает выбившуюся из прически прядь тонким пальцем и немигающе смотрит на него. В груди у мужчины почему-то неприятно начинает ворочаться тревога, радио давно потеряло волну и раздражает монотонным шуршанием. — И многим ты так помог, рыцарь? — Тон насмешливый и ровный. Она медленно чеканит слова. И с каждой буквой, сердце мужчины ускоряет бой, а во рту становится до рези сухо. — Так что ты будешь делать — кричать и умолять или попытаешься открыть дверь и бежать? — Офелия широко улыбается, и он наконец-то замечает, что у неё нечеловечески острые клыки. — Меня устроят оба варианта. — Что ты такое, твою м… — Он не успевает закончить. Всего за долю секунды она вцепляется ему в волосы, оттягивая голову назад и вспарывает горло, смыкая сильные челюсти. Крик захлебывается соленым и горячим потоком. Последнее, что он чувствует, как Офелия жадно — будто в страстном поцелуе — припадает губами к открытой ране. *** Офелия выбирается из леса в опустившихся сумерках. Она медленно пробирается через бурелом и почти на четвереньках взбирается на придорожную насыпь. Вертит головой по сторонам, определяя направление, поудобнее подтягивает ремень от гитарного чехла и направляется прочь. Позади раздается шуршание шин по гравию. Темно-синий пикап равняется с ней. — Удачная охота, Фел? Очко в твою пользу? — мужчина за рулём приветливо улыбается и убирает прядь длинных волос за ухо, в котором блестит тонкое золотое колечко. — Как и всегда, Уилл. Я и тебе принесла. — Она демонстрирует фляжку, которую прятала под полами шубы. Кидает гитару в открытый кузов и начинает обходить машину. — В такие моменты я почти не жалею, что выловил тебя тогда из реки… А в остальные жалею. — Помню-помню. «В монастырь, Офелия, в монастырь». Когда-то именно за такие шутки, я распустила слух, что тебя никогда не существовало и подкинула идею, что это Марло писал под псевдонимом. — Она мстительно громко хлопает дверцей машины, устраиваясь на пассажирском сидении. — Это ранило меня в самое сердце, — бормочет Уилл, выруливая с обочины. — Да, и ты впал в депрессию на полвека. Помним. — Офелия машинально продолжает, ставшую привычной за многие века перепалку. Склоняется к бардачку, достает потрепанную дорожную карту и маркер. Зубами стаскивает колпачок и ставит изящный красный крестик рядом с Портлендом. Бережно складывает карту и запихивает ее обратно, кидает на приборную панель очки-сердечки. — Невыносимая пошлость, но работает, как магнит для ублюдков, — Офелия со всхлипом блаженства потягивается. — О, женщины, вам имя вероломство, — с улыбкой произносит Уилл и тянет свободную руку к магнитоле. — Overneath the path of misery. «And all our yesterdays have lighted fools. The way to dusty death…» — хрипло стонет Мэнсон. Уилл шевелит ему в такт губами, самодовольно вторя собственным строкам из «Макбета». — И все-таки я не теряю актуальности. — В этом и заключается твоя гениальность, милый. — Офелия довольно и по-кошачьи щурится, откидываясь на сидении. Уилл прибавляет газ, и машина устремляется вперёд, как хищник почуявший свежую кровь. В новую ночь, в новую охоту.